Утрата

***

«Просыпайся». «Что? Кто это говорит? Зачем?» «Не задавай вопросы. Тебе всё расскажут». «Кто скажет?» «Просыпайся. Когда будешь слезать с кровати, не забудь, что ты ночевала дома. Значит, спишь на втором ярусе, не споткнись. Открывай глаза». «Кто это?» «Ты ей нужна». «Кому?» «Ей. Она будет говорить это себе. Просыпайся. И иди». «Куда?»

***

Проснуться после странного сна. С невероятным ощущением лёгкости, одновременно щемящей и почему-то на время притупленной боли… Ощущение, от которого хочется снова провалиться в сон и услышать знакомый голос. Почему я так подробно помню звуки этого дня? Родители тихо переговариваются на кухне. Младшая сестра двух лет отроду говорит на только ей понятном языке в спальне, громко звеня игрушками. Как бы давая понять, что не спит и готова встречать этот день. Кошка протяжно мяукает в коридоре. Не обязательно подпрыгивать на кровати и поворачивать голову в направлении звуков, чтобы понять одну простую вещь: всё как всегда. Но… Плохое предчувствие бьётся в горле соревнуясь с сердцем. Я резко подскакиваю на кровати и по ступенькам спускаюсь на пол зала. В прыжке изменяю положение тела и благополучно приземляюсь на коврик, чтобы не воспроизводить слишком громких звуков. Подкрадываюсь к выходу из комнаты, который граничит с кухней. — …через три дня будут похороны. Девочки отправили немного денег, но этого не хватит. Отправь мне на карту. Купить все необходимые продукты намного проще в городе. Я слушала, как мама говорит всё это таким будничным тоном, словно интересуется, какой именно майонез папа приобрёл в магазине. Мама, без единого намёка на дрогнувший голос, шмыганье или слёзы (пытаюсь вспомнить, когда в последний раз слышала такую… бодрость? Облегчённость?) говорит, не заботясь о том, что я могу это услышать. Словно почувствовав волну недоверия, родители оборачиваются вместе. Мама взглядами говорит папе, чтобы он вышел из кухни. Родитель ретируется. — Она умерла. Я опираюсь спиной на косяк, вот-вот готовлюсь упасть. Ногти с силой впиваются в ладони, оставляя белые отметины. Зубами по очереди прикусываю обе щеки изнутри. Я проснусь. Когда-нибудь обязательно проснусь. И не увижу. Не почувствую. Не вспомню. Пожалуйста. — В смысле? Мозг категорически отказывается это воспринимать. Не смотря на это, по телу с молниеносной скоростью разлетелась какая-то новая, незнакомая раннее боль. Боль, от которой становиться сложно дышать. Мозг сейчас взорвётся от выискивания подвоха в Тех-Самых-Слов-О-Которых-Нельзя-Говорить. Да, я видела, как на протяжении нескольких месяцев она умирала. Лёжа на диване в моей комнате (точнее, зале). Лёжа в больнице, где ей вводили курсы химио-терапии. Я не видела, но ещё она неделю умирала у тёти и пару недель продержалась в деревне. — Нет, — я категорически мотаю головой. Мама медленно подходит ближе (боится, что я убегу? Некуда.), странно скалясь. То, как она растягивает губы, изображая улыбку больше похоже на судороги. — Нет, — повторяю. Этого не может быть. — Ты поплачь. Поплачь, поплачь. Не стесняйся. Поплачь. Тебе легче будет. — Не правда, — твёрдо, глядя маме прямо в глаза. Она лжёт. Это ложь. Лжёт! Это не правда. Я хочу умереть вместе с тобой. Она жива, жива, жи-ва! Она верила в Бога. (Можно же назвать ношение крестика и пару икон дома — верой?) Всю осень и начало зимы вместо школы я была или с Ней в больнице, или с Ней дома, или кочевала по родственникам, или в церкви. Мама подсовывала мне в руку свечки говорила к каким иконам их нужно ставить. Я делала так, как она говорила, хотя до этого считала религию чем-то со мной не связанным. Запомнила, как нужно креститься. После того, как Она умерла, я сняла крестик и до сих пор его не ношу. Заходила в храм только один раз, когда мама нацепила мне на голову платок и силком повела, используя различные ругательства и не желая слушать мои протесты. Я не верю в Бога, сколько бы мать мне это не навязывала, мы всей семьёй столько дней просили помощи у Бога, а он не помог. Как вообще после такого можно верить? Плакать нечем. Нечем плакать и реветь, мама. Я не буду! Нечем. Совсем. — Нет! — Просто дайте мне умереть вместе с самым дорогим человеком на свете. Также мучительно, как она. Она сгребает меня в охапку, прижимает к себе и говорит что-то бесконечно длинное, но такое бесполезное. «Всё будет хорошо». «Успокойся». «Всё нормально». «Ты поплачь, тебе разу же легче станет». «Она будет говорить это себе.» Вы хоть раз чувствовали, как вам выворачивает внутренности? Такой вот своеобразный вариант «Мира Наизнанку». А я почему-то так не вовремя вспоминаю папу. Папу, который выбил уверенность в каждой минуте одной фразой. Ещё тогда, в октябре. «С таким диагнозом нет шанса выжить. С такой болезнью умирают. Вообще нет никакого шанса». Почему сейчас я вдруг про него вспомнила? Про папу, который молча вышел из кухни, даже не бросив на свою старшую дочь поддерживающего взгляда. Не удостоил кивка головы. Никакого доброго утра. Не то что доброго, даже обычного утра. Никакой поддержки, только бесконечные требования «уважать родителя» и зубрить учебник по математике. Чёрт с два ты добьёшься чего-то из того, что вечно от меня требуешь. Папа… я только один единственный раз в жизни видела, как бабушка плачет. Когда папа отказался покупать и везти цветы маме в роддом, накричал, что у него нет денег, да даже если бы были, он бы не стал тратить их на бессмысленный воздух. После этого каждый раз, когда он орёт, я чувствую себя уязвимой, потому что перед глазами появляются те два дня. Вот тогда вся жизнь перед глазами всё-таки пролетает. Несколькими месяцами раннее меня чуть не сбила машина. Но даже тогда «короткий просмотр главных кадров одиннадцати лет, на случай, если не очнусь на планете Земля» не было. И я снова вспоминаю её. Бабушку. Любимую бабушку. Ту, которая готовила лучшие блинчики, пирожки, булочки и всё-что-только-можно-и-нельзя-приготовить. Она готовила так, что я ела самый вкусный в мире ненавистный мне борщ. У неё ласковый голос. Которым она всегда заботливо говорит все свои реплики. Она никогда не ругается. Когда мне было семь, в деревне я распробовала аджику. Поливала ей всё. От супа с домашней лапшой до блинчиков. А потом, летом, после первого класса слегла в больницу с гастритом. Родители между собой часто переругивались. Кричали. Ещё ругались. Орали на меня и друг на друга. А потом… ругались с бабушкой. Когда в следующий раз я приехала в деревню, снова «воровала» аджику из холодильника, по-прежнему всё ей поливая. Дедушка заговорщически подмигивал, смеялся. Шёпотом предложил посыпать спагетти (после толстого слоя аджики) приправой «4 Перца». Бабушка неодобрительно покачала головой. Сказала, что Катя снова будет ругаться. Но разрешила. Хоть и ввела определённые ограничения. Когда мне было четыре-пять-шесть года/лет, на лето меня отвезли в деревню. Дедушка обучил меня игре в шашки, шахматы, нарды и карты. Чаще всего резались в подкидного и переводного дурака. С раннего детства я на деньги играла в «Девятку» и лото. А бабушка научила играть в «Ведьму» и «Перевёртыш». Теперь мне четырнадцать, а сестре — пять. Научила играть её во всё вышеперечисленное. Ульяна превосходно играет в нарды, а недавно обыграла меня в дурака. Как же я хочу, чтобы она это увидела. Я вспоминала ту, у которой руки пахнут деревенской водой и кремами. Ту, с которой мы вместе смотрели фильмы и сериалы. Ту, которой я на кухне вслух читала анекдоты на последней странице «Телесемь», пока она готовила обед. Ту, которая разрешала «поливочными» вечерами бегать босиком по траве с лейкой воды. Ту, которая отдавала ненужную посуду на растерзание песку с водой (играть в мой уличный домик). Ту, которая перечитала почти все детские детективы Екатерины Вильмонт из серии «Даша и КО» только потому, что я посоветовала. Вспоминала о той, которая всегда поддержит, обнимет, поможет и защитит. Думала о той бабушке, которая ещё сутки назад была жива. А сейчас мертва. Почему жизнь так жестока и несправедлива? Я вспоминаю всё это и всё-таки плачу. — Почему ты не взяла меня с собой попрощаться? — неожиданно для самой себя. Мама смотрит на меня так, будто я при гостях сморозила глупость, но она не может при всех меня отчитать. Оставляет лекцию о моём «ужасном поведении» на потом. И только через несколько лет я со слезами добиваюсь ответа. Я хотела, чтобы ты запомнила её живой.

***