неважные встречи

но из всех пришедших и всех ушедших, всех богов, мужчин и женщин, и серийный убийц, по дороге к аду, по дороге к раю я выбираю — не торопиться. ©немного нервно — другие песни

у него было так много имён. данные другими, данные собой. он ненавидит их все. он ненавидит их всех. люди оставляли его, забирая ту часть души, что была вложена в его имя. он ненавидит. эта ненависть — горячая, сжигающая — в нём шипит коварным змеем. почти искусителем. «ненавидь, разрушь, сожги, сотри.» куникудзуши его чувствовал под кожей. и продолжал внимать, пока не потерял сердце. сто шестьдесят восемь раз он потерял самое ценное, что имел. то, что всегда искал и чего жаждал. сто шестьдесят восемь раз утратил силу и сердце бога, так и не став им. он назвал себя «куникудзуши», обещая стать чем-то большим, чем просто ненужной сломанной куклой. обещал вернуться и стать тем, кем должно. так было предначертано, и мир в ответе за это. но это сердце не сделало его богом. а человеком его не сделало даже проклятое, приветливо-лживое сердце нивы. он никогда не станет им, пока не вернутся покинутые и покинувшие, кому куникудзуши задолжал целые жизни. мир в ответе за это? куникудзуши заплатит сам. он знает, что сделал слишком много и слишком много не сделал правильно. и хочет забыть. стереть с лица мира себя, разрушить память. сделать так, как шепчет змей внутри, обещая райский сад и блаженное неведение. обещая спасение тех, кто заслужил этого больше. память непомерно тяжела, она давит вниз и не даёт вздохнуть. он хочет избавить от воспоминаний себя и всех тех, кому не повезло его знать. и вернуть всех тех, кто не должен был его повстречать. одно человеческое желание. эгоистично-искреннее. спасти их, чтобы спасти себя. когда он ступает по ирминсулю, в нём ничего не остаётся. нет больше ни мести, ни ненависти. кровь стынет и не бурлит внутри, шипит едва-едва слышно. куникудзуши слышит. и идёт. он не бог, никогда не мог им стать, но есть в его власти одно. то, что поможет и выправит. исправит всё. останки силы, которую он считал собственной по праву. но он проиграл и нет у него больше предназначения. нет права, лишь крупицы могущества. песок сквозь пальцы утекающий. куникудзуши чувствует на коже. это что-то не больше, чем пыль. но он знает, что оно ещё есть. он идёт не торопясь, не оглядываясь и не думая. он никогда не любил людей, как не любил божеств. и несмотря на цену возжелал стать и тем, и другим. теперь куникудзуши не желает ничего, кроме как раздать последние долги. раздать и уйти, не оставшись в памяти мира. перестать быть сказителем, скарамуччей, кабукимоно. куникудзуши. куникудзуши. это имя в нём стучит, будто сердце. отзывается где-то там, где у людей должна быть душа. глубоко внутри, в лёгких. и они сжимаются, откликаются, пока рёбра клеткой давят и не дают вырваться наружу, не позволяют отозваться в ответ. куникудзуши не позволяет. это имя ему тоже давно пора забыть. забыть кого-то, кто смотрел пристально и тепло, горячо даже. до сквозной раны, до яда сладко-нежного по венам. но древо помнит об этом. куникудзуши идёт по чистейшей памяти целого мира. и в этом мире есть место не только пожару и смерти, которые он за спиной приносил. это последний раз, думает он. но огонь его не может разрушить то единственное, что спасало и дарило крохи человечности. привычно уже отказывается убивать эти маленькие знания и неважные встречи, воспоминания, этого человека. как бы не шипел змей под кожей. это чистые рефлексы, чистейшие чувства. оголённые нервы среди сухих ветвей информации и колких фактов. открытая рана среди солёной истины. куникудзуши всегда думал, что знания дороже чувств. и сейчас, когда он идёт по совершенному знанию и бесконечным чувствам, то старается больше не думать. чтобы не перестать в это верить. и когда от него и его имён не остаётся ничего, когда не остаётся даже истлевшего, почерневшего следа, безымянный странник отпускает всё то, что когда-либо имело смысл. уходит, чтобы другие могли вернуться. его мысли чисты, как было очень давно. прозрачные помыслы ребёнка, впервые увидевшего мир. но древо знаний где-то там, куда больше не добраться, всё ещё помнит. хранит одно имя, которого странник больше не знает. не чувствует.

***

странник живет почти счастливо, почти полной грудью. странник почти живет. пусто, отсутствующе, с нехваткой чего-то жизненно важного и необходимого. ему кажется, что пустота эта рождается из незнания, необъятного любопытства перед огромным миром. но в крови не хватает чего-то нежно-ядовитого. в груди — там, где не бьется сердце — не хватает сквозного. странник живет с этим, заполняя всем, чего не знает и что не научился чувствовать. но ничего не помогает от нехватки чего-то жизненно важного. оно и не должно заполнить, кажется ему, оно должно выжечь незаметно и оставить след. след, о чем-то напоминающий. это напоминание ему на раскрытой ладони приносят, вырывая грубо из такого блаженного, короткого сна. это напоминание приходит болезненно и зло. возвращается желчью, огнем и ненавистью. когда он принимает назад все то, что решил оставить, странник — куникудзуши — тонет. в том, что решил выкинуть просто, будто это никогда не имело смысла. так легко было быть чистым, невинным. словно никогда не было крови. словно не сжигал за собой столько дорог. словно эти дороги не сплетались в одну на пути к дорогому, бесценному, сквозному и ядовитому. теплому и нежному. ему от этой затопившей резко нежности почти страшно. напоминание возвращается к куникудзуши мягкими руками, теплой кожей и памятью о всех тех, ради кого он себя похоронил. памятью о том, почему сбежал от правды. о самом человечном, что сделал — испуганном, эгоистичном и полным жертвы. и вновь бежит. бежит прочь из краев бесконечной зелени и песка сквозь пальцы, чтобы найти тех, кто никогда не должен его помнить и знать. грозой и ветром бежит. утраченным и заново обретенным. у него за плечами молнии бьют в самое сердце урагана. куникудзуши торопится, как всегда. как никогда торопится. ищет человека, некогда подарившего имя. вручившего ему новую часть души, которую куникудзуши не смог сберечь. ищет тех, кто впервые научили жить. показали человечность. дали ощутить едва осязаемое, осторожное тепло улыбок. но не находит. ничего он не находит. куникудзуши себя спас от прошлого, выкинув легко, играючи. но так и не смог спасти прошлое от себя. на него мир падает, давит вниз. он хотел раздать свои долги живыми сердцами и душами, хотел от мира получить хоть что-то, не только смерть и потери. куникудзуши хотел вернуть, но мир продолжает давить, не отдает. нет здесь ни капли честного. нет искренности, кроме той, что в желании, единственном человечном. это желание в нем готово и потухнуть, и дотла сжечь, но куникудзуши еще нельзя останавливаться, нельзя замедлять шаг. ему нужно бежать, ведь у него было так много имен. он помнит одно лишь одно из них. один человек, не требующий спасения. этой душе он давно ничего не должен. ничего, кроме своего сердца, разом горячего до ожогов и холодного по-змеиному. и сердце гонит, вперед торопит упасть уже вниз, где так тепло и светло когда-то было. до того как он решил в себе эти маленькие знания вырвать с корнем. будто это имя, самое важное, глубоко под ребрами не отзывается. «зуши». «куникудзуши» так знакомо и ласково, потому что «крахом народа» он назвал себя сам. а ему доказательством «зуши», нежно и уверенно. не бог, не кукла и, быть может, даже не человек. доказательством, что это не ненависть и желчь, это боль со скорбью в глазах. просто зуши, как шипение глупого змея искусителя с холодной кровью, который желал почувствовать тепло чужих рук, но так и не смог спросить. испугался узнать, сбежал от ответов. и сейчас боится вернуться. боится не увидеть нежности, легкой улыбке в голосе. боится не получить очередное прощение за еще один побег без прощаний и без оглядки. боится потерянных воспоминаний, своих и чужих. он свою долгую жизнь истратил на страх и ненависть, на месть и скорбь. он забыл мир, забыл себя, забыл его. отпустил все это, а теперь вновь бежит. бежит в страхе, в последний раз. со скорбью в очередной раз ищет. и мертвое, не бившееся никогда сердце, горит и трепещет в глубине. искрит так ярко, что в глазах след остаётся. дымом наполняет тепло его до самого горла. этот комок ни сглотнуть, ни выплюнуть. не может, пока не найдет. того, кто всегда принимал без огня, пустым горьким дымом. спасал с улыбкой, даже вымученной и уставшей. он был таким уставшим от их последних встреч, и от этого куникудзуши торопится все больше. рыщет, вглядывается в лица и высматривает знакомый ласковый взгляд. и когда находит, все же находит, то замирает. слышит мелодичный свист, сливающийся с шумом волн. видит знакомые теплые руки, лицо расслабленное. такое привычно безмятежное, что это почти больно. и так много чувствует, чувства в нем из страха рождаются. он боится, что в этих глазах остыла память о нем, как давно уже остыла кровь. куникудзуши его находит на алькоре, ушедшим вместе с ветрами и волнами. но казуха всегда возвращается. куникудзуши снова пришел. и за спиной принес не грозы. не молнию, бьющую все в одно место. за спиной у него ветра казухи, такие же точно свободные. ветра, раздувающие костер морозной ночью. он не адским пламенем приходит, а теплым очагом. с рассветом приходит. куникудзуши приходит с рассветом, а казуха смотрит вдаль так, будто солнце его снова отняло. мирно и печально, скорбно почти. как бы зуши не торопился, его не было слишком долго. но больше ему не нужно бежать. он запрыгивает на нос корабля, возвышаясь над своей ядовито-нежной сквозной раной. с теплыми руками и глазами, полными застывшей крови. и в глазах казухи нет и толики удивления. так же, как и всегда. все выглядит точно так же, как и всегда, но куникудзуши знает, что это не очередная ночь заканчивается. это начинается день. куникудзуши стоит под лучами восходящего солнца и никуда не уходит. в этот раз не уходит. долги не розданы никому, кроме казухи. и мир в ответе за это, но не зуши больше за это платить. горячая до ожогов, грязная ненависть стирается единственной, первой чистой улыбкой. почти усмешкой, но не оскалом. в этот раз без сочащегося змеиного яда. у казухи от чужого огня в глазах светло и чисто. от ухмылки без яда смех легче, словно никогда ему и не было тяжело. казуха шепчет одно оставшееся имя. куникудзуши в этот рассвет впервые останавливается. и остается.

по дороге к аду, по дороге к раю я выбираю — просто идти.