Чёрный снег

24 Декабря 1835 года, Житомир

Лингвистика — особо ценная работа в Советском Союзе. А ценная потому что настоящих специалистов мало, а они нужны. Мария Шевченко  — дочь учительницы французького языка, по совместительству внучка лингвиста Андрея Симончука. С семи лет она начала изучение итальянского и французского, в девять углублённо выучила немецкий. И так получилось, что с детства знала свой родной — украинский. Русский учила в школе как иностранный, а в девятнадцать полностью закончила изучение английского. И вот, ей двадцать один, она — востребованный лингвист. За её плечами четырнадцать лет непостижимого труда и упорства. Но она не только хороша в лингвистике, она знает физику и геометрию не хуже любого профессора в университете. Можно даже сказать, что девушка была «ходячей» библиотекой, ведь знала так много, что ни один задаваемый ей вопрос не оставался безответным. Но все эти знания не могли затмить её мечту. Ещё с детства она хотела летать, что казалось для остальных невозможным. Её первая попытка полёта была в десять лет, когда к своим рукам она прикрепила железные листы, примотав их изолентой. Мария поднялась на крышу своего дома и прыгнула вперёд, думая что именно размер «крыльев» влияет на высоту полёта. К счастью, внизу был стог сена, который тогда возможно спас девушку от переломов. Естественно, на этом она не остановилась. Ещё несколько попыток оказались полностью неудачными. Именно тогда она начала изучать модели вертолётов и самолётов. Естественно, втайне от матери. Она иногда бегала в поле, ведь над ним часто пролетали самолёты. До одиннадцати лет она не могла понять одного. Почему же маленькая она не может взлететь, а такая большая машина — может? И вот, когда в тринадцать ей наняли учителя с физики, все вопросы получили свои ответы. Естественно, мать и не догадывалась про намерения дочери, пока одним поздним вечером та не выдала себя: — Мамо, я хочу бути льотчицею! Завжди мріяла літати в небі, мов птаха.  — девушка посмотрела на небо, которое закат окрасил в тёмный бордовый цвет. — Dieu le Miséricordieux! (Боже милосердный) И что же тебе в голову взбрело! Mauvaise tête! (Дурная твоя голова) — недовольно вскрикнула мать, чуть не уронив чашку на пол. — Vous recommencez un scandale. Oh, maman Mia! Peut-être que je veux voler au lieu de m’asseoir dans une cage. (Ох, мама мия! Может, я хочу летать, а не сидеть в клетке) — Mouche? Excusez-vous immédiatement et dites-moi que vous n’y penserez même pas! (Летать? Немедленно извинись и скажи что и думать об этом не будешь!) — Мать поставила кружку на стол, едва не разлив кофе на дорогую скатерть. — Что бы этого я больше не слышала.— она сказала эти слова так тревожно и строго одновременно, будто бы это она будет пилотировать самолёты высоко в небе, а не Мария. — Ha, nun, wir werden sehen. (Ха, ну посмотрим.) — девушка сказала это так тихо и злобно, словно перед ней не её мать, не её родной человек. — Сколько раз я говорила тебе не говорить со мной на немецком! Ты получаешь лучшее, тебе так сложно отблагодарить родную мать?! — она перешла на крик, которым разбудила дедушку. — Неблагодарная! Вот посмотришь, эти самолёты тебя и погубят! Так что не смей! — женщина едва ли подготовила руку к удару, как её остановил Симончук. — Родная, не кричи. Всё хорошо, девчонка — глупышка, ещё ничего не понимает. Вот выростет, и тогда поймёт. — он сказал это так тихо, так спокойно, что мать даже почувствовала облегчение. — А сейчас, пойдёмте спать, уже поздно. Завтра мы едем в Карпаты, но сначала надо заехать в один городок неподалёку Житомира. Там я хочу проведать старого друга. Поездка состоялась. Коростень* — тихий городок, с чудесной архитектурой. Его вокзал* — истинная память о прошлом. Да и сам город — центр железных дорог. Даже в Киеве нет столь многих железных путей, как там. Уже через три дня они были в Карпатах, ведь железная дорога — самый быстрый способ передвижения для обычных людей. Через восемь дней дедушка, мать и дочь вернулись в Житомир.

31 декабря 1938 года, Москва

И правда, можно ли мечтать о полёте, если даже родная мать в тебя не верит. А действительно ли она меня любит и верит в мой успех? Или же мои знания — залог её хорошей жизни на старости лет? Не она ли поверила в меня, когда я начала изучение языков? Не она ли помогала мне и направляла в нужное русло? Я следовала её приказам и всё было хорошо. Правильно ли я поступаю? Должна ли вообще рушить свою карьеру из-за детской мечты? Или же слова матери — простая манипуляция? Она никогда не интересовалась мною. Она любит не настоящую меня. Она любит ту меня, которая приносит большие деньги в дом. Она любит ту меня, что знает много языков. Она любит ту меня, что повинуется ей. А стихи мои она любит? Она любит мои картины? Она интересуется моими чувствами? Нет. Почему все мои чувства для неё — пустышка? Почему она не принимает настоящую меня? Её отношение ко мне такое противоречивое. Это меня раздражает. Да и нужна ли мне её похвала? Делая решающий шаг, девушка открывает дверь лётного училища Московской области. Её мать ещё не знает, что в свои восемнадцать лет она пойдёт на столь большой риск. Мария подходит к стойке регистраций, и вот — чудо. Её принимают в училище и она проходит отбор. Завтра — первое января 1939 года. И вот, уже девятнадцатого марта, после выпуска с училища, она станет не просто лингвистом и физматиком, а ещё и лётчиком. Как отреагировала на это её мать? Конечно же, негодованием. Сначала она даже имитировала инфаркт, но когда к ней дошло что Шевченко Мария теперь не пятнадцатилетняя девочка которая ведётся на манипуляции, то она быстро прекратила актёрскую игру. Из телефонной трубки доносились разные слова. Не совсем приятные, и не совсем хорошие. — «Créature! Vous n’avez pas besoin de rentrer chez vous! L’enfer, vous avez tout gâché! Tu m’as trahi! Sa propre mère l’a jetée à la miséricorde! Que je ne reverrais plus jamais ton esprit!» (Тварь! Домой можешь не возвращаться! Черт, ты всё испортила! Ты меня предала! Родную мать кинула на произвол! Что-бы я твоего духу больше никогда не видела!) — Извините, я звонила своей маме, а в итоге трубку взяла ein Lappen, der Geld in ihrer Tochter sieht! Реакция матери огорчила Марию до такой степени, что до выпуска из училища она больше ей не звонила. Единственное что их связывало — это дедушка. Естественно, девушке не хватало материнской поддержки и она жалела про свои слова. Но ей уже восемнадцать, она сама вправе решать что нельзя, а что можно. Да и мать не хотела признавать свою вину. В любом случае до марта месяца она уж точно не позвонит и не приедет. Первое января 1939 года — день, когда начнётся новая страница её жизни. Мария уже сто раз пожалела об их последнем разговоре, но было уже поздно. Мать умерла от рака в Июне 1939 года. Она просила дочку приехать, и та приехала, но с опозданием в двенадцать минут. Оксана Шевченко скончалась в ночь с первого на второе июня, так и не написав дочке о своих переживаниях, чувствах, о душевной горечи и об сожалениях. Девушка наблюдала как в тускло освещенном коридоре, с запахом сырости везли ещё тёплый труп той, которая научила её жить. По бледной щеке прокатилась одна-единственная слеза, уж слишком горькая, слишком горячая. Её чувства были не столь острыми как при смерти отца, но всё ещё оставляли раны в сердце. Будто бы от её души откололся тот самый луч света, который освещал ей жизненный путь. И теперь она в темноте, идёт на ощупь не зная что впереди. Хоть их отношения были трудными, они обе познали печальную сторону отношений матери и дочери. Видя бледное лицо Оксаны, Мария вспоминала как ещё в детстве, когда они жили в Ивано-Франковске, её мать вывешивала белье во дворе. И они вместе любовались холмами. Потом они шли в беседку, и мама рассказывала ей всё про историю, про королей и королев. Она приносила печенье за стол и они вместе молча смотрели как ветер ласкает колосья. Ветер был тёплым, приятным. А сейчас её лицо обволакивает этот до боли знакомый запах сырья и холода. Только теперь она — не десяти летняя девочка. Да и её мать — не жилец. Но она всё-таки смогла немного отпустить этот период жизни, поэтому полностью отдала себя полётам. На момент выпуска она уже была лучшей в группе. Её учитель заменил ей родительскую фигуру, но этого было недостаточно чтобы Мария забыла родителей и перестала нуждаться во внимании. Теперь она может лишь вспоминать кто дал ей жизнь, и кто научил жить. Теперь, когда она познала самую большую боль — смерть матери, она может не волноваться про то, что во время очередного полёта упадёт. И теперь даже страха перед будущим нет. Её жизнь чётко разделена на «до» и «после».