Во имя истины

      «Сила, еще одна!?», — с досадой думал Оби-Ван, заметив, как одна из архонтов Аттики, эффектная зеленоглазая брюнетка средних лет, наблюдает за Квай-Гоном с противоположного края стола и кусает губу.       Квай-Гон, видимо, был эталоном красоты на Эллинии. За последние десять дней Оби-Ван видел, как высокопоставленные лица, политики, помощники дипломатов, слуги, стажеры и различные представители общественности при виде его бывшего учителя спотыкались, вздыхали, улыбались, подмигивали, заводили бессмысленные разговоры и бросали, как сказал бы Квинлан, «взгляды "трахни меня здесь и сейчас"».       Сам Квай-Гон оставался абсолютно невозмутим. Как будто понятия не имел, какое влияние оказывает на существ всех полов на этой планете. А также на Карлаке, Ринго-Винде, Памарте и как минимум шести других мирах, разбросанных по Среднему Кольцу и Ядру. Невыносимый человек.       Будучи падаваном, Оби-Ван видел несколько подобных случаев. Тогда он уже был достаточно взрослым, чтобы распознавать знаки внимания, которые оказывали различные представители гуманоидных и иногда даже негуманоидных рас. Это забавляло и давало им с мастером почву для взаимных поддразниваний, которые стали символом их отношений в те дни, и, возможно, в них было даже больше сарказма, чем Оби-Ван готов был признать.       Однако теперь всеобщий интерес к его бывшему мастеру, мягко говоря, раздражал. Оби-Вану не нужны были лишние напоминания о том, насколько Квай-Гон привлекателен. Именно этот факт не давал ему покоя ровно с того момента, как Гарен поцеловал его после церемонии посвящения в джедаи пять лет назад, и Оби-Ван тут же осознал, что любит другого.       — Мастер-джедай, — подала голос очевидно впечатленная архонт, прерывая Квай-Гона и его обзор итогов прошлого заседания, — возможно, нам стоит перейти к сегодняшним переговорам. Прием в честь праздника Алетейи начинается почти через шесть часов, и к тому времени мы должны все урегулировать.       — Архонт Ианта, — громко сказал Квай-Гон, отрываясь от своих заметок. — Я понимаю, что праздник важен как для аттиканцев, так и для лаконийцев. Что ж, если нет никаких возражений, мы можем перейти к обсуждению.       Ианта тревожно посмотрела на тринадцать других участников собрания и попросила поднять руку тех, кто согласен пропустить повестку. Казалось, будто зал, наполненный чиновниками, весь был охвачен беспокойством, начиная от мозаичного пола и заканчивая разноцветным потолком. Сенаторы и представители молодежных групп обеих сторон единогласно подняли руки, и Аристеус, архонт лаконийцев, высокий мужчина с бородой и волосами темно-медового цвета, облегченно кивнул. Он тоже восхищался Квай-Гоном, но не так явно, как его коллега.       «Отлично», — думал Оби-Ван, — «их сблизит привлекательность Квай-Гона и его немного педантичная любовь к деталям». Он сдержал зевок и сделал глоток остывшего и очень горького каффа. Пока он изучал заметки на своем датападе, глаза начали слипаться. Вечеринка была хорошим стимулом сотрудничать и, может быть, да простит его Сила, закончить заседание раньше.       Спустя три часа глаза Оби-Вана горели, а во рту пересохло от долгого обсуждения. Представители молодежных групп обеих сторон настойчиво требовали повышения налогов и перераспределения богатств на национальном уровне, и архонты и сенаторы, наконец, сдались, пообещав масштабное повышение в течение ближайших десяти лет. В предпоследнем драфте договора были прописаны несколько новых соглашений, а окончательная версия должна была вступить в силу после завершения 36-часового фестиваля.       По дороге в систему Среднего Кольца Оби-Ван наводил справки и выяснил, что фестиваль Алетерия посвящен древней богине правды, Алетейе. Сейчас она была не более чем символом былого величия, как и остальные боги пантеона Эллинии, однако, в отличие от многих других божеств, имела собственный фестиваль, который проводился как аттиканцами, так и лаконийцами. Оби-Ван часто замечал: чем менее религиозным выглядит какое-нибудь общество, тем прочнее его мифические культурные основы. Особенно те, что предполагают различные гуляния и пиршества. В этом плане эллинийцы мало чем отличались от других народов. Фестиваль в честь Алетейи проводился в конце весны и был известен особым терпким сортом вина, который готовился из маленьких красных ягод, созревших в период зимних дождей и собранных в день весеннего равноденствия.       Фестиваль обещал быть таким же, как и многие в галактике – изысканные блюда, алкоголь, танцы, а также отсутствие различных ограничений. В данном случае участники фестиваля должны были чествовать богиню, употребляя то самое ягодное вино, получившее название «алетерос», и говоря друг другу правду. Разумеется, все это в совокупности с чарующей атмосферой поздней весны вело к разного рода «сближениям». В этом году два народа, аттиканцы и лаконийцы, праздновали вместе, и не только в столице – Эллинии-сити, но и вдоль широкой, но бурной реки Дельфик, что служила границей между Аттикой и Лаконией. За последние несколько дней участники фестиваля, проделав путь от своих ферм и горных поселений, почти полностью заселили берега реки, которая брала начало в Парнассанской горной цепи, пересекала плодородные долины и впадала в Эгийский океан на севере столицы.       Пролонгация договора была запланирована накануне фестиваля, чтобы представители обеих сторон были уверены в искренности и прямоте друг друга. Несмотря на то, что после завершения 36-часового фестиваля внесение необходимых поправок в договор допускалось, и аттиканцы, и лаконийцы, казалось, готовы были подписать окончательную версию уже сейчас, какие бы корректировки ни возникли после Алетерии.       Чего не знали ни Оби-Ван, ни Квай-Гон, так это того, что, несмотря на отличное понимание ими эллинийских основ, а также на многочисленные исторические справочники, культурные брифинги, этнографические и археологические отчеты, точный эффект алетероса оставался неизвестным. У богини, видимо, было отменное чувство юмора, которое, как и все дары богов, имело свойство не только поощрять, но и наказывать.       

***

      — Ты не в духе, Оби-Ван, — заметил Квай-Гон, когда они вернулись в свои комнаты, чтобы немного отдохнуть перед фестивалем.       Их просторные апартаменты находились в западном крыле массивного административного здания с колоннами, больше напоминавшего дворец. Оби-Ван упал на софу в гостиной и поднял голову, услышав свое имя.       — Мм?       — Твое настроение. Оно хуже, чем кафф в конференц-зале, — Квай-Гон открыл задние двери, что выходили в маленький уединенный сад, полный сухих субтропических деревьев и цветущих растений.       Легкий ветерок принес в комнату слабый цветочный аромат. В послеполуденное время запах олеандров был особенно различим. Квай-Гон взял за правило каждый вечер медитировать, сидя прямо в раскрытых дверях. Он говорил, что это давало возможность думать на перспективу. Оби-Ван подозревал, что ему просто нравилось быть на свежем воздухе и при этом наслаждаться тенью и пружинящим ковриком.       — Кажется, я просто устал, — Оби-Ван рассеянно ответил. Он пытался снять свои ботинки, не вставая с дивана.       — Да, неделя и правда была тяжелой, — Квай-Гон опустился на плюшевый ковер сине-кремового цвета и принял позу лотоса. Он распустил волосы, и длинные, каштановые с проседью пряди упали на его широкие плечи, которые скрывала лишь легкая туника, настолько изношенная, что ткань почти просвечивала. Оби-Ван вдруг подумал, что туника, вероятно, была намного старше его самого, и это обстоятельство подействовало отрезвляюще как раз в тот момент, когда он засмотрелся на натренированные плечи и спину Квай-Гона.       «Сила, Кеноби, держи себя в руках», — приказал себе Оби-Ван, наконец избавившись от левого ботинка. Он поставил его на пол и принялся за правый.       — Мне казалось, что тридцать лет мирного существования должны были оказать более существенное влияние на социальное развитие, — сказал он. — Такое чувство, что фракция молодого поколения готова возобновить старые споры, если экономическая стабильность не повысится.       — Древние споры, Оби-Ван, — поправил Квай-Гон. — Тридцать лет – не такой уж и большой срок, учитывая, сколько всего им пришлось восстанавливать.       — Наверное, — Оби-Ван медлил, с трудом осознавая, что тридцать лет – это чуть больше, чем вся его жизнь. Он бросил правый ботинок недалеко от левого и довольно пошевелил освободившимися пальцами ног. Поздняя весна на Эллинии оказалась теплее, чем он предполагал.       — Архонты и чиновники хорошо помнят последнюю войну, но их дети росли в мирной обстановке и, похоже, воплощают естественное стремление казаться взрослыми через политические споры.       — Это довольно банальное объяснение, Квай-Гон, — парировал Оби-Ван, раздраженный доброжелательным и снисходительным тоном бывшего учителя. — В социальной интеграции есть существенные пробелы, устранить которые должны обе правящие партии. Вполне возможно, что они призывают старшее поколение к ответу.       Квай-Гон хмыкнул и принял более удобную позу.       — Справедливо. И тем не менее, я думаю, им нужно смотреть на это в перспективе. Конфликт может вспыхнуть и обостриться быстрее, чем они предполагают. Не так-то просто перейти от оправданного гнева к конкретным действиям.       — Как и от застоя под маской стабильности. Можно утверждать, что правящему поколению нужно больше надеяться на перемены.       — Мудрые слова, Оби-Ван. Только я пока не знаю, подходят ли они под ситуацию, и как их лучше всего интерпретировать. Иди, помедитируй со мной, — предложил Квай-Гон, похлопав рядом с собой.       Это колебание было знакомо и сильно раздражало – сначала Квай-Гон говорил о том, как важно жить здесь и сейчас, о Живой Силе, и тут же обращался к «перспективе». Иногда Оби-Вану казалось, что все его слова мастер считает априори неправильными.       «Он когда-нибудь поймёт, что я уже взрослый?», — с тоской подумал Оби-Ван.       — Нет, спасибо, — как можно спокойней ответил он. — Я пойду прогуляюсь.       Услышав его отказ, Квай-Гон слегка, еле заметно вздрогнул, что Оби-Ван автоматически воспринял как нечто среднее между «выдаю желаемое за действительное» и «наверное просто показалось».       — Хорошо, тогда увидимся на фестивале. Не забудь надеть традиционный хитон, который принесла Ианта.       — Конечно, — ответил Оби-Ван, едва не добавив «мастер», и поднялся с софы.       Серая плитка под босыми ногами оказалась неожиданно холодной, отчего послеполуденная жара вдруг стала удушающей. Оби-Ван расстегнул ремень и снял верхнюю одежду, оставшись в рубашке; он смог дышать только когда почувствовал воздух на своей коже.       «Мне следует быть более сдержанным и с собой, и с Квай-Гоном», — подумал Оби-Ван, оставив обувь и аккуратно сложенные туники в своей спальне.       В конце концов, это была только третья их совместная миссия после Набу, и, как бы сильно оба ни старались, между ними постоянно возникала какая-то неловкость. Она висела в воздухе, словно приторно-сладкий запах фруктов, долго пролежавших на солнце. Чувствуя себя немного виноватым, он пожелал Квай-Гону хорошей медитации, надел гостевые сандалии из жёсткой кожи и прошмыгнул в сад, оставляя бывшего учителя в одиночестве.