за твоей спиной

      В сложных ситуациях люди часто говорят «утро вечера мудренее», однако это работает не всегда. Иногда утро становится временем осознания, когда пробуждение в новых красках открывает произошедшее и отторгает любые мысли о том, что это не на самом деле, что это не с тобой. Площадь возле магазина всё ещё оцеплена и даже ближайших родственников не пускают за пределы повязанных лент, хотя никакой работы там уже не ведётся. Всё необходимое изъяли и дальнейшее разбирательство будет вестись уже где-то там, в участке.       Слабые лучи солнца так медленно ползли по асфальту, забираясь всё ближе и ближе к витринам; достигая их, отражались множеством бликов и продолжали свой однообразный путь в никуда. На дороге не появлялась ни одна машина, словно все знали о трагедии и боялись показываться рядом, сторонились этого места, как проклятья. Людей тоже не видно — едва разъехались все полицейские машины, единственным источником звука стал ветер, неторопливо исследующий закоулки города в своей привычной манере, даже птицы скрылись прочь на сотни метров вокруг. А Манджиро всё сидел, сидел и глядел на эти витрины, на этот ещё не отогретый асфальт, слушал шелест опадающих листьев, несущихся по ветру, рассказывающих по пути свою балладу. А внутри всё сжималось. Сжималось в один ком, до жгучей пустоты, выскабливая со скрежетом все чувства без остатка. Всё то, что было вокруг, никогда не описывало так точно происходящее внутри мальчика: пусто. Никакой жизни. Тишина. Только вокруг напряжённый покой, а внутри него — тихая скорбь.       Скоро уж десятый час будет, но уходить мальчик не торопится — нет сил. И земля под ногами то ли есть то ли нет, чёрт её разберёт. И вздох надрывный громко так отдаётся в этой мёртвой тишине. Что тут скажешь — тишина и правда мёртвая.       Майки мнётся: не может уйти, но и остаться тоже, теряется. И даже собирая всю волю в кулак, не может и шагу ступить. Всё смотрит с тоскливой надеждой: кто знает, какие злые шутки может сыграть с человеком собственное сознание. Но то ли шутка несмешная то ли нет её вовсе, а вокруг ничего не поддаётся изменению, и Шиничиро нигде нет. И как это вообще принять?       С тяжёлым сердцем, под гнётом нарастающей боли и тяжести мыслей обрывочных, он уходит, уходит прощаясь, но без оглядки, иначе так и застынет, пока его не заберёт кто-нибудь ещё.       Шаг за шагом, метр за метром усиливаются изменения, оживает город: всё больше людей, мешаются звуки, да ветер иначе звучит. Здесь, всего в нескольких десятках-сотнях метров жизнь будто другая: здесь как бы и вовсе не слыхали о случившемся, живут себе дальше прежней чередой рутины. И неприятно так чувствует себя Майки — потерянно. Как чужой среди своих. И, как бы городская суета не вынуждала его подстроиться под общий лад, у неё то не выходило, и мелодия всё выходила кривой, уж слишком Майки был невпопад. Удаляясь всё дальше и дальше, он лишь сильнее отчуждался от мира этого, оказываясь где-то на перепутье: опять эта слишком громоздкая пустота, что уже не вмещается и вот-вот разорвёт мальчика изнутри.       На издавна условленном месте встречают Майки остальные члены ещё совсем молодой группировки: молчат, а если что и начинают говорить, то осторожничают, всё уводят куда-то разговор, а куда — сами не знают. И Майки чувствует их поддержку и безмерно благодарен будет позже, да только одной поддержкой и командным духом ничего не попишешь, мёртвого не воскресишь. Долго стоят они в тишине: то камни попинают, то палками по песку поводят, а больше двух слов и связать не могут. А солнце на месте не стоит и всё очерчивает небосвод, проливая свет на каждый уголок города, и лишь к обеду, разрывая этот порочный круг тишины, Майки наконец тихо и шипяще промолвил:       — Я выучусь на детектива, — конечно, на прорезавшийся впервые за день голос лидера повернулись все, ещё не уверенные в том, хорошим ли знаком станет это действие, — и если убийцу Шиничиро так и не разыщут, я положу на это жизнь, но из-под земли этого ублюдка достану и закопаю обратно.       Пугающе, потому что с чувством. Со всей вложенной болью потери, со всеми скребущимися по стенкам души кошками, со всей горечью, со всей кипящей ненавистью, всё твёрже и увереннее к завершению произносит эту речь Сано, смотря мимо всех присутствующих. Мицуя и Доракен лишь беззвучно вздохнули, прикрыв глаза — от мысли, что Майки ещё готов к чему-то стремиться, им несомненно полегчало, хотя затея, мягко говоря, не нашла у них одобрения, Пачин и Пеян улыбнулись, считая это за своего рода оживление друга, а Казутора с Баджи переглянулись, после чего последний выдал:       — Ну а что, хорошая профессия, — мальчик сопроводил его этаким приятельским похлопыванием друга по спине, из-за чего обстановка как-то даже разрядилась. Остальные последовали примеру Кейске, передавая со своими похлопываниями поддержку лучше, чем любые слова. После беседа пошла в совсем другое русло.

***

      Обыденный ночной сумрак для этих собраний сегодня смотрелся как-то по-особенному: темнее или наоборот ярче. Толпы свастонов ждали новых речей от своего лидера, который всё не являлся и не являлся, хотя прочие главы отрядов давно были на месте. Даже Доракен понятия не имел, где сегодня припозднился Майки. Хотя и к этому подростки успели привыкнуть: последние месяцы собрания часто отменялись в последний момент или проводились заместителем главы, если не Мицуей. Обстановка напрягала и напоминала состояние народа, которому вечно что-то недоговаривает и обещает государство, перед бунтом. Восстаний, разумеется, проводить никто намерения не имел, однако общее напряжение только нарастало.       Казутора был обеспокоен более других и всё сильнее сжимал руки в кулаки, ведь именно ему прошедшей ночью во время запоздалой прогулки Майки сказал, что хочет на следующем собрании объявить что-то важное. За последние полгода Сано стал уделять парню гораздо больше внимания, чем прежде, кажется, что даже Доракен теперь проводил меньше времени с главой, чем он: по крайней мере, насколько был осведомлён Казутора, время на индивидуальные прогулки Майки выделял только ему. В толпе всё громче и громче распространялся шёпот. Им не нравится происходящее, каждый чувствует в этой ночи что-то особенное. Что-то в нехорошем смысле особенное. Новый порыв ветра мгновенно прекратил все разговоры, все словно задумались о происходящем в данную секунду. Ханемия встретился взглядом с Баджи, ища там какой-то поддержки, однако столкнулся с той же пугающей неизвестностью. Парень вздрогнул — от холода или от волнения уж не столь важно, потому как рядом показалась фигура, окутанная мраком этой таинственной ночи, которую все так ждали. Несильно сжав его плечо, Манджиро прошёл дальше — к центру, где уже дожидался Доракен. Сегодня парень выглядел особенно уверенно: ровная осанка, лёгкая и твёрдая поступь. И не разбери что на лице, наверное, он и сам не знал, что чувствует, или неумело скрывал свои эмоции, смешивая их все сразу. Как бы то ни было, это всё ещё напрягало, несмотря на общий вид, который никак не изменился: светлые волнистые волосы, плавно спускающиеся до плеч, заботливо собранные Доракеном в хвостик передние пряди, всё тот же взгляд и даже обычная улыбка. Как всегда усаживается на ступеньку, оглядывает всех и… молчит. Долго так молчит, готовит что-то. Как будто прощается и хочет запомнить всё так, как оно есть сейчас.       — Я распускаю свастонов, — разрывая тишину подобно скрежету металла, говорит он. Всего одной фразой переворачивает вообще всё, — простите за задержку. Просто хотел в последний раз ощутить это всё.       — Обоснуй, Майки, — к нему уже приближался Баджи, очевидно, единственный, кто не был готов к этому и не ощущал, что оно произойдёт. И его такой поворот не устраивал.       Доракен не ждал, но и удивлён не был — как самый близкий к Манджиро человек, он видел, как тот упорно учится и до поздней ночи засиживается с уроками. Шёл четвёртый год после смерти Шиничиро, однако Майки так и не забыл данное себе в тот день обещание. Не забыл, а что самое главное — готов ради него предать другие клятвы. Казутора отмалчивался на том же месте, где стоял прежде, не знал, что сделать и сказать. Крепчающие с каждым годом цели и убеждения Майки пугали и напрягали его, как и то, что они становились всё ближе и ближе. Он не знал, куда себя деть теперь, когда больше нет никаких свастонов. С одной стороны он мог бы исчезнуть для Сано, что было бы разумно в его положении, но с другой — а хочется ли ему такого исхода? Свастоны всего лишь были его оправданием, без которого он теперь не знает, как поступать. Вокруг разгорались споры, может, где-то доходило и до драки, однако что бы ни произошло в эту ночь — как прежде не станет. Казутора лишь сильнее вдыхает окрепший ночной воздух, выжидающе осматриваясь.       — По-твоему, я поступил неправильно?       Рядом шёл Майки, задумчиво рассматривая полыхающие на ночном небе звёзды. Их собралось сегодня так много — даже небесные тела решили сделать заход свастонов особенным. Он выглядел так красиво, когда наблюдал за небом, не обращая на посторонние раздражители внимания, а накидка, что покоилась в сложенном виде на его плече, добавляла какой-то особой атмосферы образ. Казутора с минуту был одурманен этим видом и не мог дать ответ, а очнувшись, задумался о том, что должен сказать.       — Многим были дороги свастоны, — да, он избегал самого вопроса, потому что не знал однозначно правильный ответ.       — Кому были дорогие, быть может, вернут их через пару лет, как чёрных драконов. Я должен был это сделать, — юноша вдруг повернулся к своему собеседнику и улыбнулся, — но я ни о чём не жалею, даже о таком завершении.       Они замолчали, шагая по влажному от утреннего дождя асфальту. Весна вот-вот закончится, уступая перед летом, и что же тогда? Наверное, они совсем потеряют связь друг с другом, даже несмотря на всё пройденное ранее. Слова застряли где-то в груди Казуторы, что было уже не в первый раз и стало какой-то привычкой для парня, своеобразным симптомом.       — Эй, Тора, — серёжка издаёт характерное бренчание, когда её обладатель оборачивается к воззвавшему, — хочешь, будем жить вместе, когда я стану детективом. Станешь помогать мне, м?       — А Доракен? — С искренним изумлением вырвалось у того, на что Майки спустя секунду звонко рассмеялся, положив руку на плечо Казуторы, — Что?       — Знаешь, думаю, к тому времени я буду сам заплетать себя по утрам, так что он сможет спокойно жить с Эммой.       — А-а, — протянул парень, одновременно пытаясь понять, как расценивать слова Манджиро. Боковым зрением Ханемия заметил, что собеседник ожидает нормального ответа, но не спешил давать таковой. — Ты хочешь жить со мной, как Доракен с Эммой? — Только сказав, Тора сообразил, какой смысл был вложен в слова, но было поздно, и Майки в очередной раз за их вошедшую в ещё одну вредную привычку прогулку залился смехом. — Я…       — Я уж думал, что до самой смерти не донесу до тебя, а ты догадался, молодец, — парень беззаботно улыбнулся и прикрыл глаза, останавливаясь возле родного дома, — Так что?       Ханемия молчал, расценивая возможные варианты ответа. Ему бы правда хотелось быть с Майки как Доракен с Эммой, только вот его положение едва ли входит в такой расклад. Можно ли тогда даже грезить о таком? Иногда стоит обрывать свои мечты, если они слишком опасны. Или если могут принести в дальнейшем много боли. Но то, как молча терпеливо выжидал Сано, давало какую-то призрачную надежду на то самое «а вдруг». Он смотрел на него с теплотой, которую Казуторе, по правде, было больно принимать от него и хотелось в тот же миг упасть и расплакаться. Но вместо этого он лишь ответил кратким «Да», которое Майки легко разобрал. Не успел он поднять взгляд и дополнить свой ответ, как парень напротив уже прильнул своими губами к его: коротко и безмятежно, как дети целуют, без пошлых намёков. Тепло и уютно, так, чтобы этот поцелуй отдавался только нежностью и ощущением полёта где-то внутри, чтобы осознание украденного первого поцелуя отложилось в воспоминаниях таким же заботливым касанием.       Казутора стоял неподвижно ещё какое-то время возле его дома, не до конца осознавая произошедшее, как и то, что творилось у него внутри. А Майки уже улёгся в своей комнате, предвкушая то, какое прекрасное его ждёт будущее…