Чёрный снег

7 сентября, Москва

Тёплые лучи пробивались сквозь белую штору. За окном тёплый осенний день. Первая мысль — где я? Комната в которой я лежала напоминала больницу. Белые стены делали её более освещенной. Рядом с койкой тумбочка средней высоты. На ней стакан воды, в котором я так нуждалась. Голова перевязана бинтом, болит. Еле как приподнявшись и приняв сидячее положение я тянусь за водой. Выпив всё залпом я осматриваю остальную часть комнаты. И я тут не одна. На соседней койке возле правой стены лежит Варвара, а слева — Глеб. Оба спят. Спросить что произошло не получится, а значит нужно самостоятельно вспомнить. Последнее что всплывает  — слова которые я услышала перед тем как полностью потерять контроль над управлением самолёта. «Она падает, скорее к полосе взлёта! Приём, пилот ответьте! Приём!». Осознание приходит ко мне самостоятельно. Перед тем как приземлиться на полосу взлёта я потеряла сознание и больше не смогла проснуться. К счастью, высота и скорость были уже маленькими, поэтому самолёт не взорвался. Следующая всплывающая фраза: «Она живая! Медики скорее сюда! У неё сотрясение мозга, в реанимацию!». Меня вытащил Петр Петрович, я получила маленькие ожоги и много незначительных травм. Похоже товарищи тоже потеряли управление. С остальными всё нормально, и это радует. В голову приходят разные имена.Аня Плисецкая, Надя, Оля. Оля! Пытаюсь вспомнить где Оля, нервно откидывая все мысли про её смерть. Но слова про потери первого отряда не дают ни единого шанса на надежду. Оля Борщук была сбита немецким бомбардировщиком второго августа 1939 года приблизительно в пять часов дня. Несмотря на то, что мы были недостаточно близки я винила себя в этом. Я пообещала ей, что она останется жива. Но теперь она сожжена где-то в округе посёлка в Польше. И никто больше не услышит её весёлого смеха. И бегать за ней тоже никто уже не будет. С самого начала было ясно что эта участь поджидает любого из нас. А самое страшное то, что меня даже рядом не было. По моей щеке скатывается первая слеза. Я только что узнала о смерти подруги по делу. Вторая не заставляет долго ждать, и теперь мои глаза переполнены сожаления, ненависти, ярости и грусти. Боясь разбудить других я прикрываю руками рот, всё ещё рыдая. Не знаю что печальнее, то, что я подвела своих друзей, или то, что теперь груз их смерти на моих плечах. Я всхлипываю глубокими вдохами, пытаясь вдохнуть как можно больше кислорода и успокоиться. Но мои руки начинают трястись. Перед глазами белая пелена, через которую я практически ничего не вижу. Внутри идёт противостояние твёрдой и сильной меня, которая уверяет не плакать, и мягкой меня, которая просит не держать всё в себе. Разум слушается холоднокровности, но тело не поддаётся. И теперь я рыдаю в истерике. Спустя несколько минут моё сердце начинает успокаиваться и я беру себя в руки. Мои заплаканные глаза вскоре высыхают, и на смену горечи приходит головная боль. Я пытаюсь встать с кровати и у меня получается пройти прямо к двери. Я выглядываю в коридор. Пусто. Пройдя несколько метров нахожу кабинет медсестры, дверь открыта. Она разговаривает с кем-то по телефону. Говорит что-то про лекарства, запрет на физические нагрузки и остальной бред. А после кладёт трубку и встречает меня. На вид ей было около двадцати лет. Светлые волосы, немного пухлые губы. Широкий лоб, который прикрывает чёлка. Волосы блондинистого цвета, не очень густые. Связаны в тугой низкий хвост, с немного потрепанным видом. Её рост был немного выше ста пятидесяти, таким образом я смотрела на неё сверху вниз. Несмотря на то что всю неделю я лежала без действия, мои мышцы болели так, словно я подняла тягу в сто пятьдесят кило. Из-за чего мне было сложно стоять. Мышцы лица онемели, я еле могла закусить губу или же шмаркнуть носом. После истерики он был заложен, поэтому дышать тоже сложно. Я слишком слаба чтобы сказать хоть слово. Мой вид был похож на живого мертвеца. И взгляд как у трупа. Веки опущены, синяки под глазами подчёркивают моё слабое состояние. Она, в испуге быстро проводит меня назад и начинает много болтать. Её голос очень звонкий, из-за чего раздаётся в голове эхом, ещё больше усиливая головную боль. Но в моей голове воспоминания про крушение, про то как я убила шесть человек, кадр за кадром картина восстанавливается и ко мне возвращается память, теперь уже полностью. Она ведёт разговор про то, как героически мы отстояли своё, как в газетах пишут про наш подвиг. Но мне всё равно на каждое её слово. Любое упоминание про этот бой вызывает у меня ком в горле. Я понимаю цену жизни и смерти, ведь летая в небе ты не знаешь с какой стороны в тебя прилетит вражеский снаряд. Ты идёшь на огромный риск. Любой бой в небе в разы страшнее чем на земле. Ведь негде укрыться, негде спрятаться. Я пытаюсь усмирить свои чувства, ведь пообещала себе больше никогда не быть такой уязвимой. Поэтому в этот раз мне удаётся сдержать свои слёзы. Но девушка продолжает болтать. Она достаёт газету из шкафчика. Ещё издалека можно увидеть красную звезду и надпись большим шрифтом: «Вторая мировая, первая победа на войне.» Она раскрывает бумагу и начинает выразительно читать: — Вот, смотри что пишут: » Первый отряд — первая победа! Под командованием Александры Чорновил уничтожено сорок шесть немецких самолётов! Военная мощь Советского Союза просто поражает. Второго сентября…» — она продолжила читать, но я уже не слушала. Я потерялась во времени, как-бы смешно это не звучало. После падения вся эта больница казалась мне уж слишком неприятной. Внутри была тревога и предчувствие чего-то плохого. На некоторое время мне даже показалось что мир вокруг нереален. Идеальные белые комнаты, пустые коридоры, отсутствие запахов. Но он, к сожалению, не моя выдумка. Теперь, после того как в голову ударила боль, я пришла в себя. Единственное, что не покинуло меня — тревога. Такая нагнетающая и импульсивная. Это то чувство, когда играешь в прятки. Ты выбираешь место и просто ждёшь неминуемого. И в любом случае тебя найдут. И вот, охотник проходит мимо тебя, становится на место и осматривает комнату. Чувство страха и неспокойствия нагнетают всё больше. Он осматривает всё, а перед тем как покинуть комнату, в которой, как казалось, нет мятежника, он останавливается возле тебя. Адреналин пронизывает каждую клетку твоего тела, а позже наступает тревога. Он найдёт или уйдёт? Он стоит неподвижно и ты уже начинаешь бояться, будто-бы играешь не на жизнь, а насмерть. И он проходит. Проходит, но всё ещё вслушивается в тишину. Ты пытаешься контролировать свои вздохи, но они выдают тебя. А после этого он снова возвращается к тебе и за секунду до того как словит, ты просыпаешься. Вот такое чувство я испытываю прямо сейчас. Я просто хочу проснуться в своей кровати, пойти на тренировку и больше не думать об этом кошмаре. Не думать об Оле, о Наде, о Ане. Просто забыть это всё. Забыть танки, кровь, воздушные битвы. Меня мучает чувство вины. Мучает, что на моих руках кровь. Я не желаю видеть войну. Мне всё ещё трудно понять почему это происходит. Меня терзают мысли об том, какая полномасштабная резня из этого выйдет. Но я пообещала себе стать сильнее. Я не хочу терзать себя в угрызениях совести. Но не потеряю ли я всю свою человечность если начну крушить врага на своём пути? Не стану ли я монстром? У меня достаточно грехов, вытяну ли я ещё один на своих плечах? Почему я вообще об этом думаю? Я ведь солдат. Но в первую очередь я человек. А они — люди? Они пришли на мою родину и сейчас убивают моих товарищей. В любом случае враг — это враг. Я не буду жалеть того, кто прямо сейчас уничтожает мой народ. Того, кто уничтожает мою культуру, мою честь и жизнь. Того, кто вторгается в нашу жизнь. А ведь это делает не только Германия. Моя жизнь разрушена ровно с того момента как я прочитала книгу про самолёты и небо. Больше не будет ни счастья, ни грусти. Я чётко знаю кто уничтожает меня. Это я сама. Изнутри. Моё мягкое сердце не простит разуму его хладнокровность и жестокость. А разум не простит сердцу мягкохарактерности. Я начала саморазрушаться с момента смерти матери. Я уничтожила нашу связь. Я ведь даже не успела попрощаться. А что было бы, если последовала бы совету матери? Жила бы в счастливой семье. Но с того момента как дедушку отправили в сибирь я бы не была счастливее, чем сейчас. А ведь он просто хотел единости своей нации. Хотел вернуть законные территории. Он виноват в том что противоречит и не поддаётся советской пропаганде. Не поддаётся коммунизму. Не хочет забыть свою историю и культуру. И популяризирует украинский язык.Вот такой он опасный. И я опасная, люблю Украину. И дедушка воспитал во мне любовь к родине. Сейчас для меня главное — это выбрать свою будущую цель. Хочу поскорее закончить войну. О войне. Какое сегодня число? Я поднимаю голову на медсестру и замечаю карточку с её именем. «Егорина Елена». Она всё ещё разговаривает со мной. Для неё я как кот. Могу выслушать все проблемы и мысли, но в ответ ничего сказать не могу. Слышу лишь отрывками. Что-то про модный журнал, подруг, любимого, ребёнка и другое. Но мне неинтересно, поэтому я перебиваю её прямо посреди речи: — Какое сейчас число? — я смотрю в её светлоголубые глаза. В её взгляде читается сконтуженность и некая злость на то, что я её перебила. — Седьмое сентября, — она смотрит на меня встревоженным взлядом. Я сразу почуствовала что она что-то умолчала, — не преживайте, скоро поправитесь. — Значит я тут уже пять дней? — Для меня время прошло очень быстро. — Только не волнуйтесь, — она взяла меня за руку и периодически отводила взгляд, — сейчас сороковый год. Вы были в коме, но выглядите лучше чем ваши товарищи. Вы быстро поправились, даже спогли встать. — она улыбнулась. — Я была в коме? — Мой взгляд говорил всё за меня. — Если это шутка, сейчас же прекращайте. — Пойдёмте со мной, — она вывела меня с палаты и повела к лестнице вниз. Вероятно, мы были на третьем этаже, — сейчас мы в Московской городской клинической больнице номер девятнадцать. Вы пробыли в реанимации немного больше месяца, мы еле вытащили вас с того света. Потом вы уже пошли на поправку. Сейчас, вы, можно считать, железный человек. Очень крепкое здоровье, быстро восстанавливаетесь. — Когда я смогу выписаться? — Мой вопрос прозвучал очень нагло, ведь девушка относилась ко мне с трепетом. — Куда мы идём? — Все вопросы к тому мужчине. Это он вас сюда притащил. Можно сказать, спас вам жизнь. — Спасибо вам, — пока она обьясняла где я, мы успели спуститься по леснице на первый этаж, к стойке регистраций, — я дальше сама. — Я отошла от неё, и пошагала к мужчине который стоял ко мне спиной. Зал, в котором стояла стойка регистрации, был просторным и здесь не было ни стульев, ни лавочек. Вход был прямо напротив стойки, и панорамные окна пропускали сквозь себя солнечные лучи которые падали на белый пол. Мужчина обперся об столик рядом с окном. Потолок находился высоко поэтому в зале создавалось эхо от любых слов или шагов. Высоко надо мною висела люстра в стиле минимализма. Она была жёлтого цвета и квадратной формы. В левом углу от входа стоял папоротник. Он был почти такой же высоты как и я, но немного выше. Салатового цвета, с жёлтым оттенком на кончиках листьев. Мои шаги создали эхо, чем отвлекли мужчину от каких-то дел. Он повернулся и я узнала его. На лице появились первые морщины, глаза были очень усталыми, а веки немного опущенными. Как только я мы пересеклись взглядами во мне появилось дикое желание засыпать его вопросами и получить все ответы. Леонид немного приулыбнулся и завёл разговор первым. — Здраствуй. — Он пытался подражать своему образу холоднокровного, котрый он, похоже, выстроил пока я поправлялась. — Долго же ты спала. — Я не смогла и слова сказать. Мои губы резко онемели, а вопросы скомкались в один большой клубок. — Здраствуйте, — я сглотнула, — простите, просто я немного в шоке после всего. У меня так много вопросов. — Я знаю. У нас есть около двадцати минут чтобы поговорить. Я тебя полностью выслушаю и отвечу на все вопросы. — Какой сейчас год? — Я всё ещё надеялась что всё это шутка. — Просто хочу удостовериться. — Сороковый, медсестра тебе не сказала? — Он посмотрел в окно. — Сказала. Просто я не хотела верить в это. — Я тоже выглянула на улицу и там было ещё совсем тепло. Люди ходили в летней одежде. — Что произошло? — Что ты имеешь ввиду? — он снова повернулся ко мне. — Ну, ваш вид немного усталый. Война ещё идёт? Кто-то умер за это время? — Я завалила его вопросами. — Да. Они взяли Польшу. Сейчас Львов и ещё несколько городов оккупированы немцами. С того момента как к командованию сухопутными войсками пришёл Эрдвин Беккман наши дела пошли вниз. Он очень умный. Уж слишком. — А умер кто-то? — Я спросила, но ответ слышать не желала. — Нет. Но сейчас Павел Мартынов в плену. Пока он командовал воздушными войсками всё было отлично. Сейчас мы несём огромные потери. — я вздохнула с облегчением. — Что будет со мной? Я хочу летать, но медсестра сказала что около года не смогу ничего делать. Леонид, — он повернулся на мои слова, — я не хочу покидать войну. — Ты — самоубийца. Поверь, оно того не стоит. Вот закончится война, тогда и вернешься к самолётам. Нельзя тебе летать в неспокойном небе. — Он достал сигарету. — Я не могу вот так вот сидеть и ждать. Хоть к батарее привяжите, я не успокоюсь. — Да тебя в землю закопай, ты и там буянить будешь. Знаю я тебя. Поэтому есть одно предложение. — Следом за сигаретой он достал зажигалку. — Пойдём на улицу.