за твоей спиной

      Под ногами словно появилась пропасть, а, впрочем, казалось, что ноги вовсе исчезли, что их нет и не было никогда. По телу проходит дрожь от самых пяток до макушки, посылая непонятные, но очень тревожные сигналы в мозг, а дыхание то ли слишком частое, то ли вовсе отсутствует. Полная изоляция от мира — вот, что сейчас чувствовал Казутора. Словно сейчас есть только он, его необъятный страх и эта фотография, что мозолит глаза уже несколько минут, а понимание так и не приходит. Мысли настолько неразличимы из-за клубка, в который они в одно мгновение связались, что парень не может ни за что ухватиться, как за спасительную соломинку, чтобы выбраться из этой прострации. Он совсем не понимал, что именно вызвало такую реакцию в нём, видел что-то знакомое и не видел, — он не мог сейчас ничего разобрать. Спроси его кто чёрный или белый треугольник перед ним, он бы даже не понял суть вопроса. Всё глубже и глубже утаскивала его эта пустота и всё меньше возможностей было вернуться туда, в реальный мир: в чудесную квартиру на седьмом этаже, в уютную спальню, куда вскоре должен вернуться Майки после бодрящего душа.       — Тора, ты слышишь? Эй, — от неожиданного прикосновения к плечу, юношу словно одёрнуло назад — он забегал взглядом по комнате, словно его закинули внезапно в незнакомое пространство. Его глаза отражали лишь смутный ужас и лёгкое непонимание, которое было отнюдь не понятно Манджиро, стоящему напротив и уже порядком напуганного. — Я уже несколько минут пытаюсь до тебя достучаться. Что случилось?       Впрочем, ответа не требовалось — взгляд Сано, сумевшего вернуть в реальность своего возлюбленного, мгновенно отыскал предмет, учинивший этот переполох. Он наклонил голову, разглядывая картинку под новым углом, очевидно, ожидая, что найдёт там неожиданную причину такой реакции от Ханемии. Поняв, что ничего подобного найти он не может, Манджиро вновь перевёл взволнованно-заинтересованный взгляд на парня, что продолжал крепко держать клочок бумаги.       — Шиничиро? — голос, мягко говоря, не слушался Казутору: звучал надломленно, тихо и обрёл непривычный тембр, — Не думал, что ты…       Блондин ждал продолжения фразы, коего не последовало. Он стоял в белом пушистом халатике, едва прикрывавшем колени, и с мокрыми волосами, с которых равномерно стекали капли воды. Лицо было румяным — вероятно, опять устроил в душе баню; зато выглядел он свежим и отдохнувшим. Жаль только, что его прелестное и уже не утомлённое лицо теперь омрачала задумчивость. Прикусив внутреннюю часть щеки, Майки взял руки, всё ещё сжимающие проклятый лист бумаги, в свои, непроизвольно сжав их — наверное, сам уже распереживался из-за такого представления. Тора, нахмурившись, наконец собрался с мыслями и ощутил своё присутствие в этой реальности, по крупицам собирая нормальное объяснение. Он понял, что его смутило. Он понял, почему это произвело такое впечатление. Он вспомнил, что произошло несколько лет назад.       — Я ведь говорил, что однажды возьмусь за это дело и из-под земли достану гада, убившего моего брата, — Майки первым прервал молчание, желая помочь успокоиться и влиться в дискуссию, — ты об этом хотел спросить?       — Да. Точно. — Ноги всё ещё дрожали, хотя этого не было видно, а в животе все органы точно сжались в один ком, — Не думал, что это было настолько серьёзно. Эта фотография…       — Напрягает, да? — Манджиро и секунды не дал на размышления — ему срочно надо было выплеснуть мысли, что он таскал с собой, — Меня тоже. Знаешь, мне как будто снова тринадцать и я иду по тем улочкам, не осознавая до конца, что случилось. — Майки оторвал взгляд от лица Торы и устремил его ввысь, за окно — словно он сочинял свой рассказ со слов звёзд, — Будто я развернусь назад и обнаружу там совершенно обычный магазин Шиничиро, никакого оцепления, и самого Шиничиро.       Казутора понимал — надо что-то сделать. Потому что надо увести мысли Майки в другое русло и не попадаться на каверзных вопросах и потому что его любимый парень теперь выглядит подавленно. Семечко диссонанса только что было посеяно — уже сейчас парень думает о том, как будет поступать: ему одновременно нужно подбадривать юношу в его работе и одновременно уводить все подозрения. Одновременно вести к успеху и неудаче. Но это семечко, пока ещё не ставшее ростком, уходит на второй план, потому что прежде всего Казутора хочет вернуть привычную улыбку на лицо его светловолосого мальчика. Ослабив хватку, он делает слабый рывок, чтобы Манджиро отпустил его руки, и кладёт фотографию на стол, отодвигая подальше, как нечто зловредное. Тора безмолвно берёт Майки за плечи и прижимает вплотную к себе, обнимая и попутно целуя в макушку. Он чувствует где-то в районе груди горячее дыхание парня, а на пояснице — руки юноши, сцепленные в замок. Минута-две в таком положении приносят обоим успокоение и вытягивают тоску и весь негатив.       — Мы обязательно справимся с этим и навсегда выбросим негативные воспоминания из нашей жизни, — шепчет Ханемия, но звук его голоса теряется в мокрых золотистых локонах. Однако Майки это, пожалуй, не мешает понять сказанное из частот вибраций, потому что в ответ от утвердительно мычит, от чего вызывает подобные вибрации на теле Казуторы, не сумевшего сдержать смешок. И именно в этот момент, через эти странные звуки, которые вызывают у обоих только положительные эмоции и тёплые волны по всему телу, Ханемия понимает, как не хочет, чтобы это всё изменилось из-за одной глупости, совершённой десяток лет назад. Понимает, насколько дороги ему все эти глупости, нелепые шуточки, заигрывания, а главное — чувства. Понимает, как сильно любит парня, который сейчас как какой-то щеночек тычется ему носом в грудь и забавно мычит.       Чтобы окончательно успокоиться и завершить этот напряжённый к концу день, Манджиро согласился на укладку его мокрых волос. Он не скрывал, что ему нравится то, как Казутора обращается с его волосами — сам он едва ли мог такое провернуть и вообще брался за расчёску раз в неделю, если повезёт. А Тора относился к его шевелюре с неменьшим трепетом, чем к нему самому. Это льстило, а кроме того это было лишним занятием, которое максимально сближало парней. То, как умело руки Ханемии сновали по волосам Майки, последнего поражало до глубины души — слишком быстрые, но при этом умелые движения, показывающие мастерство парня. А ещё Сано нравилось, как Тора периодически поглаживал его по волосам.       — Расчёсывай меня каждый день, — Казутора подумал, что не расслышал из-за шума, создаваемого феном, — Хочу каждое утро так сидеть под твоим внимательным взглядом и смотреть, как ты наводишь порядок на моей голове.       — Ты не можешь сам держать гребень в руках? — С беззвучным смешком произнёс Тора, чем вызвал хмурость на лице блондина, вскочившего с места, чтобы оказаться ближе к лицу Ханемии.       — Если я буду каждый день расчёсывать свои волосы, скоро я стану лысым. Хочешь лысого парня? — Лицо Манджиро озарила улыбка с привычной ноткой хитринки — камень с души Казуторы.       — А вдруг тебе пойдёт лысина? — он не мог не поддержать эту несуразицу, чем только раззадорил Майки.       — Но моей голове будет холодно! — Парни засмеялись в унисон, оставаясь на опасно близком расстоянии друг от друга. Сейчас был самый подходящий момент, чтобы прижать к стене Майки и напористо целовать, однако Казутора не смог позволить себе эту роскошь. В этот вечер это казалось излишним и неуместным, поэтому он лишь с осторожностью поправил завитки волос, ниспадавшие на лоб Манджиро и вздохнул, вкладывая в этот вздох эмоции самого разного рода.       Сано отказался от идеи заняться сегодня же делом Шиничиро — хватит на сегодня впечатлений от призраков прошлого. Ему вполне хватило полученных на работе, а завтра, к тому же, возвращаться на неё с раннего утра. Казутора поддержал идею лечь спать в этот день пораньше, не упомянув того, что сам он едва ли сомкнёт глаза за предстоящую ночь хоть на часик. Поэтому он ещё час смотрел в одну мнимую точку на потолке, поглаживая по волосам пристроившегося на его груди Манджиро. Что ни говори, а ему не хотелось бы терять такой антистресс с приобретением лысины на голове юноши, поэтому мысленно он уже согласился на предложение Майки. К тому же, ему самому нравилось работать с этими шёлковистыми, блестящими, пусть и не всегда послушными волосами. Да и руки нужно было занять, чтобы не терять сноровку, пока подходящая работа не найдётся. Тора с упованием глядел на прикрытые веки юноши рядом, на приоткрытые в безмятежной детской улыбке губы. Ради того, чтобы полюбоваться таким видом парня, стоило пожертвовать парой лишних часов сна. Но на подсознании собирались и крепчали страхи вперемешку с идеями, что теперь делать. Их было, к счастью или сожалению — Тора сам пока не понимал — крайне мало. И самой адекватной и полезной казалась только мысль активно участвовать в расследовании Майки, смешивая достоверные и надуманные детали произошедшего в ту ночь. Придётся продумать новую цепочку того, как всё было в ту ночь, чтобы вместе с Манджиро прийти к её ложному итогу. Обилие тревог и переживаний дали о себе знать — веки становились всё тяжелее, да и зевать парень стал в несколько раз чаще. Поэтому, набросав примерный план действий, он поддался охватившему его желанию вздремнуть.       Темно. Душно. Словно тяжёлая дымка окутала комнату какой-то особой завесой, отделяя её от остального мира. Запах пыли почему-то стал особенно резким, хотя погода не обещала быть засушливой, а совсем напротив. Через щель между плотной тканью штор пробивался слабый, преломлённый лучик молочно-белого света — от луны или, быть может, особенно яркого уличного фонаря. Но даже этот лучик становился каким-то мутным и грязным в этой странной завесе. В кровати стало до невозможного жарко и появилось ощущение удушья — Казуторе это не нравится. Не нравится и игнорировать это, надеясь, что всё пройдёт само, когда он уснёт. Потому что не проходит, потому что не засыпает. С хриплым беззвучным вздохом он высовывает ноги из-под одеяла и садится, поставив их на ровную поверхность напольного покрытия. Первое, что бросается ему в глаза — носки. Разве он забыл их снять? Поднявшись с постели, юноша вовсе замечает, что на нём домашние штаны и футболка, с ужасом осознавая, что не помнит ни как раздевался, ни как одевался, ни как вообще ложился спать. Пригладившая волосы рука оказывается влажной — очевидно, в комнате и правда ужасно жарко, если даже голова вспотела. Ханемия открывает окно настежь, вдыхая вечерний аромат — эта особая прохлада с запахом покоя и тишины, необычная свежесть, которая отсутствует в дневном воздухе. Вдох полной грудью этого воздуха позволяет дальше дышать спокойно и легко, потихоньку приходя в себя. На улице, кажется, тише обычного — ни одной живой души. Ничего вообще. Тревожная ночь, пожирающая любые мысли.       — Казутора, — едва парень собрался возвращаться в кровать, как услышал этот зов. Незнакомый, доносящийся откуда-то из дома, но неясно откуда, — Казутора.       Подобные странности лишь сильнее манили убежать в кровать и спрятаться под одеялом, как в детстве — если быстро пробежать до кровати в темноте и закрыть глаза, никакие бабайки тебя не тронут. Однако по мере взросления страх перед бабайками заменяет страх перед грабителями и маньяками, а вместо оружия в виде одеяла, под которым можно скрыться, выступает кухонный нож на выбор. Что говорить о том, что случается с детскими мечтами, если даже детские кошмары разрушаются взрослой реальностью?       И Казутора оборачивается. Оборачивается, но никого не видит, подумав на секунду, что ему просто послышалось. Но чужое присутствие отчётливо ощущалось в комнате. Он не один, а таинственный голос — не его и не Майки. Последний спит на кровати и ничего не слышит — его глубокий сон и грабители с ружьями не потревожат. Чтобы удостовериться в том, что он в самом деле спит, Ханемия даже оборачивается к кровати, обнаруживая растянувшегося на всю освободившуюся площадь матраца Сано. Невольно умилившись забавной позе, в которой тот растянулся, парень сконцентрировал внимание на комнате и в частности на двери, где уловил небольшое, почти незаметное шевеление. Язык не поворачивался спросить, что за паршивец мешает спать людям по ночам и пугает их, да и вообще страх плотно сковал Тору, оставив ему возможным лишь моргать и смотреть по сторонам. А источник тревоги вновь зашевелился и начал движение навстречу пробудившемуся — по мере приближения к свету, всё различимее становился мужской высокий силуэт, пока не показался в паре метров от Ханемии, чьи брови поползли вверх, а глаза расширились до предела.       — Ты же умер, — онемевшими губами прошептал Казутора, — ты умер, я…       — Сам меня убил? — завершил фразу за него парень, — так и есть — я мёртв.       Шиничиро стоял неподвижно, сложив руки на груди. Он выглядел так неестественно, так не по-настоящему: словно он не дышал даже и не моргал. Он прожигал взглядом своих неестественных стеклянных глаз собеседника, не давая ему нужных ответов и не путая сильнее. Он выглядел точно как тогда, только…мертвее. Жутко до дрожи в самых костях, до тревоги в каждой клеточке тела — сама мысль о том, чтобы говорить с мёртвым была противоестественна и некомфортна.       — Я не позволю тебе мешать ему, — холодно, в одной тональности отчеканил старший Сано, не собираясь дожидаться, пока его собеседник придёт в стабильное состояние. — Тебе не нужно было сюда приходить. Я не позволю тебе даже приблизиться к нему. — Казутора никак не мог решить, за что ему принимать этого Шиничиро — за призрак или, быть может, зомби — и от этого было только хуже. Было неясно, как воспринимать эти слова, неясно, как понимать причину столь странного визита.       Казутора понял, что понимать было некогда, когда всего одним точным ударом в живот старший Сано повалил его наземь. Ясно было одно — кем бы он ни был, а рука у него тяжёлая, такая, что хочется скулить. Но даже на это не хватает времени, потому как ночной гость нависает над повалившимся Ханемией и бьёт его по лицу уже с новой силой — так, что он навзничь валится, больно ударяясь затылком, что в глазах хоровод из бабочек и звёзд кружится, и кажется, что голова его подобно мячику отскочит от пола и будет биться, пока парень не отключится. Во рту чувствуется насыщенный вкус металла, а фейерверки из множества ярких точек полностью заслоняют обзор. Шиничиро придавливает парня своим весом и цепляет за копну волос, притягивая к себе, чтобы говорить с ним на одном уровне.       — Я не позволю тебе и ему навредить. Лучше убирайся отсюда, пока ещё можешь, — он ощутимо сжимает пальцы, а в глазах мелькает дикий блеск — совсем не как у мертвеца. — Я тебе череп проломлю, если ты не исчезнешь, я проломлю его тебе, если что-нибудь плохое случится, — Парень оттянул голову Казуторы назад так сильно, что тот перестал дышать от боли вперемешку со страхом. Он не успевал даже подумать над своим планом действий — каждая новая атака Шиничиро настигала его в несколько раз быстрее, будто у него был заготовленный текст, — можешь закрываться хоть на три раза, хоть на десять — это тебе не поможет. Я раздавлю тебя и выдворю отсюда. И это ещё очень мягко по сравнению с тем, что сделает Майки, когда прознает о твоей вине — тебе самому жить не захочется.       Он замолкает. И Казутора слышит все звуки на новом уровне — в ушах вперемешку с собственным пульсом звуки непосредственно комнаты, в которой они находятся, шорох из квартиры соседей за стенкой, цикады за окном — всё это сливается в один тошнотворный гул, который звучит всё громче и страшнее — складывается ощущение, что сейчас всё прекратится насовсем. В глазах уже собрался избыток влаги, непроизвольно выходящий из-за крайне неприятного и неудобного положения, и тогда хватка противника ослабевает, а он сам встаёт. Ханемия медленно переворачивается на живот, чтобы встать на четвереньки, получая тут же ногой в ребро — больно и что-то будто хрустит, а главное — он падает и вновь оказывается бессилен перед тем, кто возвышается над ним. А тот продолжает добивать лежачего, всё приговаривая одно и то же слово. Исчезни

***

      — Тора! Тора, проснись! Открой глаза и прекрати пугать меня, слышишь?!       Ханемия подрывается с кровати, вжимаясь тут же в стену. Осматривается опасливо, тревожно вглядываясь в каждый угол: никакой завесы, никакой духоты, никакого света. И никакого Шиничиро. И должна бы тревога отступить, но она лишь новой волной накатывает, когда парень смотрит на Майки: он ведь наверняка слышал, что происходит — отчего не помог? Или он всё знает? И играет с ним? Это такой изощрённый способ мести? Бурлящие эмоции сливаются в одну непонятную, уцепившись за которую, Казутора только боязливо скрывает лицо руками, скрываясь от всего этого мира, как ребёнок — будто закрыв лицо руками можно сбежать от проблемы. Но Сано не оставит его в такой момент — он силой убирает руки от лица Казуторы и молча вглядывается в его лицо, ища там ответов. Но на нём нашли своё отражение лишь страх и мучительное беспокойство, которые в тот же миг омрачили и лицо Манджиро: ему страшно. Страшно за то, что происходит с Ханемией в последние двенадцать часов. И его раздражает собственное бессилие и немощность, а всё, что он может сделать — отшутиться. И он ненавидит это в себе, но не знает, как поступать иначе.       — Всё нормально… — собрав все кусочки фраз в нечто более-менее единое, начинает в непривычной для себя манере блондин, — это просто нехороший сон, так? Ты дома, рядом со мной, хорошо?       Он задавал множество риторических вопросов один за другим, потому что отчаянно нуждался в обратной реакции — пусть это будет хоть кивок, хоть сжатие до боли его рук, только бы Тора не молчал и не пугал его всё сильнее. Ему хочется обнять парня, прижать к себе и передать в этом всю свою волю к тому, чтобы защитить его от чего угодно, но, пока Ханемия молчит, он сделать этого не может — боится сделать даже лишний вздох.       — Хорошо, — одно только это слово из уст возлюбленного заставляет Манджиро выдохнуть и поддаться эмоциям — прижаться так сильно, чтобы Тора точно почувствовал, где находится. Только он не обнимает в ответ, как обычно, а неуверенно ёрзает и жмётся плечами к стене сильнее, словно желая отдалиться. И этот звоночек вновь напрягает натянутые до предела нервы Манджиро, заставляя его вернуть прежнюю дистанцию. Ханемия же отвернулся и тихо произнёс, — Дурной сон… Почему ты не помог? — Сано непонимающе нахмурился.       — Помог? — он вновь потянул было руки к парню, но одёрнул себя, больно прикусив язык, — Я не понимаю…       — Ты ведь видел, — продолжая смотреть куда-то в стену, шептал Казутора, — слышал ведь, проснулся… видел, что мне больно, но не помог…       Майки словно летел в пропасть — он ни слова не понимал. Он осознавал лишь то, насколько реальным был сон его любимого и насколько отпечатался на его памяти. Он всё быстрее и быстрее летел в эту мглу неизвестности и безысходности, не видя способа вынырнуть и что-то сделать. Если б только знать, что у людей в головах.       — Тора… — вспомнив ещё кое-что, аккуратно начал Манджиро, когда молчание юноши затянулось. Когда взгляд собеседника — напуганный и донельзя несчастный — встретился с его собственным, Сано передёрнуло. Однако он всё равно спросил, — кого ты просил исчезнуть?