Выхожу один я на дорогу...

Выхожу один я на дорогу Сквозь туман кремнистый путь блестит Ночь тиха. Пустыня внемлет богу, И звезда с звездою говорит. И звезда с звездою говорит…

Пепел. Все исчерпано этим веществом. Пламя, что затаилось в наичистейшей душе, окунувшейся в смертоносный яд — без разницы какой: крысиный или нейротоксичный, что выделяется в организме, ловкими движениями обжигает каждый фрагмент кожи. Почему дети, рожденные по-иному телосложению должны становится ниже других по социальному статусу, становиться лишь бредом для удовлетворения чужих потребностей? Выслушивать их, поддерживать, притворяться чертовым обычным человеком? Ответа на этот вопрос не существует, лишь его разновидности, что насчитывают в себе миллиарды вариантов. По макушку затопленный ребенок, голос которого никогда еще не звучал звонко, от проблемного иммунитета. Хриплый, но теплый, загадочный, и в то же время навевает позитивом. Ребенок света, что был рожден для того, чтобы освещать дорогу путникам, заблудшим в своей собственной личности, заблудшим в своих поступках. Лучик солнца, что с удовольствием всегда поддержит, всегда постарается для своего неразвитого до уровня взрослого мозга, воспринять чужие проблемы такими, какими он их видит. И плевать, что он не понимает половину понятий, содержащихся в тексте. Печаль его давно заморожена, мерзнет во льдах оков, что скрывают весь негатив пепла. Но пепел же сгорает в собственных содеяниях, освобождаясь от оков? Нет. Этот пепел слова «свобода» не знает, мимолетная фраза из уст всевысшего, что все и считают «свободой» для него будет более сложной, чем понятие, формулировка которого будет понятна лишь профессиональны и прирожденным гениям химии. Оковы, оковы, оковы… То, чего «Пепел» уже не боится. Мальчишка, невинный мальчишка, ставший смыслом жизни для множества населения деревушки. Ребенок, ставший одним из главных работяг посёлка, постоянно подбадривающий и, не сидя на одном месте, смог побывать во всех уголках леса, прямо за деревушкой. Дом его, деревянный, холодный, без требуемого ребенку отопления. Спит паренек в гостиной комнате, он спит на полу, щедро поделившись своим собственным одеялом и простынью со младшей сестрой, обходясь лишь подушкой и деревянным полом. В этой заветной комнате стоит стеллаж с книгами. Интеллекту этого 5-летнего мальчишки могли бы позавидовать многие. Прочитал он множество произведений, что находятся в этом стеллаже. От стихотворений про весну, до серьезных произведений, чьи слоги понятны только аристократам. Таким же высокомерным, умным, загадочным и обогащенным прекрасными качествами личности. Русский слог интересен, благозвучен, богат, хоть порой и не понятлив. Пепел любит читать, любит познавать новое, любит развиваться. Неугомонный. Деревня от него так и тает, как же вежлив и разумен мальчишка для своих лет. Богат в слогах, никогда не совершает ошибки я текстах, что пишет чисто из практики. В попытке стать образованным, в попытке всплыть на поверхность со дна, в котором живет. Но деревушку оскорблять он не смеет, дорожит родным поселком, как зеницей ока, как и его населением. — Тётушка, не печалитесь, я с удовольствием помогу Вам! Пару секунд, я нарублю дров для костра! Интеллектуальный мальчишка. Светом его называют неспроста: ярок и многофункционален. Приветлив и ответчив, словно лучик солнца, словно свет в конце тоннеля, в котором таится лишь мрак и тьма, погружающие за собой каждого, но этот мальчишка всеми силами, всеми данными ему знаниями речей русских, да понятий, что он сам может не понимать, вытащит из тьмы и мрака. Осветит тоннель своим прекрасным пепельным освещением с отблеском луны. Словно луна скрестилась с солнцем, превратя мальчишку в бесполезный пепел, но этот пепел не отчаялся и продолжил бороться с солнечной системой и звездами, напролом действуя и появляясь среди людей. Вечерами ребенок света любит наблюдать за луной. Изящное олицетворение спокойствия, умиротворения, свободы слова и распоряжением для собственных оков. Но жалкие веревки-мучители, что сдерживают мрак и горечь, вперемешку с ненавистью ко всему никогда паренек не рвет, даже не пытается. Глаза его отблескивают лунным светом, наполняясь невольными слезами радости. Радости, что он приносит жителям деревни пользу, что живет в столь «благоприятных» для проживания условиях. Плевать, что у него пожизненно слабое здоровье, не выработан иммунитет. Он кому-то нужен. Это и есть его основное понятие «смысла жизни». Какого же будет почернение изящного, красивейшего пепла, погрешив руками в крови? Какого же будет затмевание, насколько быстро раскроются оковы? Ответ прост: моментально. Мальчишка стоит около места проникновения в лес, застыв от ужаса и настигающей истерики. Убиты. Все, кому он был нужен, кем он дорожил убиты. Неизвестный ему самурай с темной тенью, словно его грехи проглядываются в этой абсолютной тьме… Лица его не разглядеть, но насколько же зряча миру сему личность жертвы, что пронзена насквозь острым клинком. Мать. Мать ребенка света померла. Белоснежный оттенок пепла загорается черным, сгорая до тла. Пожар, что хранится внутри под вечной ложной надеждой на лучшее и улыбкой, разгорается, сопровождаясь рваными звуками пламени в унисон с настоящим, материальным пожаром деревни. Опасная организация, наименование которой «Ищейки», что пару месяцев назад вошла по контракту в заключение сетей Российской Империи. Стали личными покорными псами правительства, расправлявшиеся со врагами в считанные минуты. Но что не так с деревней?! Вся дань была отдана, все долги собраны, они содрали каждую копейку с населения, но долг был оплачен. Что за чертовщина? Почему они напали? Бег… К сожалению, жалкий мозг каждого человека, из чувства сохранения пустится в бега. «Пепел» — не исключение. Но его шарканье заслышивает один из организации, подчиненной Российской Империи.       — Поймать беглеца! Живей, чёрт возьми! — доносится крик седого стража, что прямо сейчас стоит на подожженой земле. Глаза его алые, сверкают от переизбытка адреналина в крови. Температура его тела накипает, непонять от чего: от пожара или от наслаждения мучениями простых крестьян. Языки пламени обжигают его плащ, что так гармонично сливается в непроглядной тьме отчаяния. Опасная стихия огня ему — ничто, он шагает меж подожженных деревянных сооружений, что бедняки бы называли «своим домом». Но сейчас в этом доме лишь наполовину сгоревшие плоти людей, кровь которых стекает от виска к подбородку, будучи изувеченными клинками стражей. Самураи, мечники… Дно, глубочайшее дно, неизвестное человечеству, атмосферное давление которого принижает все нормы. Но даже в этом дне на рукавах ощущается жар опаснейшей стихии, что олицетворяет ярость природы. Матушка природа, смилуйся… Не услышит. Ноги ватные, не слушаются хозяина. Беглец. Пошатываясь, мальчишка заворачивает за забор, опираясь истерзанной горячим пламенем кистью о стволы деревьев. Его глаза узревают лишь лес, лишь ночной свет, свет луны, перед которой он так часто раскаивался в грехах и плакал от радости. Неприятная кора проносит кровавые следы об обожженную кожу, наделяя новыми извилистыми порезами, дополняя копилку болезней в список несчастного детского организма. Убегая от стражников средство передвижения предательски устает, принося боль о каждый новый шаг, а после, вовсе не на удачу, отвергнутый всем миром мальчишка падает на колени, захлебываясь в собственных слезах и откашливаясь от приступа задыхания. Притвориться мертвым? Добьют. Стражники этой земли такие: безжалостные и жестокие. Даже, если человеческая плоть мертва, они продолжат добивать изувеченное тело. Сдерут кожу, разрежут глотку, но обязательно поиздеваются над мертвецом. Мальчишка понимает: Это его конец. Окровавленные запястья, колени, ожоги, что находятся абсолютно по всему телу кроме лица. На лице красуется царапина на половину головы, нанесенная изящным и точным взмахом меча самурая. На макушке чертов удар о камень, кровавая рана истекает, алые капли падают на спину, а слезы, смешавшиеся с отвратительным привкусом металла, падают на колени. Беглец поднимает взгляд, натянувши на лицо добросовестную, идеально подделанную улыбку. Перед ним красуются два самурая, клинки которых уже покрыты кровавым месивом, в отражении которых на блестящей поверхности узреваются напуганные лица людей, мертвые души, что навсегда заснули при помощи сверкающего оружия.       — Чёрт, — самурай вставляет меч в землю рядом с целью беготни. Форма его с черным плащом, что повис будучи полусожженным на широких плечах, сливается с горячим пламенем за спиной. Мужчина поправляет не контрастирующие с общим обликом белые перчатки на запястьях, половину которые прикрывает темная рубашка. Бинты так же обвивают эти перчатки, дополняя образ бронированности. Глаза его карие, волосы черные, а выражение лица смешано с чувствами стыда и безразличия. — Он ребёнок.       — И что? Не исполним приказ — испытаем что-то намного хуже ада на своих плотях. Руби, придурок! — самурай смело проводит окровавленным смесью чужих кровей мечом по плечу мальчишки, заставляя тонкую, белую, но грязную и сожженную рубашку с кровавыми пятнами, разорваться и показать свету красный разрез, прямо на теле. Прямо на лопатках. Мальчик жалостливо скулит, словно щенок, словно бедная псина по имени «Муму» из какого-то произведения старой, дряхлой библиотеки бедняка-отца.       — Сами рубите, командир. Не совестно мне беззащитного ребенка убивать, он из себя ничего не представляет. Да даже личности у него собственной еще нет, а мы лишим его жизни, — самурай тяжко выдыхает, дотронувшись перебинтованным запястьем до плеча беглеца. Вздрогнул. Еще живой, улыбается. Невинный ребенок… Неизведанная доброта стража щекотит место разреза на лопатках приятной теплотой тела последнего, связанной во веки с совестью и справедливостью парня. Мальчик улыбается. Даже в такой ситуации. Загадочно, непринужденно, не задумываясь, что ему могут прекрасно вырезать его улыбку вместе с головой. Незнакомый самурай, что так следует провокациям совести, отходит от мальчишки, поднимая взгляд на своего сотрудника. — Я в этом не участвую. Это слишком подло для невинной души, что сейчас должна сгореть за обычное место рождения.       — Тэтте, как же ты меня бесишь! — самурай ударяет запястьем в белой перчатке беглеца, вытягивая с его рта последние капли крови. — Я… Тоже не хочу его убивать. Я уже отыгрался на его родителях. Удивительно, хоть раз с таким шумным придурком, дыхание которого я заслышу за полушарие, как ты, я солидарен во мнениях. Что делать будем?       — Дзёно. Можно сдать его в темницу местного Русского замка. И, мне кажется, что что-то с ним не так, — брюнет поправляет фурашку, подходя ближе к мальчишке и присаживаясь на корточки перед его лицом. — Не в плане крови. С ним что-то не так лишь в смысле отличительных черт внешности, характерной местным простолюдинам.       — А мы на кого работаем, идиот?! На тех же самых русских, представляешь? — самурай в такой же форме, но с белыми волосами, концы которых окрашены в красный, словно соцветие кринума, агрессивно достает из земли меч. — Люди индивидуальны. Логично же.       — Нет. Я про дворец наследника. Там есть темница, в которую никто никогда не заходит кроме прислуг, — «Тэтте» смотрит в пустые глаза беглеца, разглядывая его формы лица и раны, что потаились абсолютно на каждой части тела. Пламя не щадит, здоровье хрупкого неполноценного человека тоже не вечно. На исходе, даже.       — Идиот! Как еще тебя по-другому называть? Что нам им сказать? «Мы — беспощадные убийцы-самураи опаснейшей группировки местной Империи, что избили мальчишку до состояния полусмерти, но в конце сжалились над ним и притащили его Вам на спасение»?! — возмущается незрячий самурай, вскидывая руками, параллельно погружая меч в футляр на пояснице.       — Примерно так. Другие варианты, командир Дзёно? — самурай поднимает безразличный взгляд на незрячего напарника, что кипит от ярости и безысходности вариантов. Его взгляд направлен снизу вверх на слепого, от чего сердцебиение слышно чуть хуже, но, скорее всего, светловолосому это на пользу и в наслаждение.       — Ладно. Веди к замку, идиот, — самурай ворчит, да устало вздыхает и хрустя предплечьями в попытке размяться. Русские прислуги иностранного происхождения, быть может, действительно беспощадны, как и их дуэт в принципе. Но жалость имеют. Ребенка убить не смеют. Совесть не отступит, а убив ребенка никакой выгоды не стынет. Брюнет поднимает истерзанное худое тело мальчишки к себе на спину. Голова последнего рваным движением падает на плечо самурая, не опасаясь. Мальчик исхудавший, истративший собственные останки подобия сил на бесполезную беготню, и почти полностью попав под оковы ожогов и шрамов. «Устал. Пусть отдыхает.» — так подумывает самурай, на чьих плечах он потерял сознание.

***

      — Вы предлагаете… Оставить его в темнице? — служанка с блодинистыми волосами, что поблескивают желтоватым оттенком трех свечей, стоящих на столе в подвале, смотрит голубыми глазами на двух самураев, на спине одного из которых без сознания прилегся мальчишка, лет пяти-шести. Девушка подрагивающим вздохом пытается воспринять ситуацию нормально, втягивая воздух в легкие и стараясь сохранять спокойствие и умиротворение. Это удается, и вполне хорошо. Но один из самураев слишком хорошо пронизает ее сердце насквозь своим идеальным слухом.       — Да именно, сударыня! Но в тайне от Вашего и нашего господинов, пожалуйста. Как младшего, так и старшего. Пожалуйста, это просьба от опаснейшей организации страны, что прямо сейчас впервые проявляет милосердие у Вас на глазах! — темноволосый любезно обращается с гражданскими, хотя на поле боя он беспощаден и суров, расправляется с помехами за считанные секунды. Но, ответственность, совестность, справедливость так же присущи ему. Это предоставляет кучу проблем как организации, так и напарнику.       — Я… Хм.       — Не мямлите, сударыня, — перебивает ее слепой, улыбаясь, чувствуя панически-предательски-учащенное сердцебиение служанки дворца наследника престола местной Империи. — Вы же осознаете, что вариантов у Вас мало. Мы убьем Вас в случае отказа, оправдав это случайным попаданием оружия на Вашу плоть во время боя. Все достаточно легко сымитировать, если уметь. И мы в этом профессионалы. Вы столь жалки, когда волнуетесь. Ваше учащенное сердцебиение и дыхание выдает настоящее состояние слишком сильно. Слепой увидит, глухой услышит, как жал… — парня тыкают пальцем в бок. — Ай! Блондинка молча метает взгляд на самураях, что прямо сейчас готовы начать собачиться между собой, как две овчарки, точнее… Одной без разницы, а вторая готова скалиться на последнюю вечно. Раздумье настигает ее на считанные минуты, она поглядывает на ребенка, спящего на плече мечника.Подойдя ближе к брюнету она приветливо и доброжелательно улыбнулась, протягивая руки, дабы взять окровавленное тело мальчишки к себе. Кивок дал понять. Она согласна. — Только… Я повторюсь. Не показывайте это правительству, пожалуйста. Нам действительно не поздоровится, — брюнет махает рукой, сохраняя безразличие на лице. Почесав затылок он вздыхает, искупив свою неугомонную вину перед совестью и честью, после чего вставив покрепче окровавленный клинок в чехле поправляет плащ и направляется к выходу.       — Идиот, с людьми нужно быть строже! — ворчит в ответ незрячий напарник, поворачиваясь к выходу, дабы последовать за сердцебиением брюнета. Самураи покидают темницу дворца наследника престола Российской Империи. Суэхиро Тэтте — брюнет, следующий своим совместным идеалам и олицетворение справедливости. Справедлив как с грешниками, так и с чистейшими. Не терпит лжи и провокаций, потому с согрешившими расправляется беспощадно и безжалостливо. Но, по отношению к мирным гражданам он мягок, все так же справедлив, но его угнетает собственная совесть, все так же построенная по неким «идеалам». Дзёно Саигику — второй самурай, лишенный зрения. Командир данного дуэттино, хладнокровный, но тот еще садист, что наслаждается и питается негативными эмоциями других. Говорят, на войне не раз заставлял бедных соперников совершать суицид. Убивал безжалостливо, ориентируясь лишь на слуховых данных. Слышал чужие сердцебиения, чужие шаги и учащенные воздыхания, никогда не грешив и не совершая ошибок. Точен, прямолинеен и… Сквернословен. Любит играть с эмоциями и разумом других, как можно подметить. Но, его столь правый напарник всегда останавливает его, делая явно не самые характерные жестоким самураям действия. Да даже щекотал порой… Далее их диалог действительно размыт, да и зачем это прислуге. Как никак, а командир ихнего дуэта прав, она могла бы прямо сейчас в заупокой распрощаться с жизнью, да слягнуть всем телом в холодный гроб, если не в мешок, погруженный в землю из-за его финансовых положений. Но, если чуть прислушаться, насколько бы то культурно не было… Какие-то бредовые обсуждения насчет вкусовых рецепторов и предпочтений брюнета. Господи, да кого это интересует? Погодите… Рис с сахаром?

***

      — Доброе утро, господин, — седовласый парень, волосы которого были приличной длины, расплывается в теплой улыбке, что веет отзывчивостью и расслаблением. Его небесно-голубые глаза поблескивают утренней росой, одаривая любого собеседника неким позитивом, хотя такое вряд-ли можно описать таким словом. Парень одет в белую, довольно просторную рубашку, с длинными рукавами. На ногах серые брюки, поверх рубашки такой же серый галстук. Тонкие, чуть взлохмаченные пряди темного оттенка, поблескивающие голубоватым светом, словно от прекрасного спутника Земли, но все же контрастируя с темно-фиолетовым, медленным, и плавным движением съезжают со страниц старой книжонки, корешок которой пережил явно не мало восстаний и воин. Со старой рукописи поднимается голова мальчика: глаза цвета прекрасного драгоценного камня — аметиста, или какого-то редкостного топаза, — оттенок которых был столь глубок, как марианская впадина, а узоры в зрачках образовывали целые схемы, целые непроглядные горизонты Тихого океана. Кожа была бледной, лишь слабоватые покраснения пастельной палитры алых цветов чуть просвечивались на кончике носа и щеках, одаривая фарфоровое лицо мальчика хоть какой-то каплей росы, придавая жизнь. На щеке красовался рельеф, выработанный сном на книге. Своеобразная «лесенка» страниц, что покрасневшим отпечатком красовалась на лице брюнета. Волосы были чуть выше плеч, а выражение лица было неопределяемым: то ли ухмылка, то ли вообще еще не проснулся и витает в грезах. — Профессор скоро прибудет на Ваше индивидуальное занятие. Вам Английский чай, как по традициям?       — Завари покрепче, Иван, — прохрипывает владелец глубоких аметистовых глаз, потягиваясь, в надежде размять тело. Хруст предплечья, хруст позвоночника, за ним похрустывают кистевые шарниры, а после и локти вовсе. Слуга молча кивает, одарив малого господина поклоном, свесив седую прядь челки вниз, после покинув комнату. Бледное запястье лениво чешет сонливые глаза, после чего тонкие и длинные пальцы аккуратным и плавным движением с небольшим хлопком, что приносит наслаждение ушам, закрывает книгу. Наследник аристократичного рода, что в будущем заправляет Российской Империей, будущий император, именно к такому его готовит, как судьба, так и родители, что отправили его на учение в сооружении в центре столицы. Профессора из различных стран, профессионалы в своем деле, обучают его изо дня в день, нанося наказание за любую оплошность. Но наследник молчит, ведь считает, что так и должно быть, ведь так предначертана его судьба, его мышление. Ведь сам Господь велел стать ему принцем, будущим наследником, который сможет изменить исхудавшую в недостатке и долгах страну. Провести требующиеся реформы, стать спасителем жалкой империи. Да, именно, жалкой. Ведь правители неумелы, и были отданы на престол исключительно из-за нелепого родства. Слуг в дворце предостаточно, кто-то охраняет потайной отдел библиотеки, кто-то темницу, кто-то подвал. Но Иван Гончаров занимал особое место в жизни наследника — превосходный дворецкий, что был подобран на «распродаже» крепостных его родителями. Образован, вежлив, интересен, его манера общения и тон чуть отличаются от обычных подданных. Наследник ему не доверял, как и вообще в принципе никому. Никому не доверял. Не заслужили, не достойны. Даже собственные родители не знали о своем ребенке больше половины, а наследник все с каждым годом казался суровей, отдаленней, загадочней. Голова его наполнена гениальными идеями литрами, тоннами, задумками, что он обязательно реализует, мысленно поставив галочку в подсознании. Мозг его развит сильнее и профессиональней, чем у обычного ребенка, его кругозор и мировоззрение расширены, нежели и крепостных крестьях. Единственное, что было не в удобство родителям, это его странное отношение к крепостному праву. Хотел избавиться. Планировал, поставив самый жирный крест в списке потребностей и действий, что должны будут обязательно подлежать выполнению. Именно поэтому отношения в семье не взрослись пунктуально, никакой ласки, никакой заботы. Твердое, ясное «Нет, не смей!», стук кулака о стол, из-за которого вино в хрустальной чаше пролилось, и отправление на ссылку ради «обучения» и некого «перевоспитания». Фёдор Достоевский — будущий император, что в свои 7 лет образован, умен, многогранен и пунктуален. Чертов перфекционист, что снисходительно относится к аристократическим родам, хотя сам из такого и представляется. Но по выходным часто в ночи любит прогуливаться меж мест проживания обычных крепостных крестьян, что страдают от очередной поведи дворян. Наследник интересуется обычной жизнью, желает сбежать со дворца в один момент, с головой погрузившись в режим «выживания», отдав себя жизни обычного человека, от которого не требуется каждый божий день заучивать формулы и способы решения арифметических задач и готовиться закричать от отвращения к самому себе за непонимание чертовой химии. Фёдор был вежлив, но свои аристократические крови показывать никогда не смел: со всеми на «Вы», говоря как крестьянин с крестьянином. Аристократия не для него, хотя его величественность и прирожденные стороны лидера не могут остаться на заднем плане. Но тот молчит. И вот, прямо сейчас, 7-й час утра на настенных часах со старинной, запылившейся стрелкой, и через час потребуется сидеть и выдавать себя за заинтересованного, дабы не получить люлей от капризного и высокомерного профессора наук. Определенной науки, будь то астрономия или химия. Всем профессорам дозволено наносить физический вред своим ученикам, и плевать на разницу во статусах — им позволено. Глубокий аметист посматривает своим изящным, но холодным, словно зима, взглядом, на приоткрытое окно, лучи которого просачиваются через любую ткань, одаривая комнату мимолетным намеком на тепло. Время года холодное, декабрь. Но никому это не мешает наслаждаться холодными лучами, что одаривают несуществующим теплом лишь своим оттенком и освещенностью. Брюнет покидает нагретую кровать, легким движением спрыгнув, после чего потягивается вновь. Подойдя ко шкафу узревает выглаженную старым, дряхлым, но рабочим утюгом рубашку с фиолетовым ажуром, состоящим из узоров и кружев. Бездумно натягивает, зная, что вещь принадлежит ему и никому больше. Надевает шорты такого же молочного оттенка, а точнее, на тот момент такое бы называли просто короткой штаниной. Брюнет подходит к умывальнику, одаривая лицо ледяными каплями, в попытке окончательно проснуться. Упоминая вчерашний вечер, сказать, собственно, нечего. Лишь очередная ночь, проведенная за произведением, и полусгоревшая свеча на прикроватном столе, измученная, потрепанная жизнью, что издавала единственный источник тепла и освещения на всю комнату, помогая своими подрагивающими движениями пламени, прочесть заветные строки старинной книги. Брюнет покидает свои «хоромы», стены которых покрыты изящным мрамором, с разводами серых и изумрудных оттенков. В его взорах вновь оказывается привычный коридор однотонных стен, что ему уже так запомнились. Высокие потолки белого цвета, прекрасные люстры, окруженные изящным хрусталем. Будни Федора Достоевского серы и обычны, его это раздражает. Нет, наскучивает. Ему это наскучивает. Он часто задумывается насчет жизни обычных бедняков, что каждый день не имеют потребности в подобном. Но, конечно же, он понимал, что в жизни обычных крестьян множество скоплений других проблем, и наверняка, некоторые из них намного хуже, чем у него. Через пару минут очередной порции утренних размышлений наследник распахивает огромные двери перед собой, что являются входом в прекрасную комнату гостеприимства, а параллельно и обычной «кухней» в простонародии. В углу помещения с высочайшими потолками стоит небольшой столик около окна, на котором уже стынет заваренный крепкий черный чай из Англии, не разбавленный и с лимоном на блюдце. Безразличный взгляд бездонных аметистовых глаз перенаправляется на все помещение в целом, и, на удачу — наследник здесь в одиночестве. Служанки, впервые за последний век жития, никого не трогают и не допрашивают расспросами насчет желания сладостей или чего-либо другого. Иван, скорее всего, сидит в своем кабинете, прочитывая старинные рукописи и книги иностранных писателей. Его седые волосы наверняка нависают над бумагой с текстом, ведь его прядь, что является челкой безумно длинная, порой правителя это даже раздражает. Говорят, китайским увлекся… Но Федору плевать. Быть может, его отец и мог казнить за неповиновение и отсутствие патриотизма, но олицетворению «сея хладнокровие» от этого ни холодно ни жарко. Наследник молча с тем же хлопком погружает книгу на стол, добавив в крепкий чай, что не успел остыть и все так же обжигал язык лишь паром, что исходил из посуды, дольку свежего лимона, что находилась неподалеку. Бездонный взгляд опущен в строчки произведения, изредка перекидываясь то на дверь, что не шевелилась, то на настенные часы, следя за стрелкой в попытке отследить время до начала лекций. Наконец «глубокий аметист» вновь кидает мимолетный взор на стрелку часов. Восемь. Снова идти в этот кошмар какой скучный ад. Но наследник согласен на это, ведь понимает, скоро на его плечах целая империя. Он хочет стать достойным, образованным и пунктуальным правителем. Ненавидит аристократию, тонкие науки, но продолжает повиноваться оковам собственных забвений и мечтаний. И пока что, получается.

***

      — Что же Вы, смилуйтесь, господин Фёдор! Не глядите на меня таким взглядом, дырку скоро просверлите! — бормочет преподаватель, расчесывая пальцами собственную бороду каштаного оттенка. Арифметика, господь помилуй, понимать бы её еще… Хотя нет. Наследник понимает каждое действие профессора, осознает абсолютно все формулы и темы квадратных уравнений или квадрата разности. Проблем с учебой никогда нет, и не было. Программа, что подлежит свержению безжалостливому господину-правителю, явно не для 7 лет. 8 класс, как никак, подростковый возраст, но Достоевский уже знает оттуда большую часть! Неплохо, даже, поразительно. Виртуоз, вундеркинд, как же еще можно описать столь гениального члена аристократичного рода? Да, Достоевский стопроцентно являлся виртуозом. Гением, наверное, обогнал даже Моцарта с Паганини! И плевать, что Паганини являлся скрипачом-гением. Фёдор лучше Паганини, он гений виолончели. Ночами проводил смычком с крепким натягиванием конского волоса белоснежного оттенка на смычке. Изменял позиции тонких бледных пальцев на струнах, издавал дрожащие звуки вибрации с помощью тех же искусанных в кровь пальцев, что изувечены были до нельзя, но продолжали играть, не стыдясь самих себя, издавая прекрасные мелодии вариаций на таком атмосферном инструменте. Наследник умен, наследник красноречив, наследник профессионален и гениален. Виолончелист — прекрасный и добросовестный, играет произведения Вивальди и Глиэра в свои годы. Романтические вальсы композитора, что играются с легкостью от этих ловких пальцев. Подрагивая после каждой репетиции от наслаждения звуком, что издает он же сам с помощью такого изящного и прекрасного инструмента. Этот мир ужасен, Достоевский хочет его изменить. До совершенства. Он желает стать воплощением гения, желает стать просто лучшим для народа и себя. Фёдор — олицетворение идеала, что начитан, умен, профессионален практически во всем знает ответ на любой вопрос для своих лет. Несмотря на малый возраст он перешагнул все социальные и умственные ступени возрастания, оперевшись на стадиях ума подошвой сразу же на последнюю. Только вот, социальная ступень, наверняка, пока что является только первой. Если вообще не на нулевой, или в отрицательном числе. Друзей, у такого благословенного и ученого аристократа, таковых, нет. Только один идиот, что его раздражает больше, чем его жизнь и мерзкие служанки, что раздражают своим сердцебиением, дыханием, и существованием на белом свете вовсе. И, у аристократов существовали совместные занятия у одинаковых профессоров. Ежедневные, но существующие. Первая лекция преодолена. Фёдор наскучливо вздыхает, погружаясь в узоры собственных мыслей, что сплетаются во единую картину, образуют лабиринт все новейших и новейших планов, реформ, линий повествования, гениальных произведений на виолончели и в писательстве. Подперев щеку ладонью Достоевский уже собирался закатить глаза в потолок, рассматривая все формулы, отложившиеся темным сгустком в голове, начать размышлять и чертить все новые узоры в голове, как и сказано. Новые цепочки мыслей, словно налет от мороза и резких температур на окнах. Но лишь один шаг, и все гениальные идеи испаряются с небольшим «бульком», в то время как наследник-аристократ перемещает вщор своих глубоких глаз на вошедшего «напарника».       — Наидобрейшего дня тебе, Фёдор! — парень с чуть волнистыми, прекрасно поблескивающими непроглядной тьмой, темно-каштановыми волосами чуть сощуривает свои такие же темные карие глаза, расцветая в улыбке, словно цветет соцветие, олицетворяющее хитрость, да непроглядную лесть. Чертов бутон Львиного зева, такой умелый, что, кажется, сманипулирует да зальстит любого собеседника до смерти. Вьющаяся, чуть распушившаяся челка свисает к переносице, после чего за второй партой слышится неприятный для ушей скрип, что издается с помощью стула и тонких пальцев парня. Запястья того покрыты белоснежными, словно весенний подснежник, бинтами, что, кажется, никогда не пропадают с таких исхудавших запястий. Осаму Дазай — один из наследников японского аристократического сословия, и, к слову, в сумме их всего 2. Но, к сожалению, Фёдору не повезло и наткнулся он не на адекватного приемного собрата Осаму, а на этого чертя с надоедливыми мышлениями насчет самоубийства. Парнишка растет интересным, загадочным, но не менее безалаберным для своих-то лет. Льстить ему дано в крови, так же как и слащаво лгать, не выдавая ни одну выговоренную фразу за ложь.       — Тебе тоже не хворать, — бубнит себе под нос русский, довольно быстро срефлексировав на присутствие Осаму, и начав, словно по выработанной привычке, крутить карандаш между пальцев, сопровождая собеседника пронзительно-наскучливо-презирающим взглядом. — Ты не принес ли шахматы, по случайности?       — Прошу-у прощения, малоуважаемый Федор Михайлович Достоевский, — Осаму расплывается в загадочной, но явно насмешливой улыбке, доставая чернила, да перо из ихнего места хранения. Довольно часто японский аристократ посмеивался над бедным русским, все осознавая, что перед ним будущий правитель. Интересно, а на троне он будет таким же хмурым, да мертвым, словно бабочка-однодневка? — Но сегодня кому-то завлечься в азарт не выйдет.       — К чёрту тебя, ничтожный аристократ ты этакий, — Фёдор чуть поникает головой, от осознания, что сегодня в шахматы, да шашки сыграть не получится. И не получилось бы, ведь столь прекрасную готовность сыграть в партию каких-либо настольных игр прерывает открытие высоких дверей и присутствие старика-профессора в помещении. Вообще, да, кажется, что эти двое не в самых теплых отношениях, но порой кажется уж намного более, чем наоборот. Нет, они не созданы друг для друга, вовсе нет. Они словно два человека, вроде бы, таких разных в манере общения, имеют противоположные друг другу качества личности, да и вообще по-разному ведут себя в социуме. Но мыслят они словно одинаково, словно могут общаться телепатически. Жаль, что такого не существует, конечно. Они не в дружеских отношениях, скорее, их союз можно называть таковым только благодаря взаимоотношениям их родителей. Оба не спорят, умны, пунктуальны, да понимают, что делают. Понимают, что родителям плевать, им нужен контракт. Но, в соответствии, приходится общаться. Да и, порой кажется, что это вовсе не проблемно, ведь как не крути, как не верти, так и понимать друг друга они понимают, да более, чем кто-либо другой. Федор задумывается. Быть может, раз уж Осаму так напоминает соцветие Львиного зева, то что можно же сказать про него? Нужно растение, что олицетворяет погибель, да строгость с элементами хитрости и остроумия. Анемон? Нет, точно нет. Кажется, конечно, что Фёдор — человек чести и ответственности, но только вот, в профессионализме своей лжи он ничуть не уступал Осаму. Лесть — не его манера. Он лжет строго, критично, словно гранит, не чувствуя никаких упреков совести. Быть может, Гаултерия? Чуть ближе, ведь наследник был значительным фанатом классики, с каждый днем все увеличивая размер прослушивания пластинок. Гармония — прекрасная вещь, что удовлетворит Сына Божьего, что удовлетворит все потребности Фёдора лишь своим существованием, протяжным интересом и завлечением в объятия хитрости и отдаленности. Мысли о соцветиях прерываются ударом линейки по столу.       — Фёдор, слушайте меня, черт возьми! — седой преподаватель в омерзительных и старых очках с кривой оправой, что повидала за свою жизнь явно многое, острым носом и ярко-изумрудными глазами прямо сейчас сверлил взглядом русского аристократа, на что получал ответный выстрел взора глубокого аметиста. Профессор отходит от парты, вернувшись в исходное положение около доски и начав выписывать требующиеся формулы белым, словно снег, мелом. Брюнет не чувствует стыда, преподавателю не удалось поставить его на место. Просто теперь, скучающий взгляд безразлично направлен на доску, а не в потолок. Да, за непослушание, словно у казаков, тебя могли отхлестать. Могли свободно нанести физические удары линейкой, книгой, и даже собственной рукой. И это норма. Норма морали, норма наказания, норма жестокости для них. И русский наследник давно подобное понял, осознавал и не сопротивлялся. Но и стараться избежать наказания не желал, ведь, какое же унижение и низменность в статусе будет просвечиваться: подстраиваться под «простых смертных», потому скверности своего характера и прямоты с упертостью и не подумывал скрывать. Дни Федора Достоевского однообразные: подъем с утра, 6-часовые занятия, да чтение и домашние задания с закреплением материала по вечерам. Друзьями, как и упоминалось ранее, не преобладал особо, как и простыми собеседниками. Потому гулять выходил крайне редко, предпочитая обычное чтение за чашкой чая. Максимум, Осаму мог на улицу вызволить «принца на черном коне», но надолго никогда не получалось. Серые будни, что давно не развеивали скуку последнего, от чего вся его жизнь — сплошной затуманенный сапфир, что никак не развеивает белый пар, нависший над его разумом. Часы проходят, профессора сменяются с одного на другого. За два занятия до конца рабочего дня хитрый Осаму вновь покинул русского, кинув фразу с содержанием шутки про смерть, после совершив нелепую попытку потрепать русского по волосам, но получив по рукам с утроенной силой. Фёдор лишь одарил его хладнокровным взглядом ненависти и прокрутив карандаш между пальцев. Японца, на удивление, профессоры редко затрагивали, не оправдывая свои действия никак и никогда. Осаму просто чертов везунчик, это несправедливо! Но, наследнику плевать. Какой по счету удар по шее карандашом? Почему бы Вам сразу не вырезать сонную артерию чертовой линейкой, идиот? Ответа на этот вопрос это скучное, наиглупейшее ничтожество, как его считает и не изменит своего мнения Достоевский, дать никогда не сможет, ведь его размер мозгов не вмещает в себе следующие понятия как: усталость, правота, справедливость и нормализация. День скучен, серен, как всегда, но он заканчивается. На настенных часах выделенной комнаты русского аристократа стрелка уже переходит 11-й час вечера, сам же брюнет, будучи доделавшим всю домашнюю работу, благодаря своей гениальности, уже давно вчитывался в строчки произведения книги со стеллажа, пока чертова скука не заставляет ноги своивольно спрыгнуть с кровати и прогуляться по коридорам в ночи. За окном поздний вечер, звезды мелкой сыпью распределились по темно-синему, словно чернила в банке, небу, одаривая слабоватым светом поверхность Земли. Млечный путь интересен, и так же вполне таки вдохновляющий. И сегодня прекрасный день для наблюдения за млечным путем, что слабоватым отблеском одаривал опустошенные улицы деревень и особняков. Достоевский молча проводит ладонью, на которой подушечки пальцев ровно искусаны, по стене, после вглядываясь глубокими аметистовыми глазами в пустоту и непроглядную тьму, чуть щурясь, словно что-то разглядит. И разглядел, однако. Прислуга с блондинистыми волосами. Элеонор, если поточнее, конечно. Что она забывает в проходе к темнице замка в столь поздний час? Вроде, тут никого не заточали около 2-х веков. Русский аристократ бесцеремонно, без приступов и угнетений совести проходит вслед за прислугой, спрятавшись за стеной прежде, чем она покинет давно уж исчезнувшееся с лица земли помещение. Заприметив, что слуга уже покинула место и напевает какую-то бредовую мелодию, поднимаясь по лестнице обратно в стены замка, брюнет рвано выдыхает и выходит из-за стены, проходя к камерам заброшенной темницы. В некоторых выделенных комнатах, снабженных толстой и прочной решеткой, в красивых позах красовались кости, а точнее, скелеты бывших подчиненных. «Глубокий аметист» довольно быстро замечает выделяющуюся среди трупов фигуру живого человека, что, похоже, еще не распрощался с жизнью. Чуть погодя и потупив взгляд на объекте заинтересованности, брюнет подходит к решетке, после чего присаживается на свои колени, наблюдая за парнем в камере. Неизвестный сидит на полу, оперевшись лопатками о холодную стену. Декабрь, а темница холодная, так еще и окно есть. Мальчишка, собственно, замечает брюнета, расцветая в пристранноватой улыбке, от которой веяло одновременно и потерей рассудка, но так же чего-то до звона в ушах серьезного и значительного. Внешность парня необычна: волосы не сказать, что идеально белые, скорее, словно полусгоревший пепел на костре, распущены и своевольно живут по отдельности и в секрете от их обладателя, но остаются чистыми в оттенке, по крайней мере, и вполне неплохо расчесаны для плененного. Глаза посверкивают неизвестной, скорее, даже неизведанной и загадочной искрой активности и хитрости с сумасшествием, имеют оттенок кристалльно чистого янтаря, хотя, радужка каждого глаза чуть отличается друг от друга в какой-то доли процента. Но оттенок золотистый, это факт. К слову, на правом глазе красуется шрам, вроде как, от удара катаны. Удар лезвия напоминает по идеализированному, ровному и тонкому рельефу на коже. Пленник одет в какую-то дряхлую и растянутую рубаху с кровавыми потеками местами, но, похоже, его вообще не тревожит данная информация. На ногах какие-то потрепанные жизнью штаны, так же растянутые и грязные, словно канализационная крыса. Столь необычная для аристократа в каком-то плане персона продолжает загадочно напрягать своей улыбкой, после чего брюнет поднимает холодный взор аметистовых глаз в лицо неизвестного. Парнишка явно его ровесник, если не младше, и в этих глазах, что прямо сейчас сощурились в форме золотистого полумесяца, его нельзя прочесть. Но Федор чувствует, что они чем-то, да похожи, потому и не отводит взгляда от пленника, подробно рассматривая освещенное лунным светом из окна с решеткой лицо «немого собеседника». Горячий янтарный цвет глаз и столь холодный свет спутника Земли контрастирует неизвестным притягиванием и интересом. Противоположности притягиваются. Тишина может продолжаться века, ведь наследник все никак не может отвести взор аместитовых глаз от столь яркого света, словно лунное или солнечное освещение просачивается сквозь оболочку воды, доставая до самого дна марианской впадины. Но столь напряженное, но одновременно и успокаивающее молчание, прерывает небольшой смешок со стороны пленника.       — Господин, не взорьте на меня же так! Хах, неужели-то я Вам чем-то не угодил, сия совершенство, да великолепие? — уголки губ собеседника вновь поднимаются, имитируя чертову улыбку, хотя по парнишке видно, что состояние его не лучше, чем у самой несчастной крысы на всем белом свете, отвергнутой миром, да принятой в объятия повинной гибели. Голос его хриплый, тихий, подрагивает от не самой комфортной температуры в темнице, но одновременно и бархатистый, теплый, а самое главное, дружелюбный. «Глубокий аметист» вновь встречается взглядами с самим «Пеплом», проглядывая невиданные узоры в этих глазах золота. Чуть кашлянув наследник отводит взгляд на запястья пленника: истерзанные, окровавленные, покрыты несчитанным количеством волдырей от ожогов, а местами даже кровавые легкие царапинки, которые, скорее всего, появляются на коже от обычного почеса. После чего Достоевский младший вновь задумывается, заприметив красочную и образованную речь собеседника. Такими фразами обычные крепостные крестьяне вряд-ли бы смогли преобладать, ведь столь красочный язык поэтов и поэтесс им просто не дан. Но, парнишка из темницы знает, и использует, черт возьми! Правильно, уместно и красочно. Это и поражает аристократа более чем когда-либо, хотя он тщательно продолжает это скрывать, одаривая объект заинтересованности скептически-безразличным взглядом. Фёдор рвано выдыхает, почесав затылок тонкими и искусанными пальцами.       — Кто же тебе позволял бросаться со мной столь незаконными фразами, сударь? Не знаешь моего статуса, по сравнению с тобой? Иль же ты — аристократ, что стал заключенным благодаря рассоре твоего сословия с моим отцом? — Фёдор сощуривает глаза, чуть отведя взгляд поверх макушки собеседника и вглядываясь в свет луны, что со скоростью света бросается на пепельный оттенок макушки пленника. Тот все продолжает улыбаться, и заслышав о разнице в их статусах не изменил выражения лица. Лишь хрипло хихикнул.       — Ох, Ваше превосходительство, не сочтите за грех, ведь, Вас я никогда не встречал ранее, да и статуса Вашего мне знать не положено и не дано на сейчашние минуты! Не аристократ я вовсе, обычный крестьянин, господин. Вашего отца тоже знать не знаю, клянусь своей сердечно-сосудистой системой! — «Пепел» перестает щуриться и наконец раскрывает свои янтарные очи полностью. Глаза его чистый хрусталь, но такие же глубокие, как и у Фёдора. Точно не похожи на эти маленькие хитрые глазницы Осаму. Достоевский задумчиво хмыкает, поднимаясь с пола и выпрямляя спину, издав довольно внушительный хруст позвонка. Глубокий аметистовый взгляд отстраняется от пленника, чуть погодя рассматривая что-то в коридорах темницы. Параллельно аристократ не смеет молчать с собеседником, решив узнать о своем объекте скрываемой заинтересованности чуть больше.       — Мой статус явно выше, чем у крепостного крестьянина, — брюнет глотает ком в горле, что накопился за весь день, продолжив. — Я — наследник русского сословия аристократов фамилии Достоевских. И, к слову, в простонародии меня можно назвать принцем, — Фёдор мысленно расплывается в недовольной, но одновременно и мягкой улыбке, представляя тот факт, как его воспринимают простолюдины. — А ты кто, значится, крестьянин? Имя свое мне исповедаешь? — аристократ наконец находит зрачками олицетворение результата своих поисков, довольно быстро подходя к темной шкатулке на маленьком столике с канделябром, на котором сверкают три свечи. Это, так называемое, место работы Элеонор, но, никто же не запретит Федору бессовестно порыться в шкатулке? Хотя, там, как и ожидалось, ничего личного и прискорбного не хранилось. Только нужное.       — Как приятно осознавать, что перед столь простым и жалким крепостным, как я, прямо сейчас разговаривает представитель прекрасной формы жизни, как аристократия! — незнакомец вновь расплывается в загадочной улыбке, чуть хлопнув в ладоши. И, как приметил Достоевский, одно его запястье приковано цепью в стене, дабы не сбежал, наверное. Но «Пеплу» впринципе наплевать, он продолжает делать так, как не поступил бы ни один пленник, это интересует еще больше. — Конечно, господин Всевысший! Николай Гоголь, если Вам угодно, — мальчик чуть помедлив спускает улыбку с лица, расслабив лицо и устало выдохнув, после чуть сощурившись вновь. Но искорка в золотых глазах полумесяца не пропадала, так что притворством все его действия назвать нельзя было.       — Ты восхищаешься аристократией? Я польщён, — Фёдор довольно улыбается, достав из заветной шкатулки уже не такой уж ответственной и честной прислуги брелок с огромнейшим скоплением ключей. К сожалению, русский понятия не имел какой от чего, ну, или же, помнил только поверхностно, потому и придется решать эту проблему «методом подбора», как в арифметике. — Значит, Николай Гоголь. Я мы Николай Второй? — усмехается брюнет, подходя к камере и перебирая в бледных тонких пальцах сборище ключей. — Да-да, к слову. Мое имя — Федор Достоевский.       — Не в коем случае не выражаю Вам лесть, господин! — Николай вновь расцветает в улыбке, и кладя истерзанное запястье как и огнем, так и цепью, на место. «Пепел» внимательно наблюдает за действиями наследника, заприметив что его темные каштаново-сиреневые, ну, точнее, фиолетовый оттенок просачивался очень неохотно и незаметно, волосы очень опрятно сложились в небольшой хвостик. Интересно, а с его длинным пеплом можно такое сотворить? Или эти лохмы уже ничто и никогда не спасет? Хотя, беглецам о таком думать и мечтать не дано. Все, что они должны делать, это молиться об отсутствии своей казни, что должна была пройти еще во пламени. Гоголь поднимает недопонимающий взгляд на наследника, что уже подошел к замочной скважине на двери. Мальчик чуть склонил голову к правому плечу, от чего его «жидкие» и мягкие, но все такие же лохматые локоны, словно вода, соскользнули на плечи к спине. После поднял брови и одарил брюнета сощуренным, вопросительным взглядом янтаря. — Николай Второй?.. — позже мальчишка все же слегка меняется в лице, вновь тепло улыбнувшись. — Приятно познакомиться, господин Фёдор. У Вас прекрасное имя! Но… Господин Достоевский, что же Вы делаете в данный нам момент?       — Хм. Не верю, — подкалывает крестьянина Фёдор, слегка улыбнувшись уголками губ. Слабо, устало, а глаза все выражали глубину мышления и мечтаний, что уже давно растворились в крах, а точнее, даже в пустоту. После чего, начав совать в замочную скважину то один, то другой ключ, проворачивая вправо-влево. «Черт, и как только эта прислуга их запоминает?» — думает Федор, вспоминая как заучил все рельефы на картах во время игры с Осаму, на что тот, к слову, сквернословие на японском, и оправдав Элеонор просто такой же идеальной памятью. Аргументировано. Наследник уже прокрутил в замке половину всей ноши ключей на кольце, кинув невзрачный взгляд на вопросительную реакцию Николая. Спрашивает, словно глазами: «Что ты делаешь?.. Зачем тебе это?», и Фёдор это видит. Видит в уставшем, но ярком взгляде. По факту, пленник — словно солнце. Сейчас его тело по макушку находится в воде, на огромной глубине, и всю ту усталость и боль, что его затмевает, точнее, загораживает яркий свет. Свет его выражения лица, его янтарных глаз и манеры общения. Его почти ничего не выдает, к слову. Прирожденный артист. — Как по мне, мое имя довольно-таки обычное, Николай, — Фёдор победно внутренне взвизгивает, когда ключ повернулся в замочной скважине камеры, после чего продолжил прокручивать его для открытия дверей. — Я открываю твою камеру.       — Жаль… — Николай вздыхает, подперев не скованным запястьем щеку, локтем оперевшись о собственные колени. «Пепел» опустил взгляд ниже, в пол, даже не прикасаясь к какой-либо части тела Достоевского взором. Заслышав ответ на свой вопрос Николай вновь поднимает взгляд снизу вверх на брюнета, как и в прошлый раз, склонив голову на бок. — Господин Достоевский, но я же пленник. Зачем Вы так поступаете? Наверное, Ваша прислуга будет недовольна.       — Прислуга на то и прислуга, Николай, — Фёдор в последний раз проворачивает ключ, открыв камеру и наконец увидев «Пепел» не через решетку. — Она не имеет права мне перечить. К тому же, неужели ты считаешь нормой то, что ты живешь в темнице? Хотя, возможно твое происхождение или причина попадания сюда такова. Как ты сюда попал, откровенно задавая требующиеся мне вопросы? Отвечай, — Фёдор вновь усаживается на колени, взяв в свои еле теплые запястья просто ледяную руку Николая. Мурашки по коже прошлись предательским следом, словно от когтей, от чего аристократ чуть потупил от неприятного ощущения. После, он вновь принялся подбирать требующий ключ для освобождения наручника. Честно, мальчишке было плевать на происхождения Гоголя, или на причину попадания. Потому что Николай выглядел просто максимально непритворно, тепло и невинно. Федор отличался прекрасной способностью: видеть людей насквозь. К сожалению, Николая развидеть почти невозможно, но можно предполагать и видеть поверхностный результат. И пока, этот результат был удовлетворительно чистым, даже, кристальным.       — Ах, ну да, Вы правы, учитывая Ваш статус, господин Фёдор, — Николай послушно протягивает заключенное запястье, не изменяя своей позиции. — Я не помню как попал сюда. Помню только, что потерял сознание в лесу, после очнулся здесь с более-менее обработанными ранами, — мальчишка чуть прокашливается, а после смеется, то ли над собой, то ли над ситуацией. Но просто посмеивается, хрипло, тихо и неспокойно.       — В лесу родился? — Фёдор отыскивает требующийся ключ, освобождая истощенное запястье Николая от оков. — Или случилось что, от чего в лес бежал? — Достоевский хмыкает, чуть погодя подойдя к пленнику со спины и поднимая за подмышки, показывая требование «ответной помощи». Николай послушно встает, а после наследник усаживает его на дряхлый деревянный стул. Кроватей тут не было, Гоголь спал на полу, видимо.       — Нет, в деревне, вроде как, господин, — мальчишка улыбается, пошевелив освобожденным запястьем в разные стороны. Свобода… Как и упоминалось ранее, то самое «дитя света» такого еще не чувствовало. В тихом омуте внутреннее измученное существо, что воет моральной болью по ночам, все никак не успокоится. Ничего невозможно с этим поделать, откровенно говоря. Бороться со внутренним зверем, что уже по голову опущен в проблемы взрослой жизни, нереально, ведь зверь уже вырос и сильнее мальчишки, тем более такого, что чуть ли не анорексик, черт возьми. Лунный свет освещает обожженное и покрытое шрамами запястье, а Николай лишь игриво хихикает, словно это ничто и ничего не означает. После он слышит небольшой стук и ощущение дерганья ноги. Фёдор, все так же любезно, снял еще одну цепь с ноги. На вторую же просто привязан камень. «Пепел» теперь уж устало склоняет голову к плечу, все так же в гробовом молчании наблюдая за аристократом. Тот довольно быстро и ловко расправился с камнем на правой ноге, легко развязав тугой узел.       — Деревня, хм, — Фёдор поднимает глубокий и холодный взгляд аметиста на янтарные радужки. Температура тут явно до нуля градусов еле дотягивает, интересный вопрос, конечно, каким образом Николай еще не скончался от холода. Наследник поднимается с колен, стряхивая пыль с одежды и поглядывая за дрожащими и обожженными кистями Гоголя. — Идешь? — брюнет подходит к раскрытой решетке, поглядывая на свечки, что стоят на рабочем столе прислуги. Похоже, сегодня он их любезно позаимствует.       — Куда, господин Фёдор? Мне запрещено ступать за пороги решетки, не зря же меня приковали, — Николай улыбается, спрыгнув с дряхлого стула и чуть покачавшись от резкой смены позиции. После приняв обыкновенную позицию стоящего человека взглянул на Достоевского, чуть вскинув брови.       — Ко мне в комнату. Там ты сможешь согреться и заиметь нормальную одежду. Насчет твоего освобождения обсужу я все завтра. Я заправляю этим дворцом, Николай, — Фёдор подходит к Гоголю в притык, таинственно и хитро улыбнувшись, словно лисица, замороженная, серая, но явно не яркая и не рыжая. Янтарные глаза начинают подсвечиваться в темноте, отражая лунный свет, тем самым передавая этот же свет в глубокие аметистовые глаза аристократа. — Здесь все подчиняются мне. Они не посмеют мне перечить, такова власть.       — Власть, отбирающая свободу и дарующая оковы, господин Фёдор? — Николая вовсе не напрягали действия аристократа. Он расплылся в точно такой же загадочной и хитрой улыбке, с энгармоничным или соперническим сумасшествием в глазах. Брюнет усмехнулся, после отстранившись от крепостного и покидая камеру, которая, похоже, скоро опустеет.       — Мне нравится, как и на что ты направляешь свое мышление, — Фёдор подходит к столу, поднимая канделябр с тремя тусклыми свечами, воск которых уже давно, словно мазки профессионального художника, стекал по веществу. — Такое я признаю крайне редко.       — Ох, мне очень приятно, сия превосходство. Вы так гениальны, мне нравятся Ваши взгляды на Вашу власть! — Николай вскидывает руками, хотя, по нему было видно, что делать это крайне… Неприятно, даже больно, в его исполнении. Гоголь говорит тихо, почти шепотом, то ли от холода, потому и пострадавшего голоса, то ли от собственной натуры речи.       — Не визжи. Пойдем, — Фёдор протягивает руку, получая в ответ кивок, контрастирующий с расцветающей улыбкой, после чего аккуратно берет холодное, погруженное в ожоги запястье, и направляется с канделябром к выходу из подвальной темницы. Янтарные глаза «Пепла» отражают свет пламени от свечей, погружая темную лестницу странными дополнениями в освещении, словно рельефами действительно драгоценного камня. Пленник не отпускает запястье наследника, подробно рассматривая каждую трещину под ногами, но молча. Продолжает хранить молчанье, словно желая исповедаться в чем-то, но пока либо не может, либо не имеет возможности. Что-то по типу… Отсутствия доверия? Фёдор не расспрашивает его, ведь понимает его больше, чем кто-либо другой в его жизни, он готов поставить огромную ставку на том что он прав в этом утверждении. Доверие — штука очень трудно поддающаяся ему в сохранности. Он никому не доверяет, буквально. Ни Элеонор, ни другим служанкам, ни дворецкому Гончарову. К сожалению, доверием Достоевский никогда хвалиться не сможет, ведь до сих пор никому исповедать свои проблемы не может, а пока проблем не так много, как ждущие его проблемы взрослой жизни. Хотя, возможно, в чем-то он Гоголя и понимал, словно родня, как с Осаму. К примеру, то, как он мировоззреет жизнь, а тобеж, свобода. Фёдору всегда было плевать на это понятие, но, он чувствовал, что Николай явно множество раз спрашивал у себя насчет свободы, искал ответы, в надежде узреть результат, в книгах, но похоже, так и не нашел. «Они одного рода ягоды, что похожи, и, возможно, поразмыслив и пообщавшись чуть больше смогут понять, что сделаны из одного теста. Родственные души, взаимосвязь, понятие друг друга с полуслова… Интересно, Гоголь сможет понять его больше, чем Осаму?» — с подобными мыслями Фёдор приоткрывает дверь, впуская пленника в помещение, простыми словами в свою комнату, собственно. Чуть погодя заперев дверь и подходя к камину, жестом подзывает блондина к себе. Николай молча проходит меж кресел и присаживается на ковер рядом, с опаской глядя на огонь. Федор насторожился, поставив канделябр на этот же самый камин.       — Хм, я понял, — Достоевский присаживается напротив Николая, глядя в его янтарные, светящиеся от ощущения тепла рядом, глаза. Радужка их сияет неизведанным всем исповедям земли счастьем, но одновременно и вселенской печалью, словно солнце в этом глубоком, но столь огромном космосе. Чертова звезда, что дарит свет всем планетам солнечной системы. — Боишься огня, ведь так? — брюнет приподносит кисть прямо ко пламени, но то еще не доходило до стадии ожога. — Ты беглец. Твою деревню спалили «Ищейки»?       — Не испытываю к данной стихии бедствия никакой эмоции. Хотя, обжечься я тоже не в желании, понимаете, господин Фёдор? — Николай расцветает в улыбке, подсев ближе к камину. Словно мазохист, наблюдающий за собственной фобией и травмой детства. Интересно же, сколько дней он провел здесь, в темнице? Его руки покрыты синевой лунного света и обветренной тьмой кожей. Значит, скорее всего, он действительно провел здесь не малый отрезок времени. — Беглец… Деревня. Да, мою деревню сожгли, сия Великолепие! Значит, это были «Ищейки»…? — Николай склоняет голову к плечу на бок. Похоже, у него привычка таковая присутствует в качестве осуществления молчаливого вопроса.       — Подпольная организация, что была направлена на правосудие и службу Российской Империи, — прочитав в глазах Николая вопрос отвечает Федор, заправив темно-аметистовую прядь волос за ухо. — Ты боишься огня, Николай. Я вижу это, — Фёдор привстает и отходит от камина, открыв деревянный ящик старинного комода. — У тебя же есть ожоги, верно?       — Не смею спорить, господин Фёдор. По всему телу, — Николай все же отодвигается от пламени, поняв, что скрывать свой страх пред таким человеком ему не получится. Позже блондин расплывается в улыбке, посматривая глазками в форме полумесяца на аметистовые радужки наследника.       — Сейчас я соизволю обработать их тебе, — Фёдор шуршит какой-то коробочкой. Похоже, аптечка. — Ты же не против, сударь?       — Никак нет, господин, — Николай все так же улыбается, потянувшись и сонливо зевнув. — Ступайте.

***