Выхожу один я на дорогу...

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сияньи голубом…

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? Жалею ли о чём? Жду ль чего? Жалею ли о чем?...

***

Новый, серый, будний день. Вновь однообразен, скучен, и проживать его придется по такому же принципу, как и все остальные. Проснуться за книгой ранним утром, выпить чаю, пойти на занятия, выполнить домашние задания, и вновь уснуть за книгой. Что за издевательство! Но, сегодня день пройдет явно не по планам сия великолепия, самого Федора Достоевского. День уже идет не по плану. Проснулся мальчик не за книгой, а на подушке. Встретил его необыкновенный Иван Гончаров, а прислуга Элеонор. Напуганная, с дрожащими запястьями и раскрасневшимися глазами. Сейчас заплачет, господи. Сначала мальчишка не сразу вернулся во временное пространство, от чего сощурил глаза на бедной девушке, не понимая ее реакцию. Чуть вскинув бровь в вопросительном жесте наследник начинает метать взор из стороны в сторону. Взгляд его глаз цвета глубокого аметиста сонный, и по отсутствии узоров в блестящих черных зрачках, можно понять, что господин Достоевский еще не включил работу своего мозга на путь «Понимать происходящее». Но, похоже, эта функция довольно быстро начинает светить, словно яркое пламя, ведь под ребром брюнет обнаруживает спящего мальчишку. И, что на удивление, всхлипы и пронзительно-раздражающий взгляд Элеонор его никак не будит. Достоевский потирает кистью глаз, опираясь локтем второй руки о подушку, после чего пронизает ядовито-пугающим взглядом служанку. Девушку тут же охватывает новый порыв дрожи, что раздражает младшего еще сильнее.       — Решила объясниться? — Фёдор равнодушно вскидывает бровь, после чего, чуть похруща предплечиями и приня вертикальное положение тела, поворачивает голову к беглецу. Хватка спящего Николая не спадает, но она не сильная, выбраться из нее на раз-два и готово. Пока что от горячего тела крестьянина не желает отстраняться сам Достоевский, скорее всего, из-за присутствия тепла чужой плоти и жалости. Блондин чуть подрагивает своими пепельными ресницами во сне, местами ежась поминутно от присутствия бинтов на теле. Ах, точно, вчерашний вечер… Наблюдая за молчаливой служанкой, что даже два слога сложить не может от паники, брюнет чешет затылок, зажав двумя искусанными подушечками пальцев прядь темно-аметистовых волос, задумавшись о том, под каким предлогом столь нетактильный принц позволил какому-то беглецу, хоть и в чистой одежде, лечь к нему под бок. Николай вымотан, и Фёдор это понимает, потому до сих пор не отогнал его обратно в темницу и не согнал его уж слишком теплые для температуры тела брюнета руки со своей груди. Вчерашним вечером он позволил беглецу принять душ, подал собственную одежду, что, к слову, немного велика блондину, обработал ему большинство ссадин и порезов и перекрыл особо выделяющиеся ожоги третьей степени бинтами, пред этого замазав какой-то лечебной мазью из аптечки. Ну, а что, Фёдор то, вроде, не медик, а будущий правитель. Так что простительно. К себе Достоевский, конечно же, прикасаться разрешения не давал, но, все же, догадаться о том, что Николай сделал это исключительно рефлекционно, стараясь притягиваться к хоть какому-то, но теплу, несложно и непроблемно. Брюнета из подобных рассуждений и мыслей вытягивает дрожащий голос служанки, что все это время присутствовала рядом. Ее оправдания Достоевского не особо то и интересуют, ведь планы у него уже есть. И на любую фразу Элеонор у него уже есть грядущий и подготовленный за пол ночи размышлений, ответ.       — …Гос… Господин Фёдор… Я… Вы всё не так поняли! Я сейчас же его заберу и мы…выгоним его, как прикажете. Но… прошу, отдайте мальчишку мне, господин Фёдор! — прислуга падает на колени, все еще дрожа всем телом. Факт того, что Николай цел и сохранен, в чистой одежде и обработан, ее не смущает? Нет, ну, конечно же, Достоевский младший был жесток и расправлялся с некоторыми подданными жестоко и безжалостливо, ее реакцию можно было оправдать, но ведь блондин в полном порядке, и Достоевский внушительно заметно подает признаки того, что трогать он его и не собирается. Но служанка уже решила себе все на своем уме, если тот присутствует вообще на данный момент в ее пустой голове. Череп один, постучать даже можно.       — Элеонор, — шепчет Достоевский, дав легкий подзатыльник прислуге. Николай ежится от того, что брюнет сделал излишние и резкие действия, но, просыпаться и не надумывает. Мальчик удрученно вздыхает, вновь перенаправив взгляд на Элеонор, после чего, как Николай вчерашним вечером, чуть склоняет голову в бок, равнодушно пронизая блондинку взглядом с остриём. — Не шуми. Приказ, — после чего, Федор поднимает взгляд на настенные часы. И, о черт, на часах 7:40. Сегодняшнее утро решило начинаться не с английского чая, а с истерик служанки. Тяжело набрав воздух в легкие, мальчишка приподнимает за подбородок лицо служанки, направляя ее взгляд прямо на себя. — Ступай. Единственное мое условие и приказ на прощание — обделить его комнатой. Не в подвале. И… Не будить его до того момента, пока сам не проснется. Передай всем слугам дворца, ясно? Служанка лишь всхлипывает в крайний раз и на дрожащих коленях поднимается с пола. Одарив незначительным поклоном брюнета девушка рваным движением удаляется из комнаты. Брюнет вздыхает. Ужасное утро, ведь если его тебе дарит эта девушка, такая слабая и не в состоянии сказать два слова без запинки. Это бесит. Это приносит дискомфорт. Еще раз кинув безразличный взгляд на стрелку настенных часов, брюнет съеживается и дотрагивается до запястий Николая на своей груди. И, о черт, какие же они теплые… Но, ничего уж не поделать, и уставший мальчишка легким движением пальцев отстранился от беглеца, который тут же начал ежиться из стороны в сторону во сне. Но, так и не проснулся. Похоже, у него предпочтения совы в рационе утра. Интересно, когда он проснется…? Брюнет рвано выдыхает, и в ускоренном темпе, уже явно не вальса, а танго, подходит к стулу, на котором грациозно и опрятно повисли рубашка, белая накидка на плечи, и белые штаны. Глубокий взгляд аметистовых очей направлен исключительно на спящий пепел. Достоевский задался вопросом: Почему у него волосы такого оттенка? Фёдор застегивает пуговицы на рубашке, не отрывая взора от беглеца, что продолжает ежиться во сне, не понять от чего. Кошмар, наверное. Завидев бы кто-либо Достоевского младшего в такой ситуации, не поверили бы, или опровергнули бы абсолютно все мысли тем, что мальчишке просто выгоден Николай. Фёдор накажет не обсуждать это, и все замолкнут. Никто не возразит. Максимум, придурок Осаму замечание сделает, отшучиваясь, но не более. Наследник надевает на собственные плечи белую накидку, после чего, прикрыв темные шторы еще больше, чем было ранее, подходит ко двери. Кинув финальный взгляд на спящего беглеца брюнет покидает комнату. Точно кошмар снится. Выдохнув, Фёдор опускает взгляд себе в ноги, наблюдая за изменяющимся обликом полов под ногами. Мрамор, белый мрамор, обычные деревяшки местами… Глаза его вновь в зрачках образуют непонятные, непредсказуемые, обогащенные всеми вариантами развития действий, что известны судьбе, узоры. Грациозные, но все еще, непредсказуемые. Брюнет поднимает взгляд со своих ног, как только перед ним заявляется предмет, название которого «дверь». Без стука войдя в помещение, в котором уже сидит преподаватель, хотя до занятия еще 7 минут, мальчишка присаживается за стол, доставая из сумки письменные предметы. Его искусанные пальцы быстро вцепляются в прибедненную ручку, начиная прокручивать меж костяшек, ловко и быстро. Круговыми движениями наматывая измученный предмет для писанины, Фёдор замечает излишнее движение преподавателя. Вздох. Уставший и напряженный. Хочется произнести стебную вещь, что заставит его жалкое личико раскраснеть от ярости и принять позицию раздраженной жертвы. Но, так же, хочется и знать причину такового состояния. Брюнет подпирает щеку кулаком левой руки, не меняя позиции крутящей ручку всеми известными человечеству способами, правой руки. Вскинув бровь он наблюдает, как преподаватель сохмурил брови к переносице, читая документ, что он так любезно и аккуратно держит в запястьях. Его плечи берет дрожь. Любовное послание читает, что-ли? Фёдор прикусывает щеку изнутри, дабы не улыбнуться нелепым мыслям, по типу: «Да кто такого седого ублюдка с характером крысы полюбить то соизволит?». Хотя, кто же знает, может, безмозглый череп гениев-ученых настроен на измученное состояние учеников аристократичных кровей, а потом и неженками становятся, отдавая самыми теплыми лучами солнца, дабы скрыть свою настоящую сущность? Металлический вкус во рту выпускает все правовые и неправовые мысли, с отвратительным и оскорбительным содержанием. Перестарался, закусил до крови. Неудачно. Глотая слюну, что смешалась с алой жидкостью, имя ей кровь, Достоевский чуть хмурится, щурясь к потолку, ведь металлический вкус детскому организму был не очень то и приятен. Следом за противным вкусом в глотке со стула поднимается седой старик-ученый, начиная чертить что-то мелом по доске. Физические науки Фёдору, конечно же, все так же понятны и просты, но мысли были в другом. Сегодня узоры какие-то не такие, как обычно. Они путаются, следовательно, даже сам мальчишка не до конца понимает собственные джунгли мыслей.

♡♤♧◇

Есть одна легенда у крестьян прибедненных: Выжил? Смерть будет преследовать. Умрешь ты от того, от чего выжил когда-то. Запястья вновь будут пылать от горечи, и плевать на причину: зальют бензином, начнется пожар в лесу или ты умрешь в том же самом камине. Смерть никогда не отпустит, она не хочет терять никого в своем загробном царстве. И когда время наступает, столь непонятное существо тебя не отпустит. Ноги снова шаркают по горящей земле, сухая трава вновь разгорается с нескончаемой скоростью. Волосы уже выпалились, превратились в пепел. Ожоги вновь начинают выдавать собственную плоть, воздуха в легких снова не хватает. Блондин уже не знает куда исчезать, если ты прямо сейчас сужден умереть. В огне. Словно те самые горечные чувства, что ты скрывал своим родителям и сожителям в деревушке, разгорелись и прямо сейчас им не признать конца. Николай напуган. Николай боится себя, боится этой горечи внутри. Но пламя не унять, как реальное, так и духовное. Молча шагнув против огня, что опять гонится вслед, мальчишка светит янтарем на собственно-непризнанную стихию бедствия. Запястья вновь изуродованы отвратительными шрамами и воспалившимися тканями кожи, пузырями от ожогов. Босая нога ступает все дальше от оранжево-красного освещения, пока не ступает в абсолютную пустоту. Это конец. Не удерживая равновесие, да даже не пытаясь, младший Гоголь падает в пустоту. Тут нет ни деревьев, ни нижней части скал. Нет, просто скала с огнем и пустота после. Обрыв, но без продолжения. И всего лишь два варианта развития событий: умереть разбившись, или сгореть заживо. Разнообразие, не так ли? Земля не чувствуется, руки сжимаются в кулаки, в попытке унять дрожь, и мальчишка не выдерживает и оборачивается вниз. Как обычно. Там ничего нет. Пустота. Скала, что пылает огнем, уже растворяется мелкостным пятном, которое лишь светится стихией бедствия, но уже не является тем, к чему возможно будет прикоснуться. Николаю становится страшно. Ужасное внутреннее чувство вновь разгорается внутри, отдавая новыми вспышками пламени на той скале. Вжавшись во что-то твердое, материальное, мальчишка пытается закричать, но все попросту бесполезно. Николай просыпается. Вцепившись запястьями в простынь он мгновенно после просыпания принимает вертикальное положение, продолжая попытки предотвратить ужасно заметную и неугомонную дрожь. После совершает отдышку после кошмара. Блондин опускает взгляд на простынь, которая от его прелюдий сонных прокрутов уже помята до нельзя и явно «пережила Афганскую войну», образным выражением. Его янтарные глаза вновь отсвечивают, словно хрусталь, а взгляд выглядит неживым. Просто, неживым. Если у Федора в зрачках узоры, то у Николая либо сумасшествие, выраженное и прикрытое обычной активностью, либо туман. Как и в голове, туман. Обычная испарившаяся вода, превратившаяся в пар, что осела над мутным разумом блондина, продолжая надавливать. Продолжая давить со всех сторон одним и тем же кошмаром, про его грядущую смерть. Мальчишка довольно быстро приходит в себя, приводя свою активность в глазах, скрещенную со лживыми искорками счастья, в действие. Взгляд ярких янтарных глаз выражает вину, как только виски начинают стучать, напоминая, что спал он не на полу. Хотя, собственно, пообещал себе не подходить в аристократу. Или его перенесли…? Да нет, вряд-ли, кому нужен комфорт беглеца. Николай уверен, что в порыве холода и сонливости, смешав все свои дурацкие задумки в один выблеванный комок и решив применить его в действие, просто бесцеременно и некультурно перебрался к Достоевскому на кровать. Оставалось надеяться, что Фёдор не был раздражен и не осквернил его всеми известными матами и другими плохими выражениями, известными человечеству. Подняв колено на уровне уха, а вторую ногу свесив с кровати, блондин осматривает помещение, освещенное солнечными лучами, что еле как просачиваются сквозь темные шторы. Его взгляд вновь перенаправляется на смятую постель, и конечно же, его долгом является быть покорным слугой Достоевского! Сощурив глаза в форме хитрого полумесяца мальчишка соскакивает с места, подходя к просторному окну, и быстрым, но однако аккуратным движением, раздвинув темные шторы и одаривая комнату солнечным светом утренней зари. Блондин подходит к измученной собственными прелюдиями постели, и закатав рукава лучезарно улыбается натягивая себе на плечи одеяло, а на макушку две подушки. Его тщательно перебинтованные терпеливыми и аккуратными стараниями Достоевского пальцы быстро хватаются за край простыни, расправляя бедную постель до приличного состояния. Справившись с простынью мальчишка кидает две подушки на ихнее предыдущее местоположение и накрывает все одеялом. Но его волосы зацепились, и полетел он с одеялом, залившись тихим, но очень красочным хихиканьем. Его волосы словно вода, текут из стороны в сторону, очень плавно реагируя на каждое, даже непримечательное движение. Словно они тяжелые, оттого и падают. Но ходить с ними неудобно, потому Николай решает бесцеремонно и бессовестно найти предмет связывания у аристократа в комнате. И поиски заканчиваются успехом! Нацепив какую-то желтую ленточку себе на волосы, образовав неопрятный и свободный, низкий пучок волос, мальчишка завязывает рандомный узел, которому ему обучил какой-то старик из деревни. Вроде как, в рыболовстве используется. Присев на ковер Николай удрученно вздохнул, облокотившись о собственные колени и подперев ладонью щеку. Его янтарный взгляд начал мелькать по самым непредсказуемым для взрослого человека местам комнаты, в самых не понять зачем нужных беглецу местах. Взгляд останавливается на столе, с которого свисают белые бумаги, прописанные идеальным почерком каллиграфии. Но там же есть и пустые бумажки… Мальчишка быстрым движением встает, нет, даже, подскакивает, присаживаясь за стол и разгребая записи брюнета. Иностранные языки, информатические науки… Как все непонятно. Но вот, и старый, потрепанный, смятый, но чистый лист! Блондин улыбается, начиная что-то писать на листе иссохшим пером, редко макая его в чернила максимально аккуратно, противясь своей гиперактивности.

«Все бобрами завелись,

У Фаге все завились —

И пошли через Неву,

Как чрез мягку мураву.»

Парнишка настрочил данную рифму и тут же встал из-за стола, улыбнувшись собственному ребячеству в стихах, слегка потянувшись. После чего в самом низу страницы продолжил:

«И с Матреной наш Яким

Потянулся прямо в Крым.»

Вновь плюхнувшись на ковер «дитя света» начало хрустеть всеми имеющимися конечностями. Начиная с пальцев, заканчивая позвоночником и копчиком. Словно сухое дерево, словно его уже давно выцветшие ветки прямо сейчас ломаются напополам. Хрустнув позвонком Николай вздыхает, и сиюминутно чувствует прикосновение чужой, теплой ладони ко своей макушке. Обернувшись беглец лицезреет перед собой высокого мужчину, лет 24, с серебряным цветом волос, чуть поблескиваемых голубым оттенком. Его глаза — ярко-голубые, поблескивают той же самой искрой хитрости и сумасшествия, прикрытой обычной радостью, как и у мальчишки… Дитя света склоняет голову к плечу, от чего его «жидкая» пепельная шевелюра падает с плеч в пустоту, после чего ребенок слегка вопросительно приподнимает брови и щурится, ожидая какой-либо речи со стороны мужчины. Тот лишь тепло улыбается и убирает ладонь за спину.       — Вы — новый житель данного дворца, господин… Прошу прощения, мне не исповедано Ваше имя. К вечеру попрошу Вас покинуть комнату господина Фёдора Достоевского, хорошо? Ах, и да, мое имя — Иван Гончаров. Я дворецкий Вашего нового приятеля, — мужчина снова одаривает мальчика улыбкой, после чего его серебристая челка падает с переносицы в точно такую же пустоту, как и волосы Николая. Гоголь все просвечивает лучезарным цветом янтаря душу бедного дворецкого, после чего быстро вскакивает с места, замахав руками в разные стороны, словно гиперактивный ребенок, что устал делать вид серьезного. Хотя, так и есть… Быстро сощурив глазницы в форме полумесяца, мальчишка улыбается, смотря за столь спокойной реакцией дворецкого.       — Меня Николай зовут! Николай Го-голь! Конечно покину, Иванушка! — мальчик вновь улыбается, наблюдая за новой эмоцией в глазах Гончарова: непонимание. Иванушка-дурачок впал в ступор, как говорится. Дворецкий все же вновь улыбается, издав теплый смешок и трепет и без того неопрятную макушку Николая. После чего мужчина все же покидает комнату, пред этого забрав мусор со стола и пола комнаты Достоевского. Николай улыбается ему на прощание. Хороший человек. Спокойный.

♡♤♧◇

Шестая лекция подходит концу. День скучен, серен, а вот причиной беспокойства преподавателя с утра оказались обычные показания недоплаты. Хаха. Неудачник. Фёдор провожает фальшивой улыбкой преподавателя, после задувая свечи на столе и покидая кабинет учебы. Его голова слабо работает, уже вечереет, стрелка часов давно переняла 18:00. Поднимаясь по лестнице на второй этаж дворца, где находилась комната наследника. Достоевский задумывается. Оказывается, завтра выходной. Неужели. Но, удача вновь не на его стороне, отчего брюнет сначала спотыкается о ступень, упав коленями в цемент, а поднявшись, врезался макушкой в чью-то грудь. Сощурив уставший взгляд на размытой фигуре он распознает знакомые узкие глаза коричневого цвета, и тут же его брови хмурятся к переносице. Японец. Но его брови тут же изменяют позицию на нейтральность, когда за спиной столь отвратного японца с отвратительными кудрявыми волосами каштанового цвета, виднеется вторая фигура в кружевной рубашке, черных штанишках, явно растянутых и выношенных, с белым и лиловым цветом в волосах. На вид лет 10. Теперь русский вопросительно вскидывает бровь, задавая сразу два конкретных вопроса: Какого черта вы здесь забыли? Какого черта ты тут забыл? Осаму, словно прочитав столь понятного собеседника улыбнулся и подозвал парня сзади к себе. Тот же сверкал серебристыми очами по картинам, что находились сразу после лестницы, раскиданные в хаотичном порядке. Искусство мальчик ценит, его явно это влекло. Заслышав зов, парень, скрестив руки на груди, подходит к каштановой макушке, прикрыв глаза и выдохнув, уже будучи готовым что-либо произнести, но его торжественную подготовку к речи прерывает хватка за его же мочку уха, а Осаму тепло усмехается, потрепав мальчишку по макушке, как только благодаря этому действию он становится с ним на одном уровне.       — Сигма-а, давненько с Фёдором Михайловичем Достоевским не встречались, правда? — Осаму сощуривает глаза и ярко улыбается, почесывая перебинтованное запястье, после чего двуколор, схваченный за ухо удрученно вздыхает, стараясь не сильно отдаваться во внимание своего положения. Сигма — старший брат аристократичного рода японцев. А так же, некий «опекун» Дазая, что смог одарить его нуждой внимания. Звучит странно, но родители Осаму внимания не уделяли, отчего на эту роль взялся заботливый, но хрупкий и пугливый старший брат. Который не умеет пользоваться кипятком и боится темноты, и будучи оставшимся на ночевку, вскрикивает от каждого шороха. Фёдор уважал Сигму, несмотря на него боязни и фобии, которые, ну честно, даже младенцу прописать стыдно будет. Он был образован и умен, был красив в речах, если с ним подольше общаться и настроить более тесные дружеские отношения. И русский аристократ осознавал, что, как бы Сигма не старался воспитать безалаберного мальчишку с каштановыми вьющимися волосами, Осаму вырос каким-то слишком уж идиотом для своего покорного, спокойного и рассудительного старшего брата. Но тот не смеет на него ругаться, ведь это его темперамент. Прекрасный старший брат, в общем то. Тяжело вздохнув и проведя тонкими пальцами по шее Осаму, чуть пораздвинув их в разные стороны, Сигма слабовато улыбнулся, после чего младший аристократ японского сословия заливается смехом, отпустив бедное ухо двуколора. Лиловая сторона шевелюры мальчишки одаривается светом от пламени свечей, что так аккуратно расположены прямо на стенах, образуя некие факелы.       — Здравствуй, Фёдор, — японец мягко улыбается русскому, слегка махнув рукой по лбу и продолжая щекотать младшего за шею, от чего тот свалился в ноги Федору. Русский кинул равнодушный взгляд на мальчишку снизу и переступил ступень, дабы оказаться на одном уровне с двуколором и отойти от Осаму на дистанцию и не видеть его рожу. Положив руку старшему японцу на плечо и улыбнувшись, мальчик стал подниматься далее, уже совершенно позабыв о Николае в своей комнате. Хотя нет, забыл на мгновение. Теперь вспомнил, и его насторожила данная напоминалка. Русский ничуть не изменился в лице, а узоры в зрачках начали вырисовывать все возможные отрицательные варианты развития событий. От обычного упрека до казны. Уж что не говори, а Осаму не запугать. Он в прекрасных отношениях с Михаилом Достоевским, а приказы Фёдора ему просто — абсолютно ничто. Ну, конечно же, ведь Осаму так часто и старательно любит подкалывать русского, рассказывать абсолютно все, что надо и не надо старшему правителю Российской Империи, стебаться над бедным брюнетом и ехидно улыбаясь крушить его комнату, позже даже не стараясь помочь. Это чертова проблема. Он с легкостью может рассказать о беглеце отцу, и тогда Достоевскому младшему явно не поздоровится. Нет, даже не так. На себя Фёдор внимания не обращает. Достанется этому хрупкому и улыбчивому мальчишке, если его жизнь вообще казной не закончится. Осаму — предательский придурок, что сломает жизнь любому, кто ему не понравится. А Федор ему нравился, не в романтическом плане, конечно. Потому у Достоевского наверняка еще все вполне удовлетворительно с психикой. Но Фёдор, сам не думая о причине, уж слишком волновался за Николая. Вызывает жалость паренек, словно котенок, которого выбросили на улицу под ливень, оставив в одном огромном мире в одиночестве. Порой такие котята находят себе достойное жилище, проживая остатки жизни в тихом, уютном доме ихнего хозяина. И Достоевский, себе на перекрест, и на перекрест своему характеру, готов был стать тем самым хозяином. И явно не желал, чтобы какие-то там «Сосаму Дазаи» ему помешали. Свернув за стену русский быстрым шагом заходит в свою комнату, в обязательном порядке задвинув замок в комнату. Николай, на удивление, читает книгу, что ранее читал Федор, перед этим, похоже, оставив закладку на месте, где остановился сам наследник. Его пепельные волосы находились в до безумия неопрятном, свободном, и уже почти слетевшем пучке, перевязанной кривым узлом желтой лентой. Взгляд янтарных глаз с той же самое искоркой перенаправился со страниц на брюнета, а губы вновь расцветают, как соцветие прекрасного растения, в легкой улыбке. И, к слову, он даже опередил наследника на десяток страниц… Интересно. Брюнет делает паузу в качестве одышки, после чего подходит к Гоголю, прокашлявшись.       — У тебя в детстве случайно не было мечты прятаться от японских аристократов в шкафу? Теперь приобретешь, — мальчишка выдыхает, внимательно глядя за Николаем. Блондин расцвел в улыбке вновь и быстро написав на закладке свое имя на английском языке не профессиональным, конечно, но каллиграфическим почерком положил закладку на своей прочитанной странице книги. Брюнет сощурил глаза на номере страницы. 173. После чего аккуратным движением подошел ко шкафу и открыв двери начал разгребать собственные вещи в хаотичном порядке, дабы Николай присел на более-менее твердую поверхность. Спустя минуту, подозвав жестом Гоголя брюнет прикрывает глаза, а блондин в ответ молча присел на какой-то мелкий участок шкафа изнутри и вяло зевнув после столь долгого времяпровождения за книгой не смыкая глаз, положил голову на деревянную стенку мебели. Фёдор на выдохе выдал подобие улыбки, после чего закрыл шкаф, попросив словно в пустое место вести себя тихо. Ну, нет, не так… Скорее, он сказал это, словно прикидывая беглеца умственно-отсталым. Но, это не совсем так, скорее риторический совет и просьба одновременно. Отодвинув замок на двери русский положил книгу с небольшим хлопком на прикроватную тумбочку, перед этим скрыв закладку с именем Николая куда подальше в страницы. Далее, брюнет покинул собственную комнату. Оставался вопрос, где же шляются два японца, которые пришли сюда без приглашения, так еще и вместе. Ладно, нет, скорее, Федора огорчало то, что Дазай еще не умер и сосуществует с ним здесь, во дворце. Сигму принять он всегда готов. Достоевский молча проходит по лестнице, бесшумно выдыхая всю тягу из себя. Ступив на «землю» первого этажа помещения русский уже 1000 и 1 раз успел пожалеть, что вообще сюда пришел. Хотя, он никого еще не встретил. Шестое чувство, так сказать. Медленно шагая меж темных коридоров, что освещают лишь настенные подставки под свечи, Федор вновь опустил свой глубокий и задумчивый взгляд себе под ноги. Узоры в его черных зрачках вырисовывали лишь какие-то уж очень плавные картины. Общая картина была бы написана каким-то романтиком по словам других. Или, явным знатоком искусства. Взгляд аметистовых глаз перенаправился с ног за спину на небольшой шорох, но не успев среагировать Достоевский бессильно плюхнулся на пол с внушительным грохотом, что раздался по всему коридору в унисон со смехом Осаму, что так бессовестно набросился на русского. Звонкий смех перебинтованной мумии с каштановой макушкой раздается по всему первому этажу, не прекращаясь, а Фёдор продолжает попытки вырваться из крепкой хватки сверстника, не выражая благих матов вслух и не повредив конечности данного ему идиота. Вредить конечности он так и не решился пока что, хотя поглядеть на сломанные пальцы Осаму и насладиться приятным для ушей хрустом костяшек было бы довольно удовлетворительно, но вот дать этому отродью по голове никто не запрещал и не запретит никогда.       — Упырь. Что за догонялки по моему дворцу? Брысь с моей плоти, пока я тебе глаза не выдрал! — в скрещении с ловким и нехилым ударом по голове японца бледной ладонью, русский освобождается от хватки перебинтованных рук, после чего пинает идиота с каштановыми кудрями-лохмами на голове в грудь и отползает подальше. Взгляд Федора пронзает бедняжку насквозь, но смеяться тот не перестает. Сделав выражение лица на «безразличие», Достоевский ворчит и терпеливо сжимает запястья в кулаки, после чего, все так же возмущаясь лишь словами на губах сдувает челку с глаз. Темно-фиолетовая прядка отлетает с лица, но возвращается на исходное местоположение, от чего русский бесится еще больше. Бедняжка японец уже плачет от смеха, потому, наконец угомонив свой хохот начинает осуществлять передышку. Русский внушительно скрещивает руки на груди, наплевав на то, что находится в сидячем положении, после чего начинает презрительно смотреть на Осаму. Наконец, его взгляд встретился со столь свободным и безалаберным взором Дазая, от чего глаза невольно щурятся, выражая пассивную агрессию. Тот в ответ лишь вновь улыбается, потрепав себя по макушке и растрепав кудрявую челку, что так прекрасно и хаотично упала на глаза.       — Федь, ну что ж ты такой твердый то? Как на камень грохнулся, ну! — Осаму принимает положение позы лотоса, хитро сощурив глаза в форме полумесяца и ехидно улыбнувшись. После чего шаркнув ботинком поставил колено на уровне плеч и вновь расцвел в улыбке. Его челка посреди лба тут же отлетает от рваного выдоха японца, после чего сам мальчишка удрученно вздыхает, скрещенно со смешком.       — Я буду нескончаемо благодарен, если в следующий раз я окажусь камнем, у которого край будет острым, как катана, и тебя пронзит насквозь, вырвав все органы, — ворчит русский, помассировав переносицу и внимательно разглядывая темноту коридора. Словно впервые здесь находится. На самом деле, это прекрасный план и тактика: «Смотри куда угодно, но не на ублюдка Осаму!». Она в действии очень эффективна, особенно когда «Сосаму» уж слишком заметно поймал смешинку и смотрит на тебя с хитрой улыбкой. Задумался о чем-то, и явно неблагоприятном, похоже. Это заставляет задуматься.       — Федь, ну вот что же ты так со мной! Ай-яй-яй, я сейчас расплачусь, — Осаму шмыгает носом, тут же заливаясь смехом после. Фёдор равнодушно вскидывает бровь, готовясь дать новую порцию подзатыльника, но в конце коридора за спиной Дазая замечает третью фигуру. Как только свет от настенной свечи падает на лиловую сторону волос, Достоевский с облегчением выдыхает. Сигма. Как вовремя. Правда вот его плечи чуть подрагивают, наверняка, от никтофобии.       — Вы чем здесь занимаетесь… — старший проходит сквозь мрак коридоров, держа себя ладонями жа плечи, после чего, расценив ситуацию с огромной скоростью, поднимает Осаму за подмышки на ноги, на что тот фыркает, словно еж, и шипит, словно змея, слегка покачиваясь. Копчиком ударился, ха, вот же неудачник. Сигма все еще дрожит всем телом, панически хватаясь взглядом за освещение свечей, но также не оставляет без внимания Достоевского, подняв за подмышки на ноги. Дазай презрительно-хитро улыбается, а Фёдор в ответ пронизает его взглядом насквозь, стараясь запугнуть или хотя бы заткнуть этот неугомонный рот, даже когда он уже не в рабочем состоянии. — Мы на ночь останемся. Поздно уж…       — Все вопросы к Ивану, — пожимает плечами Достоевский, параллельно всплескивая руками в разные стороны, доказывая свою невинность и беспомощность в данной ситуации. Дазай тут же подбегает к старшему брату, начав теребенькать края его рубашки между пальцев и ощупывая пальцами второй руки каждый позвонок на костях спины. Сигма кряхтит что-то на непонятном Фёдору, да и, наверное, всему миру, языке, после чего любезно нагибается, давая брату возможность запрыгнуть на спину. Тепло хихикнув, Осаму аккуратно запрыгивает старшему на спину, скрестив ноги на талии двуколора и обхватив шею перебинтованными руками со спины.       — Мой верный коняшка и прислуга, держим путь к комнате Феди! — Дазай тут же издает смешок, что отдается эхом по всему коридору, а Сигма лишь криво-косо, но кивает, все еще шипя на языке дьяволов от резкой нагрузки на спину. Через пару минут, шипения и кряхтения, конечно, прекращаются, а старший японец любезно подтягивает Осаму у себя на спине, на что тот в ответ сильнее обвил руками его шею, параллельно и придерживаясь. Фёдор фыркает, помассировав виски, а позже разворачивается к лестнице.       — Это кто еще тут прислуга? Я тебя на крыльце спать оставлю, пес, — русский ворчливо и раздраженно вздыхает, вновь скрестив руки на груди и продолжая двигаться к лестнице. Серебристые глаза, контрастирующие с невинным взглядом Сигмы встречаются с хладнокровным взглядом цвета аметиста Фёдора, после чего русский чуть улыбается. Слабо, не поспоришь, но пытается одарить бедного старшего улыбкой. Сигма повторяет его действие, так же неумело. Немое общение дает свое начало, после чего Сигма склоняет голову к левому плечу, зрачком с радужкой перенаправляя взгляд на Осаму, а потом вновь на Федора. Русский прикрывает глаза, чуть покачав головой в разные стороны, совместно с данным действием подняв ладони на уровне плеч. Сигма бесшумно вздыхает, перенаправив взгляд в пол, но его мочку уха вновь хватают перебинтованные пальцы.       — Какой же ты-ы ску-учный, Федь, Сигму этим не зарази! — Осаму вздыхает, положив голову на плечо старшему японскому аристократу и прикрыв глаза. Поспать от скуки решил? Отличная возможность вскрыть ему глотку за «прислугу». Достоевский ухмыляется подобным мыслям, довольно быстро перешагнув все ступени на лестнице. Смотря то на Сигму, то на свои собственные ноги, русский вновь задумывается о беглеце. А что если вышел…? Остается надеяться. И это ужасный исход событий, ведь слепые надежды — это жалко. Проходят минуты, секунды, десятки минут, часы… Нет, во временном пространстве Федор не находился. Перед ним вновь дверь в его же комнату. Достоевский открывает ее, не закрывая для возможности Сигмы и Осаму пойти в помещение, после чего присаживается на край кровати, сгорбившись и подняв озадаченный взгляд на шкаф. Закрыв за собой дверь, Сигма присаживается рядом, а Дазай, словно по щелчку, слезает со спины старшего аристократа Японии и начинает подозрительно хитро разглядывать комнату. Сощурив глаза сначала на столе, потом на прикроватной тумбочке, потом на книге с двумя закладками, а позже и на шкафу, Осаму вновь подрывается с места и упав на пол от неудачного движения, усмехнулся. Сигма и Федор обменялись недопонимающими взглядами между собой, после чего оба вновь начали следить за действиями Осаму. Тот же, словно дивный детектив-профессионал ехидно улыбается и подходит ко столу, проведя рукой с тонкими и длинными пальцами по бумагам, чтр там находились. Находит бумагу Николая, что написана явно не таким опрятным и зазубренным почерком, как у Федора. Поднимает роспись, замахав ею и улыбнувшись. После прокручивается в комнате, словно кружения в вальсе, такие же плавные и неуместные, и останавливается около шкафа. Федор раскрывает глаза уже в не таком профессионально скрытом испуге, и привстав нахмурил брови к переносице и жестом показывая отойти от его мебели. Дазай ехидно улыбается.       — Что, скрываешь что-то, да? — Осаму улыбается, а Достоевский быстрее подходит, хватая младшего японца за запястье. Тот лишь показал язык и открывает свободной рукой дверцу шкафа. Фёдор опечаленно вздыхает. Провал. Прикрыв лицо ладонью мальчишка просто оперся ладонью о стол, стараясь продумывать все дальнейшие варианты ужасного исхода событий. Сигма довольно быстро реагирует на данное действие, потому встав с края постели подходит к русскому потрепав по макушке. Дазай роется в шкафу и тут же слышится удивленный вздох. Сигма глядит в его сторону, а Фёдор уже никак не реагирует. Но, на удивление, слышится не какой-то стеб или усмешка. — Какой милый! Достоевский удивленно открывает глаза, заметив, что Николая Осаму уже успел обхватать везде, где можно и вытащить из шкафа. Сигма присаживается на корточки перед беглецом, на что тот светит золотистыми очами в его сторону, показывая те же самые искорки радости и сумасшествия. Дазай трогает его за щеки, крутя в разные стороны, сравнивает толщину их запястий и внимательно рассматривает бинты на пальцах пепельного мальчишки. После чего пальцами зарывается в его макушку, отползает, и начинает подробно рассматривать гладкие и «жидкие» волосы прекрасного пепельного оттенка. Начинает перебирать прядки меж перебинтованных костяшек, массирует макушку крестьянина и даже развязывает золотистую ленту на пепельной шевелюре, загоревшись идеей что-то сплести. Николай поднимает взгляд на Фёдора, по привычке склонив голову к плечу, на что тот пожимает плечами и присаживается рядом. Голову Николая быстро возвращают в исходное положение руки Осаму. Сигма улыбается, продолжая рассматривать беглеца.       — Ты где такого откопал, Фёдор Михайлович? Признавайся! — Осаму продолжает заинтересованно ощупывать Николая, где захочет, что от части уже раздражает русского. Его перебинтованные пальцы начали сплетаться воедино, разделив пепельную шевелюру на три части, довольно-таки равные. Две части японец младший отложил на плечи, чтобы столь тяжелые пряди не упали воедино вновь, после чего, отделив последнюю за спину, начал совершать попытки парикмахерского опыта, который, к слову, отсутствовал.       — В подвале, — сухо отвечает тот, потерев глаза и перекинув взгляд аметистовых очей на столь радостное лицо Николая. Похоже, давно его так не принимали. — Вчера вечером.       — В подвале? В темнице, имеешь ввиду? Разве она не заброшена… — комментирует Сигма рядом, начав перебирать выбившуюся из стараний Осаму прядку пепельного цвета между пальцев.       — Я тоже так думал, откровенно говоря, — Федор вздыхает, помассировав виски аккуратными круговыми движениями пальцев. После опускает взгляд на перебинтованные запястья Гоголя, ни разу не тронутые, и даже, похоже, не чесанные. У Николая есть сила воли, интересно.       — Фе-едь, а как его зовут то? — Осаму сплетает три прядки волос между собственных пальцев, аккуратно образуют общую картину косы. Пару длинных порядок пепла свалились на виски, а коса получалась безумно свободной и слабой, поддерживая неопрятносиь крестьянина. Еще пару движений, и с огромным остатком шевелюры Осаму перевязывает свое творение золотистой лентой, а Николай наконец склоняет голову к плечу, смотря глазками в форме полумесяца с искрой прямо на Сигму, что никак не отведет от него взора.       — Николай Гоголь, — Фёдор прикрывает глаза, устало опустив голову к полу, но довольно скорым движением получив подзатыльник от Осаму.       — Сигма, — двуколор улыбается, протягивая ладонь пепельноволосому. Тот вопросительно вскидывает бровь, подняв взор прямо в глаза последнего, и довольно быстро сообразив пожимает руку.       — Осаму Дазай! Мы подружимся! Кстати, Федя — мой слуга. По секрету, — Осаму глядит на Фёдора боковым зрением и ехидно улыбается, до того момента, как не получает по голове с утроенной силой. — Ай!       — Мечтать не вредно, Осаму, — брюнет равнодушным взглядом пронизает младшего японца, позже переведя чуть оживленный взгляд на беглеца. Тот лишь играет в переглядки с лучезарной улыбкой, словно освещая всю комнату своим невидимым светом. Он счастлив.

***

Парень сидит на скамейке, что застелена какой-то дряхлой белой простынкой. Данная ткань прикрывает старое, пыльное одеяло, что используется в качестве матраса. Скамейка довольно просторная, если учитывать, что используется она в качестве кровати. Деревянная постройка расположена между деревянными стеллажами, по горло заполненными различными книгами. От иностранных переводов до обычных частушек, что решили занести в общий сборник. На полу, прямо рядом со скамейкой стоит стакан воды и небольшая коробка с лекарствами. Бинты, целебные мази, и обычные травы от рвоты. На бортике скамейки расположились две просторные рубашки, черного и белого цветов, две ленты такой же расцветки. На подушке валяется дряхлая, потрепанная жизнью коробка из-под игровых карт. Пару карт почему-то вывалены из упаковки, эстетично разбросавшись в неопределяемом порядке на подушке. Парнишка, уже выросший и достигший возраста 14 лет продолжает перелистывать страницы книги, мотая янтарными очами меж строк, параллельно теребя между пальцев бинт, расположенный на правой руке. Левую руку же тот сжал в кулак, подпирая ею щеку и облокотившись о бортик скамьи. К сожалению, комнатой его не обделили. Хотя, жить в библиотеке тоже прекрасный вариант разворота событий. На коленях он держит обычный учебник по арифметике, рядом на постели лежит черновик, исписанный формулами квадрата разности и квадрата суммы. Перо аккуратно лежит в чернильнице на прикроватной тумбочке, точнее, это обычный круглый стол маленьких размеров, что сам блондин превратил в своеобразную тумбу. Его волосы сплетены в низкий, свободный и неопрятный пучок, аккуратно связанный третьей лентой черного цвета. И, узел на сей раз не рыболовский, а человеческий. Обычный бантик. Его взгляд выглядит не таким живым, как обычно. Искорки куда-то пропали, а за место них появились узоры формул по арифметике, которых, похоже, парень не понимает от слова совсем. Длинная, вьющаяся и все такая же тяжелая и юркая прядь волос выплетается из общего пучка и падает на глаза, от чего блондин возвращается во внешний мир и агрессивно-быстро сдувает прядь с правого глаза, на котором красуется шрам, так и не заживший. Тяжело выдохнув, Гоголь заправляет так и не сдувшуюся прядку за ухо и откладывает учебник в правую сторону от себя, начав хрустеть предплечиями и устало дрожать от потягивания тела. Дверь в библиотеку аккуратно открывается, отдав небольшим потоком ледяного воздуха в лицо, от чего Николай чуть жмурится левым глазом. Присев на край скамьи и сгорбившись, скрестив пальцы своих рук друг с другом, парень начал внимательно разглядывать в просвечивающие места в стеллажах с книгами, следя за силуэтом, что вошел в помещение. Пройдя меж деревянных построек, наполненных литературой, парень в черном плаще с мехом на воротнике и восхитительной белой шапкой-ушанкой на голове поворачивает голову в сторону беглеца. Николай улыбается, вновь приведя в действие свои яркие искорки.       — Вот ты где, — комментирует Достоевский, подходя чуть ближе к скамье. Его щеки и кончик носа покраснели от мороза за просторным окном библиотеки, от самого наследника веет холодным воздухом с улицы, смешанным с привычным ароматом лаванды, что принадлежит Фёдору, кажется, от рождения. Парень пускает искусанные подушечки пальцев в макушку Николая, аккуратно похлопав по корням пепельного оттенка, продолжая процесс отдышки после уличных бегов. Взгляд бездонных аметистовых глаз не отрывается от беглеца, а Николай все продолжая цвести в улыбке, вовсе не напрягаясь засчет данных действий. Любой другой бы уже подумал, как скоро Фёдор планирует его прикончить… — Не желаешь прогуляться, дорогой Николай?       — Господин Дос-кун, — блондин чуть хихикает, произнеся исковерканную фамилию господина Достоевского необычным образом, после чего выдыхает, опустив взгляд в пол. Найдя переводы японской литературы и не такими речами заговоришь, откровенно говоря. Прочитав значения приставок к фамилиям, Николай довольно долго старался определиться с новым прозвищем. Хотя, слуги и дышать в сторону Фёдора боялись. Достоевский-кун звучало бы слишком организационно и занудно, поэтому оставалось сократить. «Дост-кун» звучит неопрятно, засчет «т» на конце, потому, конечный итог — Дос-кун. — Сегодня же уже назначена встреча с Осаму и Сигмой. Мы в скором времени должны пойти туда.       — Я запрещу тебе общаться с Осаму. Что за прозвища, — фыркает русский, обидчиво убрав пальцы с волос пепельного оттенка и ворчливо скрестя руки на груди. Хотя, откровенно говоря, сокращение вполне таки забавно. Наследник был уверен, что таким хитростям его обучил уже подросший придурок Дазай, все никак не справившийся со своей безалаберностью и оставшись с черепом без мозгов толковых. — Я знаю о назначенной встрече. До нее еще два часа с мелочью. Я хочу прогуляться с тобой, но в более социальном месте, нежели сад и парк около дворца.       — Вы имеете ввиду… Выйти на люди, господин Дос-кун? — Николай вопросительно склоняет голову в бок, а его блеск янтаря начал отблескивать новыми искрами восхищения. Фёдор расплывается в слабой улыбке, и чуть наклонившись, ведь Гоголь все еще находился в сидячем положении, кивает. Николай тут же быстро потягивается, хрустнув шарнирами кистей, после чего спрыгивает со скамейки, уткнувшись все еще холодному Фёдору в плечо. — Спасибо-о, господин Дос-кун!       — Собирайся. Надень накидку на плечи, а поверх свою шинель, — Достоевский в крайний раз хлопает пепельную макушку ледяной ладонью, после чего отстраняется от жителя библиотеки и разворачивается в сторону двери, что выводит из библиотеки. Приметив, что активный Николай уже трогает ручку, Фёдор спокойно вздыхает, подходя к деревянному предмету следом. Покинув библиотеку и аккуратно прикрыв дверь, Достоевский внимательно рассматривает волосы Гоголя, что собраны в привычный, даже, уже рожной пучок и поблескивают пеплом во тьме, словно отлетает прямиком от разгоряченного пламени. Пройдя вдоль коридоров Николай чуть приостанавливается, оглянувшись на Достоевского.       — Господин Дос-кун! Почему же Вы решились так милостиво поступить со мной? — Николай чешет затылок, после тихо чихая, шмыгнув носом и зажмурившись. Фёдор хмыкает, бесшумно выдохнув, после подходя к беглецу и пройдя мимо него, направляясь в свою комнату.       — Я не обязан отвечать на вопросы с очевидными ответами, Коль, — Достоевский кидает взгляд из-под ног на грядущую дверь, внимательно прислушиваясь к шорохам Николая позади. Пепельный лишь ворчливо фыркает, пробубня что-то настолько драматичное, что плакать нужно, после подбегая к брюнету, попытавшись выровняться с ним на одном уровне. Аристократ наскучливо вздыхает, приоткрыв дверь в свою комнату и пропуская парнишку вперед. Гоголь, словно ребенок, подбегает ко шкафу Федора, радостно вскинув руки в разные стороны и засверкав глазами цвета янтаря в форме, сощурив в форме полумесяца. Николай достает теплую накидку на плечи белого цвета, следом за ней штаны такого же белоснежного оттенка и отходит от шкафа. Достоевский, словно ожидая приказа, не отводит взгляд от Николая, на что получает улыбку последнего, совмещенную с жестом «Отвернись». Брюнет покорно отворачивается, перенаправив глубокий взгляд аметистовых глаз в окно, наблюдая за прохожими, что прямо сейчас в темпе вальса разбегаются по домам, или же, наоборот, ступают на рынок, дабы закупиться нужными для осуществления удовлетворения потребностей предметами. Прямо за окном виднеется фигура женщины с русым оттенком волос, что за руку ведет ребенка, девочку, с таким же оттенком волос. Лица ее не разглядишь, но персона явно по истине жалка, но так же и является заботливой матерью. За свои годы Фёдор успел научиться распознавать людей. Разузнал их психические «точки слабости», научившись надавливать на уязвимости морально, лишь фразами. Конечно, еще не профессионально. Но тот факт, что парень растет не то, чтобы демоном, но довольно скверным и загадочным человеком, склонным к манипуляциям и шантажу лишь словесно, остается фактом. Правда вот, Николай в нем и души не чаял. И правильно, конечно, ведь, Федор к нему обращался поистине вежливо, из личных интересов. Будучи тем, кто вырастил Гоголя, Достоевский привык к нему, сам того не замечая. Но, это не катастрофично, учитывая, что Коля никогда не оставался в долгу. Блондин выслушивал его. А Фёдор, впервые за долгий отрезок времени, проведенном вдали от родителей, не чувствовал стыд за то, что поделился своими проблемами. А проблем у парня уже навалилось, причем, предостаточно. Глаза аристократа накрываются чужими ладонями в изящных, белых перчатках, а позади слышится смешок Гоголя.       — Ку-ку! А я закончил, господин Фёдор! — Николай убирает ладони с лицо наследника, склонившись под ним и улыбнувшись, глядя в аметистовые глаза вверх ногами. Наследник указывает ладонью на кровать, где расположилась шинель Гоголя, на что тот кивает и отбегает к постели, надев себе на плечи и перевязав узелок на шее.       — Николай, — Достоевский отходит от окна, бросив жизненный взгляд на собеседника. Блондин сдувает челку с лица, после склонив голову к плечу, вопросительно вскинув брови. Наследник, продолжая молчание, заправляет прядь волос блондина за ухо, бесшумно набрав воздух в легкие и перенаправив глубокий взгляд прямо в искры Николая. — К сожалению, своих мы на базаре не должны. Хорошо? — улицезрев спокойный кивок и одобрительную улыбку Николая, Достоевский подходит к блондину со спины, развязывая черную ленту, что на соплях придерживает пучок. — Нам стоит тебя заплести. Крестьяне… Не привыкли к представителям мужского пола, у которых подобная длина волос.       — Я Вас понял, господин Дос-кун, — парень улыбается, покорно присев на стул и позволяя начать перебирать собственную шевелюру. Пальцы Федора скользнули по пепельным прядкам, после чего, идеально расчесанные и гладкие волосы начали просачиваться сквозь пальцы. Аккуратно перебирая волосы Николая, Достоевский разделяет три пряди, после ловким и плавным движением начав перекидывать разделенные пряди из стороны в сторону. Искусанные подушечки пальцев бережно перенаправляют пряди в общий пазл, и через пару минут, завязав тугой узел из ленты и расправив косу как можно свободнее, но собраннее, Фёдор отстраняется от пепельной макушки, похлопав блондина по плечу, показывая тем самым то, что он закончил. Гоголь встает с места, поклонившись из вежливости, через считанные секунды направившись ко шкафу и доставая свои черные ботинки.       — Надеюсь, больно не было? — Достоевский перекидывает запретенную косу Николаю за шиворот, тем самым пряча всю восхитительную и изящную длину прекрасных пепельных волос. После нацепляет на бедняжку белую шапку, но, к сожалению, не ушанку, а обычную, вязанную. Николай поднимает взгляд прямо в глубокие глаза брюнета, вновь улыбнувшись и заправив выпавшую прядь волос на виске за ухо.       — Ответ, как всегда, отрицателен, господин Дос-кун! — Николай перенаправляет взор на дверь, чуть прикоснувшись своей разгоряченной ладонью к собственной, прохладной шее. Фёдор вновь хмыкает, дергая ручку двери и покидая помещение, прокрутив в руке ключ.       — Это прекрасно, — Достоевский вновь шагает вдоль коридоров, внимательно поглядывая за Николаем. Тот ровным и спокойным шагом движется вслед, изредка поглядывая на свечи, что расположены на стенах. Николай забавный. Так подмечает Фёдор, наблюдая за его ребяческой реакцией на мир. Активной, очень быстрой и недополненной реакцией на происходящее вокруг него. Его мировоззрение… Довольно интересно. Это тоже стоит подметить. Он всегда найдет в чем-либо прекрасное, даже если то окажется, черт возьми, серийным убийством или его собственной кончиной. Интересный дар. Но, самое главное, что одновременно и настораживало и заставляло задуматься Достоевского, это способность блондина улыбаться. Когда его бьют розгами, за совершенный Фёдором грех, когда эти чертовы прислуги втихоря от аристократа поливают пепельного грязью и всеми мировыми сквернословиями, обвиняя во всех грехах. Почему он улыбается? Даже такой пунктуальный и всезнающий человек, как Достоевский, не знает ответа на этот вопрос. Двери калитки открываются, Фёдор берет Гоголя за рукав, дабы тот не потерялся, хотя, тут, вроде как, потеряться пока и невозможно. На горизонте прекрасный лес, на ветках елей скопление снега, что по виду, вот-вот упадет с хрупких деревяшек, накрыв всю землю возле новой порцией сугробов. Николай, словно ребенок, не отрывает взгляда от новых ему пейзажей. Хотя, возможно и старых, но беглец, за столь долгое ожидание, уже позабыл о всей жизни, что существует за пределами дворца.

♡♤♧◇

Шум на базаре абсолютно всегда присутствует. Кто-то прямо сейчас стоит и рассказывает стихи, написанные не прекрасным и элегантным слогом, а обычным коверканьем слов простолюдинов. Янтарные глаза, что светятся в тени на лице, появившейся засчет шапки, подробно мельтешат из стороны в сторону, разглядывая каждый новую фигуру пред собой. Достоевский не понимает его, и знает причину. Он то в общество выходил, собственно… Николай смотрит на бедного парнишку с сединой в волосах, одетый в какие-то рваные куски ткани, что выполняют единственный способ функционирования одаривания тепла. Крестьяне его избивают, нанося все новые синеватые следы, в перемешку с кровавыми потеками. Блондин пытается высвободиться от хватки Достоевского, решившись помочь бедному крестьянину, но тот продолжает сильнее сжимать пальцами ткань одежды Николая, тихо и аккуратно притянув к себе.       — Люди жестоки, Николай. Лучше не ввязывайся в это, — тихо прошептывает Фёдор, после вновь отстраняя от себя блондина и продолжая направляться к нужному отделу на рынке. Николай устремляет взгляд на костер, что разожгли около торговли льном. В его янтарных глаз вновь отсвечивает то самое пламя горечи, а искра в глазах начинает совмещаться с особо выделяющимися бликами. Мужчины, что сидят там, смеются, параллельно беседуя о чем-то, что Николай уже не воспринимает, не берет в счет. Его мысли погрузились во фразу «Люди жестоки». Фёдор Михайлович ведь прав. Тот же самый заведующий ищейками, что беспричинно решился на спаливание деревни невинной деревянной постройки, изрезав каждого жителя несчастной местности. Блондин щурит взгляд на прохожих, что устроили непонятную «движуху» посреди рынка. Кто-то пляшет, кто-то соревнуется в силе, кто-то играет с жизнью и здоровьем, решив начать идиотское соревнование по закаленности. Запястья Николая начинают подрагивать. Люди жестоки, и даже его родная деревушка — не исключение. Сумасшедший старик, зарубивший собственную старуху на глазах у дитя света, посчитав такое действие прекрасным примером для ожесточения. Люди — зло. Но, ведь Дос-кун не зло? Почему же он так отзывается о людях, если Николай также является человеком? Неужели, Николай тоже жесток? Николай более жалок, чем жесток. Гоголь чувствует удар по плечу. Это люди. Люди, решившие, что кидать камни в прохожих — это забавно. Николай оглядывается на поврежденное плечо, после смотря на отвратительные рожи обладателей данной идеи. Это не ребячество. Это идиотизм, это жестокость. Достоевский перенес свое запястье с рукава Николая к его кисти. Крепко обхватя руку беглеца пытается согреться и отогнать от блондина всю нахлынувшую информацию, в перемешку с воспоминаниями. Гоголь не понимает. Но хочет понимать, и зря. Янтарные глаза перенаправляются на каменную постройку, что называется «Статуей». Обычный конь, без владельца. Пред черным конем, с прекрасно выгравированной гривой, красуется меч, воткнутый во века в камень. Блондин вздыхает, переведя опечаленно-озадаченный взгляд на Достоевского. Аристократ в ответ бесшумно выдыхает, прикрыв глаза, и чуть потянув Николая ближе к себе. Не потеряется. Через считанные секунды, Николай лицезреет перед собой прилавок, наполненный обычными овощами с огорода. Фёдор о чем-то любезно побалтывает с продавщицей, вероятно, стараясь выкупить товар. А о чем же еще… Старая женщина, кашляя и изредка кряхтя, отвечает на все расспросы Достоевского. Николай крепко придерживает аристократа за руку, боясь отойти хоть на миллиметр дальше. Его поглотит тьма или пламя, тьма людей или пламя собственных негативных чувств. Но его янтарные глаза быстро перенаправляется на фигуру чуть поодаль этого прилавка. Парень. С черными волосами, глазами, словно изумруд, что скрываются за запотевшими очками. Одет он для января месяца явно не прекрасно. Тонкая рубаха, рваная, грязная, окровавленная. Черные, рваные брюки и нескончаемое количество ссадин и порезов по всему телу. Словно бедный аристократ, как Дос-кун, но во тьме человечества. Николай неохотно и себе на перекрест отпускает заветное запястье наследника, быстро перешагивая и подходя к сидящему на белоснежном снегу в ночном небе парню. Как только брюнет заприметил движение в свою сторону, он уже сдвинулся и чуть дергаясь, совершает попытку встать и отбежать куда подальше, но Гоголь встает на дистанции в метре от него, чуть улыбнувшись. Тепло и комфортно. Брюнет удивленно распахивает глаза, хлопая такими же темными ресницами, что уже покрылись налетом снега от холода.       — Сударь, подождите, прошу! — Николай быстрым движением разматывает узелок на шинели, снимая ее и вскоре сложив в комок, придерживает подмышкой. Крестьянин внимательно отслеживает действия Гоголя, пока тот снимает с себя накидку на плечи. Подойдя к крепостному со спины, блондин натягивает на его плечи накидку, быстро надевая на себя шинель, дабы не промерзнуть самостоятельно. Его глаза вновь загораются искрой счастья, а брюнет продолжает недоумевая глядеть в янтарные очи. Слышится хриплый голос.       — Благодарю… А Вы…? — парень дрожащей рукой прикасается к плечу блондина, выдыхая очередное облако пара изо рта, и все сильнее закутываясь в подаренную накидку. Аромат карамели, чуть смешанный с просвечиванием асфальта после дождя. Глаза брюнета начинают невольно слезиться, его охватывает дрожь, но уже явно не от холода. Парень опускает руку от плеча блондина, пустив ее себе под подмышку, продолжая процесс согревания. — Ваше… Имя…?       — Имя? Я… пока что не могу сказать. Извините! — Николай быстрым движением скрещивает руки на шее неизвестного, в попытке одарить последнего теплом хотя бы на долю секунды, быстро отстраняясь и убегая обратно к своему заветному аристократу. Сняв давно промерзшие очки, крестьянин слабовато махает рукой, взглядом отслеживая блондина. Но того уже не разглядеть. Брюнет лишь одаривает незнакомца, потерявшегося в толпе, слабой улыбкой, после чего отворачивается, взглядом начиная поиски убежища для согревания. Спасибо.

♡♤♧◇

      — Ты молчалив чересчур, — Достоевский ведет блондина за руку, крепко сплетая их пальцы. Николай безжизненно смотрит себе под ноги, изредка ежась от хруста снега под ботинками. — Коль, — брюнет останавливается, докоснувшись тыльной стороной запястья до щеки Гоголя. — Если ты скажешь, я больше не буду тебя сюда водить. У меня нет садистских наклонностей по отношению к тебе.       — Люди жестоки… Я просто задумался, — Гоголь удрученно вздыхает, поднимая глаза с искрами прямо в очи Фёдора. — Почему же в каждом человеке есть что-то жестокое? Негативные чувства, что могут выбраться наружу из оков ледяного сердца, могут быстро и беспроблемно избавиться от тех, кто им помешает, верно?       — Да. Могут. Но, негативные чувства от этого факта подавлять нет смысла. Рано или поздно, эти негативные чувства вырвутся из оков, нахлынув на внешний мир с новой силой, не такой, как обычный гнев. Скрытые негативные чувства намного опасней, чем кто-либо другое, что я лицезрел, — Достоевский опускает голову, переглянувшись со столь радостным, но одновременно и серьезным Николаем. Улыбается. Фёдор никогда не видел Николая в гневе.       — Можете посидеть со мной сегодня перед сном, господин Дос-кун? — Николай расцветает в теплой улыбке, жмуря правый глаз и искажая шрам на нем. Кошмары… Вещь страшная, а от осознания, что она может быть и вещей, настораживает более. Каждую ночь снится один и тот же искаженный фантазией сон, где у тебя есть два способа умереть: либо упасть в бездну, либо сгореть заживо, погружая свое тело в разгоряченные языки пламени. Достоевский кивает, спокойно выдыхая. Николай улыбается вновь.

***

      — Книжный червь! — возмущается парень с каштановыми волосами, совмещенными с легкой волной, внимательно глядя пепельноволосому в глаза, что прямо сейчас погружены в чтение книги. Его тонкие пальцы, покрытые ожогами по самый корень, по самую костяшку, аккуратно перелистывают страницы иностранной литературы. Сидит он, как всегда, на своей родимой лавочке, никого не трогая и не прикасаясь морально и физически. Осаму плюхается на его кровать, подняв руки вверх и начав перебирать собственные бинты на пальцах. Младший японский аристократ сегодня вновь без приглашения приперся во дворец. Но, кого же мучать, если 17-летний Достоевский беспроблемно и бесцеремонно пнет тебя коленом по заду, одарив «мотивизирующим пинком», после чего ты и ходить нормально не сможешь, Сигма на учебе в центре Японии, от чего с ним не поговорить? Конечно же к бедному 16-летнему Николаю! Правда вот, прямо сейчас даже такой активный и понимающий пепел осел, почернел, и, словно самая скучная и медленная улитка на всем белом свете, вчитывается в строчки книги, сверкая прекрасными, изящными очками с золотой и тонкой цепочкой от душки до душки. Осаму снова ноет про скуку, и, бескультурно зевнув, устало укладывает свою голову на плечо Николаю. Бинты вновь распутались на запястьях японца, он начинает ежиться из стороны в сторону, явно не в настрое терпеливо посидеть. Блондин что-то фыркает, смешав интонацию с недовольством и жалостью одновременно, погладив японца по макушке и натянув на него плед, что заменяет ему одеяло уже 9-й год. Его взгляд все не открывается от книги, которую ему отдал Достоевский, дочитав. Сказал, занимательная. А Николай взял не только из собственных интересов, но и из уважения. И, прочитать он, естественно, обязан… Хотя, не 200 страниц за один вечер то. Блондин удрученно вздыхает, откладывая книгу и перенаправляя взор на еще не заснувшего Осаму. Улыбнувшись и сверкнув привычными искрами, совмещенными с бликами, Николай заправляет прядку распущенных волос за ухо и поправляет бинт на плече. Дазай довольно быстро оживает, отстранившись от пепельного и спрыгнув со скамьи.       — Гоголь! Давай пойдем на улицу босиком и в этой же одежде? — Осаму всплескивает руками, лучезарно улыбнувшись и прокрутившись между стеллажами книг. Николай сдувает прядь челки, устроив руки за плечи в положении растяжки, после чего, прикрыв рот, зевает. Заслышав столь необычную и непредсказуемую идею, что просочилась в черепе Осаму, Николай чуть склоняет голову к плечу, по традиции, недоумевающе вскинув брови. Осаму смотрит на него непонятным взглядом, мол: «А что такого?», после так же склонив голову к противоположному Николаю плечу. Блондин хихикает, и спрыгнув с деревянной постройки кладет закладку на странице книги, после чего бережно кладет ее под подушку. Осаму улыбается, тут же подтянув носки на пятках и закинув руки за голову. А Гоголь лишь кивает. — Только, главное, чтобы Достоевский не заметил, понятно?       — Но достанется все равно только Вам, господин Осаму, — Николай лучезарно улыбается, поправляя покорные и тяжелые пряди пепельного цвета на плечах. Японец лишь фыркает, но все-таки, обещание не сдавать его Фёдору из блондина вытянул. Одеты они, мягко говоря, не по погоде: Николай в просторной, тонкой рубашке черного цвета и белых штанах, растянутых, явно непредназначенных для улицы. А Осаму в белой рубашке, чуть поплотнее, чем к пепельного, и черных штанах. Такое своеобразное сочетание. Покинув библиотеку, Николай тихо прикрывает дверь, и сиюсекундно японец хватает его за запястье, направляясь вдоль коридоров. Янтарные очи взглядом мелькают из стороны в сторону, оглядывая углы в помещении. Николай местами заглядывает в сторону коридора, что ведет к обители Достоевского. Эту дорогу Николай и в слепую найдет. Интересно, а Фёдор дорогу до библиотеки знает от любви к чтению или от частого навещания блондина? Осаму наконец подходит к лестнице, ведущей на первый этаж. Отпустив запястье блондина он, перепрыгивая через ступень, спускается все ниже, пока не растворяется в темноте вечернего отсутствия света. Свечи задули. А на настенных часах библиотеки давненько стрелка перевела 23:00. Осаму ступает на красный ковер, перепрыгнув очередную ступень. В темноте просвечиваются прекрасный волос пепельного оттенка, и как только Гоголь покидает место, где расположилась неисчезаемая тень, его шевелюра начинает эстетично отражать лунный свет, параллельно и впитывая его, превращая внешний вид неопрятных, но гладких лохм в изящество. В карих глазах Осаму начинают ярко светить блики голубоватого оттенка, что так же впитали освещение спутника земли. Дазай улыбается, хитро щурясь, что характерно всем японцам, а Николай продолжает идти вдоль коридоров, параллельно смотря в огромные окна, разглядывая луну поподробнее. Но, его наблюдения прерываются скрипом двери, что осуществил Осаму.       — Прошу нашу книжную принцессу на выход! — аристократ отпирает дверь, босыми ногами в одних лишь носках встав на белоснежный осадок замороженной воды. Николай равнодушно вскидывает брови, скрестя жизненный блик-искру в глазах с убийственным взглядом «Вы идиот, сударь?», после чего, поправив челку между пальцев скрещивает руки на груди, аккуратно ступая ногами на снег, отдающий синевой в ночное время. Крупицы природного осадка поблескивают яркими искрами, что режут глаза своей яркостью и вспышками. Гоголь аккуратно берет малое количество снега себе в ладонь, рассматривая тающие снежинки, засчет тепла его рук. Блондин чуть встряхивает руку, сбрасывая образовавшиеся капли воды на запястье. А через считанные секунды за шиворот ему прилетает нехилый снежок.       — Господин Осаму! Что за бескультурье! — наигранно возмущается Николай, почесав позвонок и стряхивая с него снег. Осаму заливается смехом, склонившись пополам и держась за живот, но его смех довольно скоро прекращается, когда он получает комком снега по голове. Николай чуть посмеивается, довольно скоро зашаркав босыми ногами по снегу в попытке убежать подальше от японца. Но в его плечо снежок долетает, от чего он жмурится, но после вновь смеётся. Секунда и Осаму получает ответный снежок по макушке, от чего Николай сначала забеспокоился и хотел подойти и удостовериться в целостности и сохранности аристократа, но заприметив, что тот тут же смеется, отошел куда подальше. Отворив двери калитки, что находится в саду дворца, который уже полностью покрыт снежным покрывалом, словно в гробу, Николай все еще явно не в лучшем свете и не лучшем состоянии выбегает на дорогу, что ведет к лесу. Осаму дурачится и кидает снежок, но промахивается. Николай сгибается, увернувшись от комка снега, после чего усмехнувшись быстро пробегает перед Дазаем, убегая вдоль дороги, любезно нерасчищенной, от чего ноги почти по колено погружаются в снег. Осаму ворчит, почесав затылок и делая небольшую паузу в качестве отдышки, после чего подрывается с места, перепрыгивая сугробы в попытке догнать блондина. Тот лишь хихикает, и найдя расчищенную тропу, что находится все так же недалеко от дворца, ступает на нее, пускаясь в бега от Осаму «в режиме ярости». Аристократ повторяет его действия сиюминутно, и кинув снежок в блондина торжественнно вскликивает, заприметив свою победу, будучи попавшим Николаю в ребро. Пепельный что-то ворчливо кряхтит, стряхивая остатки снега с бедных костей, после чего достав уже слепленный комок снега во второй руке ловко попадает японцу в живот. Слегка, несильно, небольно, но выигрывая время для дальнейшего побега. Завернув за забор, Гоголь спиной опирается о деревянную постройку, отдыхиваясь и прокашливаясь от недостатка кислорода в легкие. Параллельно он посмеивается, еще больше утруждая себя вдохнуть полностью, а после получая над головой снежок, мелкие крупицы которого любезно посыпались ему на рубашку. Осаму вздыхает, сгорбившись, так же заливаясь теплым смехом, после чего упирается ладонями в полусогнутые колени. Гоголь издает крайний смешок, и наконец полноценно набрав воздух в легкие, подходит к уставшему от беготни японцу, любезно сыпанув ему на голову маленькую горсть снежинок. Тот вновь посмеивается, прислонив запястье, еле согнутое в кулак, пепельному прямо в грудь. Николай спокойно улыбается, почесав затылок, после чего поднимает взор янтарных глаз прямо с небо. Небо идеально чистое, ни облачка. Лишь голубоватый спутник земли, одаривающий своим светом всю поверхность планеты, и яркие звезды, что блистают так же, как снежинки на снегу, решившие выделиться средь всей массы белого осадка. Гоголь угоманивается, теперь ожидая точно такого же действия от Осаму, который, пока что, явно не готов к успокоению. Кинув пустой и незначительный взгляд на деревянный забор, на верхушке которого красуется впечатавшийся снежок, Николай вновь улыбается, сдвинувшись с места и направляясь к выходу со двора, на который они забежали. Дазай подбегает к нему со спины, быстро запрыгнув, как и с Сигмой обычно, после чего еще не до конца вернувшийся в свое изначальное положение блондин падает в сугроб вместе с ним. Оба начинают смеяться, только вот, аристократ уже задыхается. Пепельный раскидывает руки на снегу, одаривая своим ярким взглядом янтаря ночное небо. Дазай в последний раз хихикает, после повторяя действия за Гоголем и внимательно разглядывая то, чем настолько воодушевлен последний. Обычные звезды. Обычные яркие блики звезд, чем-то порой напоминающие млечный путь. Тогда, 9 лет назад Осаму впервые заприметил такое изящное и необыкновенно красивое явление, как нескончаемое количество звезд рядом, с переливами от темно-аметистового, до прекрасного оттенка серебра, как у разновидности камня Топаза. Николай стал его знакомым именно в данную ночь, с прекрасными переливами на небе. Жаль, что беглец их так и не увидел. Николай дитя света, и Осаму давно заприметил таковое его прозвище. Хотя, даже не знав его ранее, он бы и сам прибегнул именно к такому званию. Гоголь просто солнце в обличие человека. Ярко светит, порой погружаясь в собственные мысли, словно его подсознание — это темные тучи, часто одаривающие землю пасмурностью, закрывая столь яркий свет, что разгорается от блондина и от самой звезды солнечной системы. Но свет его никогда не унять, никакими печалями. Словно, негативности от него никогда не ожидаешь. Осаму улыбается, приподнимаясь на локтях со снега, и сделав глубокий вдох, щурит карие глаза на образе блондина. Тот в ответ склоняет голову к плечу, повторяя его действия и отведя взор от ночного неба.       — Достоевский нас убьёт, — хихикает Осаму, принимая вертикальное положение на сугробе. Гоголь вновь дарит ему теплую улыбку, так же сев на снегу. Блондин выдыхает, поправив бинты на лопатках, после чего Осаму бесцеремонно хлопает его по плечу, параллельно оперевшись на него.       — Такова судьба, господин Дос-кун правильно поступит в таком случае, — усмехается Николай, не обращая внимания на тактильный контакт. Его глаза вновь подсвечиваются, словно золото, после чего ему на раскрасневший кончик носа падает снежинка. Николай забавно разглядывает осадок, что приземлился ему на лицо, забавно хихикнув, после чего Осаму поднимается, принимая сидячее положение.       — Снег пошел! Значит, пора возвращаться. Это Федька злится, — парень довольно улыбается, словно победно предсказал все наперед, а Николай вопросительно склоняет голову к плечу, но после так же поднимаясь и потянув руки вверх, в качестве попытки избавиться от окоченения костей. Осаму хватает его за локоть, выводя со двора и вновь направляясь по расчищенной тропинке. Ни стыда ни совести, Дазай дает легкий подзатыльник Гоголю, после пускаясь в очередной порыв бега. Николай ворчит, почесав затылок, после чего, помассировав уже взбушевавшиеся виски круговыми движениями покидает позицию спокойного шага, направляясь вслед за вредным японцем. Во-первых, чтобы одарить его ответным подзатыльником, а во-вторых, чтобы не потеряться к чертям собачьим. Все таки, на улице, как бы часто он ни был, дорогу знает плохо. Выбежав на какую-то расчищенную просторную местность Осаму хохочет, параллельно поворачиваясь к Гоголю лицом. Сиюминутно же, Осаму не справляется с такой многозадачностью, и издав хриплое, но внушительное «Ай!», падает коленями в снег, будучи врезавшимся в плечо какого-то мужчины с белоснежными короткими волосами и темно-зеленой формой с интересным плащом.       — Слепы?! Тут люди есть, смотреть надо, сударь! — мужчина, с уже пазглядываемыми покраснениями на кончиках волос и все такими же белоснежными прямыми волосами в темно-зеленой фурашке с белыми тканными перчатками, поворачивается в сторону упавшего японца, на что тот без хотя бы капли провинности во взгляде смотрит на него в положении «снизу вверх», после чего его карие глаза хитро щурятся.       — А Вы не слеп, гражданин? Какое бескультурье, на себя сначала поглядите! — Дазай ехидно улыбается, насмехаясь над мужчиной, что явно старше него на десяток лет, а то и более. Гоголь подбегает к уже словившему адреналин издевки Осаму, собираясь его поднять, но блондин мгновенно ощущает на себе уж слишком пораженный взгляд. Парень поворачивает голову на то самое ощущение, заприметив, что такой причиняемый дискомфорт осуществляет брюнет, с черными, словно тьма, волосами и светло карими глазами, что перетекают освещением какого-то светло-болотного оттенка. Под левым его глазом красуются три непонятные черные точки, а ресницы у него длинные и густые. Знакомая особа… Николай подробно одаривает изучающим взглядом мужчину в ответ, от чего тот поправляет фуражку формы себе на глаза и отворачивается. Гоголь удрученно вздыхает, после вновь возвращаясь к своей изначальной цели: Осаму.       —Да как Вы смеете?! Ничтожно, как ничтожно шутить про слепых! Быть может, я и не зряч, но уж точно не такой безалаберный и подлый, как Вы! Пф! — мужчина скрещивает руки на груди, правой ладонью параллельно охватывая меч в чехле, что так изящно красуется на пояснице.       — А так я смею! Перед тобой аристократ! Целых два! — хвастается Осаму, на что Николай вопросительно склоняет голову к плечу, вскинув брови, и вновь ощущает на своей плоти точно такой же недоумевающий взгляд брюнета неподалеку. Николай поворачивает голову, и на сей раз мужчина своего взгляда не скрывает, мелькая зрачками то на Осаму, то на Николая.       — Лжешь, — комментирует блондин, склонившись над японским аристократом, пытаясь… Прислушаться?       — Хватит так смотреть на меня. Я в розыске, что-ли? — не выдерживает Николай, обращаясь к брюнету. Тот чуть прокашливается в кулак, подходя чуть ближе к блондина, и подробней разглядывая все черты лица. Гоголь настораживается, сдув челку с лица и ответно разглядывая мужчину.       — Нет, не в коем случае. Вы не в розыске, сударь, — парень переводит взгляд на своего коллегу, что застыл в недоумении над бедным Осаму. Потрепав пепельную макушку, брюнет спокойно выдыхает. Нашел что сказать…? — Что аристократы забыли в столь поздний час и в такой легкой одежде на улице?       — Скучно было, — вздыхает Николай, разглядывая верхушку дворца, что просвечивается в далеке. Окно Фёдора все еще залито светом свечи на всю комнату.       — Странный способ развить скуку… — комментирует брюнет тихим тоном, после чего слышится возмущение его незрячего напарника.       — Проклятье! Он умеет управлять своим сердцебиением! — ворчит блондин с красными концами, топнув ногой о снег. Осаму издевательски улыбается, поднимаясь с земли и отряхиваясь от снега, а незрячий все еще возмущается, быстро показывая жестом вдоль дальнейшей дороги. — Суэхиро, пойдем уже! Что застыл?       — Иду, я иду, — брюнет кидает прощальный взгляд на пепельного, так и не улыбнувшись или что-либо подобное. Но явно, его взгляд был не расценивающим, а… Одобряющим? Николай улыбается ему вслед, быстро оглянувшись на уже довольного Осаму, что пошел в противоположную сторону, что ведет ко дворцу. Быстро подбежав следом, блондин спокойно выдыхает, наблюдая за сменяющими пейзажами перед собой. Дазай доволен. Адреналин раздражать кого-то уже исчерпан, потому он просто ухмыляется собственно содеянным действиям. Каштановые волосы покрылись налетом снега, а Николай наконец соизволил почувствовать тяжесть на плечах от холода. До сего момента он его просто не чувствовал… Они стопроцентно заболеют. И это уже неодобрительно звучит. Николай погружается в собственные мысли. Есть вариация, что Фёдор заприметил их отсутствие и прекращение нескончаемого нытья о том, как японцу скучно и как он умирает от бездействия. Если догадки верны, то…им и вправду не поздоровится. Босые ноги шаркают в крайний раз, как блондин замечает перед собой родимую калитку, ведущую в сад. Тихо приоткрыв ее и пуская юркого Осаму внутрь, Николай запирает ее, аккуратно и бесшумно двигаясь ко входу во дворец. Приятный ушам стук, и двери к выходу из дворца запираются изнутри затворкой. Японский аристократ, явно уже уставший, спокойным шагом направляется к лестнице на второй этаж, где расположена библиотека и параллельно комната Гоголя. Пепельный поднимается по ступеням, трогая свои окоченевшие волосы от мороза, но все такие же гладкие, и как только морозный налет растает — такие же жидкие. Считанные минуты, и два парня оказываются уже в библиотеке, а аристократ бескультурно падает к Николаю на скамейку-кровать, от чего тот удрученно вздыхает, поняв, что спать сегодня он будет либо на полу, либо и бедного Федора. Скорее всего, второе, ведь промерз он до нитки, а на полу не самое прекрасное отопление, знаете ли. Каштановые вьющиеся волосы, чуть согревшиеся от тепла библиотеки и одарившие стекающимися каплями подушку, раскинулись на ней. Спиной к Николаю Осаму начинает сопеть. Вымотался, искатель приключений на пятую точку. Гоголь вздыхает, поднимая коробку карт на подушке и кладя ее на стол. После чего, взяв канделябр с тремя горящими свечами, бесшумно покидает библиотеку, тихо прикрыв дверь. Заученная дорога к комнате русского аристократа. Заприметив перед собой заветную дверь, блондин вздыхает и затушивает свечи, тихо приоткрыв дверь в комнату, где светит лишь одна свеча на прикроватной тумбе. Поставив канделябр на эту же тумбу, Гоголь тихо проходит к креслу и усадившись в него наблюдает за каплями, стекающими с растопленной челки на щеки и переносицу, после чего стекая к подбородку и капая на ключицы. Блондин бесшумно вздыхает, разглядывая звезды в окне. Созвездие большой медведицы… Интересно, а как выглядит Кассиопея? Николай, хоть и увлекался астрономией, никак не запомнит порядок расположения звезд в данном созвездии. Гоголь чутка вздрагивает, удивившись тому, что ему на голову приземляется нагретое полотенце. Парень оборачивается, чуть улыбнувшись, увидев неспящего Достоевского у себя за спиной.       — Прежде чем следовать за Осаму головой думать требуется. Не хватало мне еще твоей кончины от простуды, — Федор огорченно вздыхает, а Николай тут же поникает головой, понимая, что разочаровал наследника. Но тот довольно скоро вернувшись в исходное положение потрепал его по плечу, начав трепать макушку полотенцем, в попытке высушить пепельные пряди.       — Извините, господин Дос-кун, — Николай невинно улыбается, поправив рукава черной рубашки. Достоевский ворчит, но продолжает высушивать чужую макушку. Считанные минуты, и он заканчивает, отложив мокрое полотенце на спинку кресла.       — Прощаю. Идем, — наследник прокашливается, отходя от Николая и присев на край кровати, растрепывая собственную макушку. Гоголь снова расцветает в улыбке, ловким движением встав с кресла и юркнув на свой родной уголок в кровати. Федор глядит в янтарные очи, после ложась на подушку и поворачиваясь лицом к Николаю. Пепельный же наоборот поворачивается к стене. — Что же вы делали на морозе целый час?       — Дурачились, господин Дос-кун, — Николай устало вздыхает, кладя не до конца высушенную голову на подушку.       — Логично. И дурно, — усмехается Фёдор, положив ладонь Гоголю на плечо. Тот ответно ежится, пододвигаясь чуть ближе к русскому аристократу. Брюнет задувает свечу, спокойно притянув пепельного к себе, несмотря на отсутствие одобрения. Хотя, навряд ли Николай против. И возражать не посмеет.

***