На семи холмах

      24 адара 3826 года от Сотворенья Мира       (12 марта 66 г. н. э.)              Гидеон              Вначале сотворил Бог небо и землю. Мы, евреи, странный народ. Читаем эти строки тысячи лет и всё не устаём объяснять друг другу смысл каждой буквы. К пятнадцати годам я знал не менее сорока девяти комментариев древних мудрецов к этим словам, пятидесятый же придумал сам. Вначале… Каждая история имеет начало. Тот самый миг творения, когда Всевышний делит хаос твоих дней на до и после. Ты выбираешь развилку своей судьбы, быть может, сам того не понимая. А дальше — просто бредёшь избранной тропой, между уже забытым прошлым и никому не известным будущим...              Впрочем, в тот день мне меньше всего хотелось размышлять о бренности бытия, красоте древних слов или других вечных материях. Даже самая прекрасная философия надоедает, если бесконечная вереница учителей с младенчества вбивает её в твою голову. И, уж конечно, не хочется заниматься философией на голодный желудок. Никогда я не любил посты, а в этом году особенно. Из кухни уже доносились соблазнительные запахи. Пост первенцев пришёлся на конец недели, и моя мать командовала целой армией служанок, варивших, пёкших и жарящих всё, чем были богаты рынки Кесарии. Даже в глубине дома, сидя в кабинете отца, я слышал её голос. Подобно Деворе Воительнице, она отдавала приказы и распекала нерадивых. Грозные распоряжения и шумные нагоняи перемежались бульканьем, шипением, а порой и звоном разбитой посуды — тогда голос матери мог перекричать трубы Иерихона. Шум с кухни заглушал скрип отцовского пера, но был не в состоянии отвлечь отца от проверки счетов, а мой учитель, рав Авраам, только морщился, тёр виски, принюхивался украдкой и сглатывал слюну, не сбиваясь, впрочем, с привычной скороговорки:              — Расскажи сыну своему… Прозвал же народ его Иероваалом, ибо разрушил он капище богомерзкое, хоть и охраняли идола войска мадианитян, коих было как песка на берегу моря. Взял он в жёны многих достойных дев, родили же они ему сыновей... Сколько же сыновей родили жёны твоему великому тёзке? Гидеон?! Гидеон!              Я моргнул, соображая, ко мне ли обращается учитель или просто продолжает рассказ о деяниях великого судии, в честь которого я и получил своё имя. Урок тянулся часа два, и мне давно надоело прислушиваться к гнусавому голосу. Скрип пера прекратился, и в тщетной попытке избегнуть заслуженной взбучки я выхватил из памяти последнюю запомнившуюся цифру:              — Триста.              Рав Авраам закатил глаза и картинно вздохнул. Отец поманил меня пальцем, и на мою склонённую голову обрушилась буря.              — Не для того трудится моя семья день и ночь, лишь бы только заработать на лучших учителей в этом городе отступников. Единственный наследник семьи Бен-Ами, сын почётного старшины торговцев, зерном должен, нет, обязан учиться, дабы не посрамить своих предков.              Значит, я всё же неправильно подсчитал сыновей судии Гидеона…              — Триста! — отец распалялся всё больше. — Триста было воинов у Гидеона Великого, коих он повёл на язычников. А сыновей только семьдесят. Не слишком сложно запомнить это число — для такого любителя счёта, как ты.              Теперь я сам не удержался от вздоха. Счёт и математику я и вправду любил, так же как латынь и греческие книги. Возможно, будь почтенный раввин, на которого возлагались обязанности обучать меня святым текстам, так же молод и красив, как греческий отпущенник Геспер, преподававший мне любимые предметы, я слушал бы наставника прилежней. Всё же приятней внимать рассказам о деяниях прекрасного Персея или даже самого царя Александра, покорителя Иерусалима, засматриваясь на смоляные кудри и весёлую улыбку. А у высохшего стручка рава Авраама на носу росла бородавка, и вещал он о семидесятилетнем старце, невесть зачем имеющим так много жён, сыновей и воинов.              Тут до меня дошло, что я опять замечтался. У отца же, как и у моего учителя, была довольно неприятная привычка проверять, хорошо ли запомнился отпрыску родительский выговор. Впрочем, скорей всего, я не услышал бы ничего нового. Я ведь и сам отлично знал, что только для меня не покладая рук работает вся семья. Только ради благополучия единственного сына и наследника мы уехали из святой столицы, открыли лавки в Тивериаде и Аскалоне. Ради меня и будущих моих потомков вот уже два месяца строятся склады в гавани этой проклятой Богом и праотцами Кесарии. Что здесь, среди иноверцев, я совсем отбился от рук. Два раза сбегал купаться в море с сирийскими мальчишками, чем и заработал порку. Что в мои годы… ну и всё остальное, столько раз уже говоренное.              Я покаянно качал головой, слушая предсказания моего будущего. А оно, без всякого сомнения, станет ужасным — после того, как я сведу в могилу и мать, и отца, разбазарю всё, нажитое непосильным трудом моих предков, и умру водоносом на улице. На самом деле меня волновало лишь одно: чем закончится затянувшееся нравоучение? Не оставят же меня поститься в канун субботы? Да и трапезу праздника Пурим, на которую соберутся все достопочтимые отцовские друзья и соседи, мне вряд ли дозволят пропустить. На самое неприятное — порку отцовским поясом — простое невнимание не тянуло. Скорей всего… Да, вот и эпилогус: «И проведёшь ты все часы до субботней трапезы дома с книгой, а после порадуешь мать историей жития Гидеона Иероваала». Логическое, как говорит ментор Геспер, заключение. Противное, но не слишком неприятное. Я потупил голову. Жаль, мне так мечталось провести пятничный день, пока отец считает мешки с пшеницей, а мать хлопочет по дому, совершенно в другом месте.              В пятницу утром я бродил по сырому после зимних дождей саду, прижимая к груди пожелтевший от старости свиток, и отчаянно скучал. За высоким забором шумели соседи, торопились за последними перед субботой покупками женщины, визжали дети. А издалека доносился гул толпы и ржание лошадей. Там, на берегу моря, на белеющем вдали ипподроме, проходили первые весенние скачки. Туда-то я и хотел сбежать.              В Иерусалиме, среди узких улиц и глухих стен серых домов, никто и не слыхал про такие развлечения. Дети бродили по городу пешком, а отец, уезжая по делам, запрягал чалого мерина, который, даже будучи жеребёнком, не подозревал, что можно иногда перейти с шага на рысь. Здесь, в безмятежной Кесарии, среди мраморных колонн на берегу синего моря, я впервые увидел запряжённых в колесницу коней, мчавшихся, как ветер. Возницы в коротких туниках, понукали их гортанными голосами, заставляя бежать всё быстрей. На ипподром меня занесло вместе с сирийскими приятелями, с которыми я познакомился в гавани и о которых с таким негодованием вспоминал мой отец. Плескаясь на мелководье, я поинтересовался у собирающей ракушки дочерна загорелой троицы, что это там виднеется за дворцом Ирода — не стадион ли. Помню, я очень гордился этим недавно выученным греческим словом. Вдоволь посмеявшись, мои новые приятели на смеси ломаной латыни с исковерканным арамейским объяснили разницу между стадионом и ипподромом и предложили сбегать посмотреть на лошадей.              Мы перелезли через высокую стену и разлеглись на мраморных ступенях, рассматривая колесницы и квадриги. На ипподроме возничие упражнялись с лошадьми, готовя их к будущей гонке. Перебивая друг друга, сирийцы тыкали пальцем в колесничих, называя их имена и заслуги, обсуждали со знанием дела каждую лошадь. Понукавшие коней возницы показались мне гораздо красивей изображений, виденных мной на греческих вазах, в той лавке, куда меня однажды занесло в Иерусалиме. Я будто прирос к месту, не понимая, какая сила меня тут держит, и только смотрел на смелых парней, не отводя глаз. Если это всего лишь подготовка, каким же великолепным должно быть само состязание! Мальчишкам наконец надоело знакомое зрелище, они уже звали меня вернуться на берег — печь на костре мидии. Но я отказался, хоть и хотелось попробовать запрещённые нам ракушки. Сидел, пялился на потных возниц и не мог уйти. Упражнения закончилась. Теперь я глядел на то, как спешиваются красавцы возничие, как бросают поводья подбежавшим рабам и в обнимку, громко болтая и распевая песни, гурьбой направляются к выходу. «Идут в общественные бани», — сообщили мне приятели, просветив заодно о публичных термах возле ипподрома. Кесарийские термы построены по указу самого Ирода Великого, и красивей их не найти даже в любимом покойным царём Иродионе. Я представил себе, как скидывает в бане тунику самый стройный возница, и вдруг у меня потяжелело внизу живота. Удивившись до смерти этому явлению и покраснев до ушей, я поинтересовался именем колесничего. И даже оскорбился за него, услышав, что его попросту кличут Египтянином.              В тот день мне удалось проскользнуть домой незаметно. Пришедший благословить меня на ночь отец обнаружил сына в постели с книгой в руках. Похвалив за прилежание, он пожелал мне спокойной ночи и задул светильник. А я долго не мог заснуть, размышляя о крайне неприятном для себя открытии. Год назад за меня сватали дочку богатого соседа, торговца благовониями. Как-то я даже подглядывал за ней, пока она гуляла по саду, но ничего подобного я тогда не испытывал. Зато её брат, бегавший по двору с мячом, мне понравился. Отцу я просто сказал, что девушка некрасива, он обещал подобрать мне невесту получше, и я выкинул докучливое сватовство из головы. Теперь же, лёжа в постели, я попытался представить себе Рахиль, молодую красивую служанку моей матери, её тёмные косы до колен и тяжёлые груди, но вместо неё мне всё виделись мускулистые ноги, высокие скулы и жаркие, чуть раскосые глаза Египтянина. А вспомнив, как он наклонялся, осматривая копыто лошади, я снова ощутил ту же тяжесть. Утром я проснулся на мокрых простынях и ужасно перепугался. Не простыней — ментор Геспер когда-то упоминал об этой мужской особенности. Меня напугал сам сон, в котором я вместе с Египтянином валялся у кромки исходящего паром бассейна на горячих камнях. Во сне смуглая рука гладила мой член, и мне это нравилось. Спросить о смысле сна я постыдился даже своего обожаемого ментора и дня два мучился подозрением в собственном слабоумии, пока не решил, что так, наверное, происходит с каждым подростком. Пройдет само собой. Главное, чтобы отец не узнал.              Толпа на ипподроме взревела, выдернув меня из воспоминаний. Я рванул к забору, впопыхах споткнувшись о корень, выругался от боли в ушибленном пальце и тут же заметил дуплистый гранат у ограды. На ветвях старого дерева вперемешку с цветами висели сморщенные прошлогодние плоды. Гранат так разросся, что ветви его свисали за стену. «Пятнадцатилетнему юноше не пристало лазить по деревьям», — я прямо-таки слышал голос отца и видел, как неодобрительно качает он головой. Проведя пальцем по коре, я обследовал забитое сухими листьями дупло. Бездумно засунул туда опостылевший свиток. Стукнул кулаком по морщинистому стволу. «Ну и ладно», — ответил я воображаемому родителю. Подтянулся на ветке, взобрался на глиняную стену, уселся поудобней и оглянулся. В саду никого не было. Пятнадцатилетних юношей не наказывают заключением дома со Святым Писанием. Этот убедительный аргумент сработал безотказно, голос в голове стыдливо умолк. Успокоив свою совесть тем, что я лишь одним глазком взгляну, а главное, никто ведь не заметит, я спрыгнул на улицу. «Куда? Куда?» — прокричала мне вдогонку чайка, но я уже бежал по пыльной дороге, увиливая от повозок и стараясь не попадать на глаза знакомым.              Греческие атлеты, нарисованные на вазах в той иерусалимской лавчонке, соревновались нагими. Мчась по крутому спуску к морю, я не раз им позавидовал. Страшно представить, как выглядел бы я сам, пожелай художник изобразить мой неуклюжий бег. Люди обхохотались бы! Ремешки сандалий развязались, подол халука путался между ног, талес перекрутился, тюрбан раз пять падал в дорожную пыль. Вернувшись за ним в шестой раз, я отряхнул его и засунул подмышку, попросив про себя у Всевышнего прощения за то, что ему приходится смотреть на мою непокрытую макушку. Всё же прав всеведущий Господь, запретивший моему народу изображать людей. А ведь я научился неплохо бегать, ещё в столице уразумев, что занятия по гимнастике имеют и практическое применение. Отец согласился на них, скрипя зубами, и только в ответ на мольбы моей матери, месяцами напоминавшей ему, что даже Иаков боролся с Богом, а Авессалом так и не смог убежать от Давида. Но на тех уроках я занимался в тунике, здесь же мой бег больше напоминал борьбу с собственной одеждой.              Я торопился, как мог, но все жё опоздал. Ворота ипподрома распахнулись, людской поток закрутил меня, сбивая с ног. С трудом устояв, я прислушался к разговорам в толпе, пытаясь хотя бы понять, кто победил на скачках. Толпа вокруг меня обсуждала на латыни новую женитьбу цезаря, овдовевшего после смерти Поппеи. На греческом радовалась обретённой свободе и получению римского гражданства. На сирийском посмеивалась над недавним разгромом в Пальмире легионов Галла. А на арамейском, шёпотом, желала прокуратору Иудеи Гессию Флору, почтившему своим присутствием игры, повстречаться в тёмном углу с зелотами. Всё это, конечно, было крайне интересно, ведь дома меня отсылали спать сразу после ужина, как только отец заканчивал разговор со своим управляющим о ценах на ячмень и переходил к более увлекательным материям. Но в эту минуту меня не занимала ни одна подслушанная новость. Я хотел знать, кто выиграл скачки — хорошо бы «белые». Египтянин, в белоснежной с золотом тунике, был красив, как бог Апполон, правящий лошадьми на верхушке своего храма. Или их Озирис. Или любые другие боги, проходя мимо которых плевался втихаря мой отец. Потолкавшись ещё немного среди толпы, я выяснил, что победили любимые императором «зелёные», но «белые» пришли вторыми. Утерев подолом потное лицо, я уже решил сбегать к морю и искупаться, но тут толпа снова зашумела, приветствуя выходящих возниц.              Побежденные и победители, с венками на головах, разгорячённые, пахнущие лошадьми и кожей, шествовали прямо мимо меня. Египтянин послал кому-то воздушный поцелуй. Я чуть не вывернул шею, пытаясь рассмотреть счастливицу. Женщин в толпе было мало. Оступившись, я замешкался и даже застонал от обиды. От колесничих меня отрезал какой-то водонос, больно пихнув своим медным кувшином, а грузчик, с лицом убийцы, тут же отдавил мне ногу. Ну вот, я не только не попал на скачки, но даже не смог хорошенько рассмотреть возниц! Огорчённо вздохнув, я глянул на солнце, убедившись, что времени до начала субботы ещё хватает, и всё-таки собрался искупаться. Но тут-то мне и пришла в голову новая мысль. А не пойти ли за возницами в термы? Мысль промелькнула и сменилась другой: а не сошел ли я с ума, что позволяю себе даже думать об этом? И всё же… всё же… чем больше я размышлял, тем больше находил причин там оказаться.              Примо, как любил говорить Геспер, бани ведь общественные, то есть для всех, а значит, и для меня. Секундо, мне до смерти хотелось там побывать. О термах среди мальчишек Иерусалима ходили всякие слухи. Там, по словам моих друзей, мужчины не проходили, торопливо окунаясь по одному, обряды очищения, как делается у нас в микве. В этих же банях мылись — и не только! — вперемешку мужчины и женщины. Люди развращались, сидя там часами, играя в какие-то оргии. «И вы понимаете, — говорил самый смелый из нас, краснея до багрового румянца, — как они там развращаются?» «Как» не знал никто, включая, скорей всего, самого оратора, но головами кивали все. В конце концов, не делают же они там ничего особо страшного, подумал я, раз разрешают своим женщинам приходить в термы, что бы ни означало непонятное слово «оргия». И поэтому, терцио, я всего лишь тихонечко постою в углу, хотя бы рассмотрю возничих поближе. Вот Египтянина, например. А если что, сразу убегу. Про убийства в термах как будто никто ничего не намекал, так что в публичной бане не слишком опасно. А главное, кварто, вряд ли я там встречу отца.              Я всё ещё искал оправдание своему поведению, а ноги уже сами собой несли меня к зданию, проходя мимо которого правоверные евреи торопливо бормотали молитвы. Донеся меня до огромной бронзовой двери, предательские конечности решили, что с них на сегодня хватит, и подогнулись, отказавшись переступать высокий порог. Руки тряслись и скользили, дёргая огромную круглую ручку с изображением льва. Переминаясь на пороге, я больше всего хотел оказаться в своем саду или, что ещё лучше, сразу в спальне, прижимая к груди жизнеописание пятого судии. Наверное, я бы удрал, и тогда моя жизнь пошла бы совершенно другим путём, но тут вдалеке появилась процессия в тюрбанах, среди которой мелькала знакомая куцая бородка моего учителя, рава Авраама. Я дёрнулся вперёд и очнулся только от звука захлопнувшейся за мной двери.              В первую минуту мне показалось, что я ослеп, очутившись в полной темноте. Перестав наконец трястись и задыхаться от только что пережитого ужаса, я заметил, что всё вижу, притом достаточно хорошо. Несколько отверстий, проделанных в куполе, освещали окрашенные в пурпурный цвет стены и бесконечные ряды ячеек, напомнившие мне голубятни Бейт-Гуврина, куда в детстве водил меня отец. На скамьях вдоль деревянного настила сидели двое. Вполне одетые, да ещё на римский лад, они безмятежно болтали, пока рабы затягивали им ремешки сандалий и закрепляли фибулы на плащах. Никакие женщины по раздевальне не бродили. Я также не обнаружил «оргий», хотя так и не разузнал, что это такое. Комната была очень похожа на раздевальню в нашей микве, может, только размером побольше.              Сев на скамью, я отмахнулся от раба, подбежавшего предложить свою помощь «молодому господину», и долго сидел, привыкая к полутьме и набираясь храбрости для следующего шага. А вдруг учитель меня заметил? Тогда я заработал себе не взбучку, то есть не только её. Скорей всего, отец отошлёт меня в Иерусалим — к родне. В доме же у дяди, брата отца, забор в два человеческих роста. И — что весьма предусмотрительно — никаких деревьев рядом с ним не растёт. А дядя уже не раз высказывал отцу своё мнение о том, что три часа ежедневно — преступно мало для обучения святым предметам. По его представлению, мне стоило бы учиться вместе с его сыновьями, часов так по восемь в день. Проводя остальное время в благочестивых беседах и изредка отвлекаясь от свитков только ради обсуждения, возможен ли мой брак с той или иной скромной, богобоязненной девицей. Меня даже передёрнуло от этой мысли. До сих пор отец не соглашался с дядей, твердя, что в наши забытые Богом времена наследник семьи обязан уметь жить и богатеть.              — Торговать сейчас приходится со всем миром, — говорил он, — а в Александрии и Риме евреев куда больше, чем в нашей стране. И счёт они знают лучше, чем комментарии к Торе. Мой сын вырастет удачливым торговцем, а не учёным богословом с дырами в карманах. — Но узнай отец, где я провёл пятницу после обеда, в термах мне больше не бывать. Так что стоит использовать подвернувшийся случай. А если меня всё же не заметили, то, сказавши «Алеф», надо сказать и «Бет». То есть посмотреть, что там внутри. Тем более что из внутренних комнат не доносилось никаких подозрительных звуков, кроме тихого жужжания голосов и плеска воды. К тому же, проведи я всю жизнь в Кесарии, у меня не хватит смелости зайти сюда второй раз. Решение было принято, и, торопясь, как когда-то мои предки спешили пересечь разверзшееся пред ними море, я быстро разделся до набедренной повязки, засунул свои пожитки в ячейку с изображением волны и почти что смело пошлёпал по мокрому настилу на шум голосов.              Оказавшись рядом с глубоким исходящим паром бассейном, я уже приготовился зажмуриться и немедленно сбежать, но, приглядевшись, опять-таки ничего особо бесстыдного не увидел. Египтянина, к моему величайшему сожалению, в пахнущем сыростью зале не было. Зато там сидело много людей, большинство из которых были закутаны в простыни или полотенца. Они разговаривали, ели, плавали в тёплой воде и даже брились. Деревянный настил приятно грел ноги. Осмелев, я двинулся по нему вперёд, размышляя о том, как славно было бы иметь такой же дома в холодные вечера. На меня никто не обращал внимания, так что я собрался обследовать остальные помещения. Решительно толкнул дверь в дальнем конце зала, заглянул внутрь, закашлялся и застыл.              Вот там-то, похоже, и происходили все те ужасы, о которых перешёптывались мои друзья. Комната исходила влажным паром, поднимавшимся из каждого угла. Женщин тут, правда, тоже не было, хвала Господу. Зато комната оказалась забитой огромным количеством мужчин. Голых мужчин, разного роста, возраста и сложения. Царь Соломон говорил: «Нет ничего хуже сбывшейся мечты». Почему это я всегда считал, что тут наш великий мудрый правитель дал маху? Мне давно мечталось поглядеть поближе на чужое мужское тело, себя-то в мутных зеркалах я навидался предостаточно. Теперь я попал в самую гущу обнажённой толпы, но разглядывать кого-то мне совершенно расхотелось. Я и не подумал подобраться к возницам, развалившимся на горячих камнях посреди зала. От жары и пара мне было трудно дышать. Раскалившийся настил жёг ступни. Переступая с ноги на ногу, я пожалел, что не надел, как это делали все, предложенные рабом деревянные подпорки. А самое ужасное — я почувствовал совершенно непристойное шевеление под набедренной повязкой. Щёки, шея, уши — всё у меня запылало, уж не знаю, от страшного жара или от стыда. Поторопившись прижать пах рукой, я уставился в мокрый пол. И немедленно на кого-то наткнулся. Поднял глаза и упёрся прямо в огромный красный член, точно изуродованный какой-то странной болезнью. Взвизгнув от ужаса, я тут же отвёл взгляд от нелепого кожаного нароста, сообразив, что значит этот прикрывающий головку «мешочек». Спихнув ни в чём неповинного человека с настила и не обращая внимания на несущуюся мне вслед брань, я ринулся прочь. В голове у меня крутилось только одно: «Так вот как, оказывается, выглядит необрезанный член язычника!»              Заметавшись по комнате, я пересёк её в несколько прыжков, неизвестно как умудрившись никого больше не задеть. С огромным трудом нащупал дверь, выскочил в прохладное светлое помещение с ещё одним бассейном и без сил опустился на бортик, стараясь перевести дух. Слава Богу, тут хотя бы воздуха хватало! Да и людей не так уж много. Вода, в которую я с опаской опустил обожжённые ноги, обласкала меня прохладой. И я остался сидеть, с удовольствием болтая ногами и глазея на редких пловцов. Медленно приходя в себя, я гадал, с чего это так перепугался в парилке. В конце концов, со времён Адама у всех мужчин был член. Ничего нового для себя я не увидел. Ну, может, за исключением крайней плоти. Теперь я даже пожалел, что не успел толком разглядеть, как выглядит часть тела, не знавшая ножа в седьмой день творения. Зажмурился, пытаясь восстановить увиденное по памяти. Оказывается, если закрыть глаза, многое можно вспомнить. Я настолько увлёкся, что даже вздрогнул, когда меня дёрнули за ногу.              — Эй!              Я коротко мазнул взглядом по невоспитанному нахалу: короткий ёжик русых волос и весёлые серые глаза.              — Эй, ты в кальдарии перегрелся? Залезай в бассейн, охладись!              Я отшатнулся. Навязчивый незнакомец оставил в покое мою ногу, но тут же схватился за набедренную повязку и разразился длинной фразой на латыни, которая благополучно улетучилась из моей головы. Из всей фразы я уловил только, что бассейн во фригидарии для того и предназначен, чтоб охлаждаться после парилки. Я попробовал вырвать повязку из его рук, но незнакомец оказался проворней и сильней. Он дёргал так, что подлая ткань затрещала — и я остался нагишом. Мы отпрянули друг от друга одновременно. Я вскочил, торопливо прикрываясь, но всё же успел увидеть, что мой мучитель — или спаситель, как уж на это посмотреть? — застыл по пояс в воде, не спуская с меня глаз и прижимая к груди остатки моего одеяния. Несколько мгновений мы пялились друг на друга. Потом я встрепенулся, как испуганный заяц, и бросился к выходу, успев услышать удивлённый возглас мне в спину: «Еврей!»              К счастью, последняя дверь — сразу после этого так называемого «фригидария» — вернула меня в раздевальню. Сегодняшних приключений мне хватило с избытком. Хотелось одного: побыстрей одеться и удрать домой. Теперь, решил я, месяц один из дому не выйду! Ну или, скажем, недели две. Отыскав свою ячейку, я заглянул в неё и, ослабев, почти свалился на лавку. Слёзы брызнули у меня из глаз. Мои приключения ещё не кончились. Ячейка была пуста.              Позднее, с улыбкой вспоминая тот день, я не переставал удивляться собственной глупости. Можно было попросить помощи у рабов, сновавших по раздевалке. В конце концов, можно было выдернуть хоть какую одежду из соседней ячейки. Все что угодно было лучше, чем сидеть вот так — стыдливо прикрываясь ладонью и хлюпая носом.              Я представил себе, как бегу по улицам — голым, под смех толпы. Как меня, нарушителя порядка и спокойствия, арестовывает стража, а потом сопровождает домой. С каким ужасом посмотрит на меня мать. И главное, что скажет отец? Нет, этого я просто не мог вообразить! От ужаса я зажмурился покрепче и громко застонал. Рядом со мной кто-то назойливо покашливал, пришлось открыть глаза. Негодяй, только что лишивший меня последней одежды, протягивал мятую тряпку, в которой я с огромным трудом узнал остатки своей повязки.              — Приношу извинения за порванную одежду. Позволь мне оплатить причинённый тебе ущерб... — В этот момент я отдал бы все свои сбережения за любые отрепья! Не раздери он мою повязку, я сумел бы добраться домой переулками. Поэтому вместо вежливой благодарности, на что, судя по всему, рассчитывал мой собеседник, он услышал самую грубую брань, которой я научился от моих сирийских приятелей. Я и сам до конца не понимал, что означают эти слова, но незнакомец как-то разобрал мою испорченную латынь и отшатнулся. Я попытался вытереть слёзы о плечо, не особо в этом преуспел и снова всхлипнул.              — Что случилось? — Незнакомец, к моему удивлению, и не собирался никуда уходить. — Кажется, я нарушил какой-то местный обычай. Прости меня. Я новый человек в городе, и, поверь, я не хотел…              Последнее, что я ожидал услышать, — это вежливые слова в ответ на мою брань. Что ж, терять мне нечего. На меня смотрели так участливо, что слёзы хлынули уже потоком. С трудом подбирая слова, я всё-таки смог описать своё несчастье. И свершилось чудо, подобное сотворённому великой Эсфирью-Хадассой, спасшей весь еврейский народ. Молодой римлянин, а на вид он был всего на несколько лет старше меня, кликнул рабов. Я не смог уловить большую часть их спора на всё ещё слабо выученной мной латыни. Незнакомец твердил своё, рабы подобострастно кивали головами, но не соглашались. Римлянин повысил голос, явно угрожая, взмахнул рукой, и только тогда один из них убежал и проворно вернулся, сгибаясь под ворохом одежды.              — Не знаю, что ты привык носить. — Меня подтолкнули к почти новенькому хитону и короткому плащу. — Это всё же лучше, чем ничего. Вернёшь потом им одежду или пришлёшь монету. Ты разве не знал? Рабы часто забирают себе забытые в термах вещи. Или воруют. Я поискал бы и твою собственную, но понял, что ты спешишь.              Я быстро оделся, молясь только о том, чтобы суметь незаметно добраться до дома. И всё же нашёл время рассмотреть сквозь ресницы своего спасителя. Я редко видел римлян вблизи, и мне было интересно. Он выше меня. Выше, но не намного. Гораздо шире в плечах. Светлая кожа, высокие скулы, решительный нос на круглом лице. Мускулистый торс, по которому ещё текли капли воды, скатываясь с обёрнутых тканью узких бёдер. Длинные ноги, красивые ноги под… Тут я почувствовал, что и меня разглядывают так же внимательно, и отвёл глаза.              — Марк Фабий Максим. — До меня не сразу дошло, что это имя. Своё имя мне пришлось повторить несколько раз, пока у Марка не получилось относительно сносно. Мы рассмеялись одновременно. — Гииидеон.              Я решил, что поправлять уже не стоит. Марк скинул простыню и подхватил поданное полотенце. Мне очень хотелось подглядеть, как он одевается, но я благопристойно отвернулся, силясь натянуть короткую тунику на колени.              — Не позволишь ли ты?..              Я обернулся и улыбнулся в ответ на широкую улыбку.              — Мне бы хотелось проводить тебя              Я попытался отказаться, но не успел. Марк протянул мне руку:              — В виде искупления за моё поведение, — добавил он. — Ну и, кроме того, нужно же кому-то защитить тебя. Все женщины города постараются похитить мальчика с такими красивыми коленками.              Я непроизвольно взглянул на свои ноги. Странные у римлян шутки. Евреи редко обсуждают внешность друг друга. И, чаще всего, это делают женщины за спиной у подруг. Рассмеявшись, я согласился:              — Но только до угла моей улицы. — Всё-таки не стоило рисковать встречей с домочадцами. Мне захотелось отблагодарить Марка за помощь, поэтому, вспомнив о том, что в городе он новичок, я неожиданно для себя добавил: — А по дороге я покажу тебе город!              Своё обещание я выполнил сполна и честно показал самые красивые здания. Я и сам ещё мало знал Кесарию, но Марк слушал с таким удовольствием, что прогулка заняла гораздо больше времени, чем я ожидал. Солнце уже почти скрылось в волнах, когда мы приблизились к моему кварталу. Я торопливо попрощался, но Марк удержал меня за подол, правда, в этот раз он постарался не дёргать слишком сильно.              — Прекрасный город, хотелось бы рассмотреть его поближе. Жаль, что у меня здесь нет друзей. Не мог бы ты?.. — Столько надежды прозвучало в его голосе, что я отчаянно закивал головой. Я-то хорошо знал, как одиноко может быть человеку в новом для него месте.              — У входа в термы, послезавтра, после заката. — К этому времени, быстро просчитал я про себя, молитвы закончатся, а на мужскую попойку в честь Пурима отец меня всё равно не возьмёт. Какой родитель станет напиваться — да так, что нельзя будет отличить Амана от Мардохея! — перед лицом своих домашних?              — А завтра? — Марк явно не собирался отпускать мою тунику.              — Завтра суббота!              Судя по удивлённому виду, Марк не совсем понял, что я имею в виду, но разжал пальцы. Времени объяснять уже не оставалось. Я со всех ног бросился к дому.              Мой тёзка со всей своей армией не подкрадывался к идолу так осторожно, как я прокрался к себе. В синагоге среди прочих молитв, я вознес особую благодарность Господу за то, что меня не поймали. Не знаю, правда, прилично ли благодарить за такое Всемогущего? Вечером я заслужил похвалу отца — пропел весь заученный отрывок, ни разу не сбившись; субботу благонравно провёл рядом с ним, часами читая Тору. Мне очень не хотелось лишить Марка или себя обещанной прогулки. Вечером, лёжа в постели, я представил, как стану показывать новому другу площадь рядом с царским дворцом, гавань с сотнями кораблей, огромный амфитеатр. А может быть, мы даже успеем добежать до укромного местечка за акведуком? Там, если пролезть через заросли вереска, пряталось маленькое озеро. Даже сейчас, ранней весной, солнце прогрело его так, что можно было искупаться. Какое это счастье, подумал я, засыпая, что Марк никого в городе не знает. Может, ему понравится гулять со мной. Может, мы подружимся. У меня давно, со времён отъезда из Иерусалима, не было друзей.              Мне было хорошо все следующие дни, хорошо, как никогда. Наутро, пользуясь праздниками и свободой, я сбежал из дома спозаранку. Марк ждал меня у входа в термы. Мы шатались по городу среди подвыпивших толп. Я рассказал Марку об обычае пить и веселиться на праздник Пурим. Он купил кувшин вина, и мы распили его вдвоём во славу великой победы Мардохея над Аманом. Мы танцевали в кругу мужчин в женских платьях, примеряли маски древних героев, ели сладости. Я обучил Марка нескольким песенкам, и вечером, по дороге домой, мы разбудили всех собак, распевая их на два голоса. На второй, последний день праздника, отец с трудом очнулся от непривычной попойки, застонал в ответ на моё пожелание доброго утра и с огромным облегчением снова отпустил меня на целый день. По его словам, «чтоб под ногами не болтался». Мы убежали к морю. До одурения прыгали со скал в ещё холодную воду. Ловили медуз. Грелись у жаровен, поедая финики. И гуляли, гуляли, гуляли по этому городу, который мне и раньше нравился, а в эти дни я полюбил его без памяти.              От греческих кварталов, в горах, и до амфитеатра, что стоит у самого берега, не было улицы, которую мы бы не обошли. Виллы, где не пересчитали бы колонн. Мозаики во дворах, что мы бы не рассмотрели. Этот город так отличался от суровой столицы, а Марк был совсем другим, таким не похожим на моих двоюродных и троюродных братьев, что больше всего я желал, чтоб эти дни никогда не кончались. Два дня праздника — казалось, это так долго, а времени ни на что не хватило. Мы болтали обо всём на свете, перебивая друг друга. Хвастались найденными ракушками и морскими звёздами. Я помнил о том, что скоро меня ждут уроки, а Марка армия, он рассказал мне, что родные отправили его служить в местный легион. Я знал, что моя семья не поймет и не одобрит нашей дружбы, что меня могут запереть, а Марк может, ну, например… уехать. Но я старался об этом просто не думать, вспоминая слова царя Соломона: «Есть время собирать камни, и есть время разбрасывать их». Марк, на правах друга, клал руку мне на плечо, ворошил волосы, смеялся моим шуткам… Временами я не отличал сна от яви, это ведь сон: я сплю и вижу, как плыву на гребне огромной зелёной волны, она несёт меня вперёд и вперёд, мне так хорошо, что не хочется просыпаться. Я очнулся, когда праздник был уже на исходе.              Костры погасли. Евреи потащились домой — отсыпаться перед работой после гулянки. В садах Ирода, открытых для публики по случаю праздника, Марк рассказывал мне про греческие каноны красоты, лениво водя пальцами по мраморной статуе флейтиста, спрятанной в уединённой беседке.              — Видишь, как это красиво, — говорил он, а у меня по спине бежали мурашки. Он гладил мрамор, но смотрел на меня. Мне было и стыдно, и жарко, и почему-то хотелось самому стать этим юношей с каменной флейтой в руке.              — Красиво юное лицо, с бровями вразлёт. Видишь, Гидеон, они как крылья птиц, прекрасные в своем полете. Красивы глаза в пол-лица цвета зрелого ореха. Жаль, что у вас не раскрашивают статуи. Тонкая талия. — Его руки почти сомкнулись вокруг каменной туники. — Запястья и щиколотки — изящные, как у девы. Сильные руки, узкие бедра, округлые ягодицы. Не красней, Гидеон, это тоже красиво.              Я уже с трудом понимал слова своего друга. Нет, это всё-таки сон, подумал я, странный сон на рассвете, и сейчас я проснусь в своей постели на уже привычно мокрых простынях. Марк потянулся ко мне. Я не уловил мгновенье, когда его лицо оказалось совсем рядом.              — Матовая кожа, на которой нет ни малейшего изъяна, так странно в таком возрасте. Она тоже красива. Чёрные кудри до плеч. Пухлые губы, — он поднял руку и медленным, почти ленивым движением провел пальцами по моим губам. — Помнишь, ты переводил мне из твоих книг. Они как половинки гранатового яблока… — Марк наклонился... поцеловал... И я очнулся.              Меня целовали... Марк меня поцеловал... Я оттолкнул его, вырвался и убежал. Я слышал — Марк что-то кричит мне вдогонку, — но бежал всё дальше, глотая злые слезы.              Дома меня расспрашивала мать, испугавшись моего лица. Даже отец разволновался и послал слуг за лекарем. Я что-то врал про солнце и жару, успокаивал их. А оказавшись у себя, отослал слуг и целую ночь бродил по комнате, стараясь осмыслить происшедшее. Губы у меня дрожали. Все, все сплетни о разврате римлян оказались правдой! Наверно, в их непотребных домах действительно есть особые комнаты — с мальчиками для утех. И то, что кричали вслед красавцу-секретарю Гессия Флора, когда он, рядом с прокуратором, проезжал по городу на белом жеребце, тоже правда. Меня передёрнуло, когда я вспомнил, что именно ему кричали. И мой друг... друг!.. счёл, что я... он подумал, что я… а главное: мне понравилось. Понравился сам поцелуй. Это было... Нет, у меня не хватало слов. Это было — как бросить охапку сухого хвороста в костёр. Огонь до небес, искры, языки огня. Мужчина не должен был... мужчина не мог ощущать жар от поцелуя другого мужчины. Книга Левит называла это «тоава», мерзостью. Не мог я... Не мог!!! Но вот — ощущал.              К завтраку я спустился с твёрдым убеждением: я извращенец. Это извращение, как видно, дано мне в испытание Господом, как проверял он веру в Него Иова. Своей праведной жизнью я докажу — Богу, семье, всем прочим, ну и Марку заодно, — что, как и древний праведник, перенесу испытание достойно. Победой своей восславлю Бога и посрамлю сатану. Заодно я решил узнать побольше и о самом извращении. Надо же мне понять, с чем придётся бороться.              Случай представился через несколько дней. Изучая злоключения Иосифа Прекрасного в египетском рабстве, я невинно поинтересовался у учителя причиной, ради которой тучный начальник телохранителей приобрёл красивого раба. Выслушав длинные объяснения о склонности Потифара к мужеложству, я тут же спросил о значении данного слова. Учитель попытался объяснить, приводя примеры из Писания и толкования мудрецов. Скоро и ученик, и сам учитель запутались среди всех запретов, упоминаний и тонких различиях в толкованиях — что, например, двоим позволено находиться рядом в постели, но возбраняется возлечь на ложе. Отец, как обычно прислушивающийся к моему уроку, прервал несчастного наставника, когда тот, утирая вспотевший лоб, пытался донести до меня слова Рабби Гершона о том, что Давид любил Ионатана между колен, но не сзади.              Движением руки отец приказал раву Аврааму умолкнуть и удалиться, чему тот был искренне рад. Он усадил меня рядом с собой и погладил по голове.              — Всеблагой не сжигал Содом и Гоммору из-за мужеложства. Твой учитель ошибается. Там был нарушен закон гостеприимства, сынок, так, по крайней мере, считаю я. Тора требует смертной казни мужеложцу, но она также велит наказать смертью носящего лён вместе с шерстью. Мы не всегда постигаем Его мудрость, нам толкуют её наши мудрецы. А они люди и могут ошибаться. Но пойми, сын, у мужеложцев нет детей. А сказал Господь: плодитесь и размножайтесь. Так что дети, семья — это важней всего. Важней зова плоти, важней любви. Вот потому мужеложцу нет места среди нас.              — То есть, — спросил я, — ты любишь мою мать меньше за то, что она родила тебе только меня?              Отец улыбнулся:              — Ежевика приносит великое множество плодов, но они мелки и кислы. В год моей свадьбы с твоей матерью я посадил яблоню. Она редко плодоносит, но плоды её крупны и вкусны на диво. Твоя мать подарила мне тебя. С твоего рождения я не переставал любоваться твоим совершенством, мой сын и наследник. Да будет благословенна та яблоня, что мне тебя подарила.              Я поцеловал ему руку. Маму я любил бесконечно. Отца же больше боялся, чем любил. Он редко подпускал меня к себе, и тем драгоценней были эти минуты. Я искренне каялся в душе во всех своих прегрешениях. Побеги, термы, тот злополучный поцелуй… Если римлянин счёл, что меня можно поцеловать, как гулящую девку, значит я сам... позволил ему! Или всё-таки не позволил? Я пообещал себе навсегда сохранить любовь и уважение своей семьи, даже если для этого придется учить Тору по восемь часов в день или, да избави меня Господь, жениться. Я лёг спать в уверенности, что все мои испытания позади. И, хотя Марк приснился мне в ту же ночь и снился во все следующие, я радовался, что быстро победил нечистого во славу Господа. Если б я знал, что ждёт меня впереди!              Время шло. Я и хотел, и до смерти боялся повстречаться с Марком, но он не пытался меня разыскать. Мне было ясно: пожелай он, и любой прохожий покажет ему дом старшины торговцев зерном Бен-Ами. Прошёл месяц адар с его дождями. Наступил месяц нисан. Мать перевернула весь дом, убирая его к празднику. Отец всё чаще брал меня с собой на склады и даже поручил заняться ритуальным выкупом зерна перед Песахом для всей нашей улицы. После ужина меня больше не отправляли в спальню. Я сидел рядом с отцом, прислушиваясь к новостям, но не влезая в общую беседу.              Новости этой весной шли одна тревожней другой. Гессию Флору, прокуратору Иудеи, присланному сюда по протекции уже покойной императрицы Поппеи, почему-то сильно не нравились ни наша религия, ни наши обычаи. В Наврате, городке неподалеку от Кесарии, ещё зимой греки построили храм своему Пану впритык к синагоге. Освящая его, они забрызгали жертвенной кровью ступени нашего молитвенного дома. Произошло это в субботу, как раз когда народ расходился после молитвы. Делегацию возмущённых евреев прокуратор принять отказался, а поднявших крик старейшин заключил в тюрьму. Там их и продержали четыре месяца, несмотря на поднесённые прокуратору восемь талантов, собранные со всех наших.              В то время, пока я бегал с Марком по улицам, старейшин выпустили наконец из тюрьмы. Сделали это по прямому приказу из Рима, а привез его хлопотавший об освобождении несчастных священник первой череды Иосиф бен-Матитьягу. Гости превозносили знатного юношу из дома Хасмонеев, который смог доставить прошение самому императору. Говорили: он твёрд в вере, честен, умён и даже хорош собой. Хотя, добавляли уже вполголоса, не лишён амбиций и чересчур горд для своего возраста. Гессию Флору пришлось не только вернуть деньги и выпустить старейшин, но даже обратиться к царю и Синедриону с формальными извинениями.              Община Кесарии успокоилась. Но тут прокуратор Иудеи предложил — а скорей даже приказал — царю Ироду Агриппе устроить конные состязания — прямо перед Песахом. Царь, большой любитель римских потех, не только согласился, к возмущению всех искренне верующих, но даже выставил свою команду для ристаний, причём в любимых императором зелёных цветах. Гессий Флор взял себе синий цвет, предпочитаемый Статилией Мессалиной, новой супругой императора. Оставшиеся цвета поделили между собой греки и сирийцы. «В главном заезде, — рассказывали наши гости, — сойдутся не профессионалы-возницы, не наёмные, а знать.              — Поэтому, — потирал руки наш сосед, разводчик коней, — юный Агриппа уже закупил лучших лошадей. И даже заплатил, не торгуясь.              Всем купцам было велено явиться на богомерзкий ипподром и рукоплескать победителям, кем бы они ни были. Для моего отца, как и для всех старейшин, оставили места в первом ряду. И как бы ни хотелось нашей семье избежать этого, приходилось идти. И старших сыновей тоже приказали взять с собой.              Из города выслали всех подозреваемых в сочувствии к зелотам. Отступник Ирод публично объявил, что не оставит в городе своего прадеда никого из подозреваемых в принадлежности к этому лжеучению. А мой дядя и все остальные братья отца, к великому нашему сожалению, не только упорствовали в этом опасном учении, но были ещё и особо твердолобыми. Так что отец ворчал и проклинал все эти римские нововведения, но не собирался пропускать скачки.              — Главное… — Моя мать, будучи женщиной глубоко богобоязненной, редко встревала в разговоры мужчин за ужином. — …Главное — это то, что и здесь, в Кесарии, напротив синагоги продан кусок земли сирийской общине. И там возводят капище. А если и здесь?.. так, как… в Наврате… на Песах… — её голос прервался, а по щеке поползла слеза.              Галдёж за столом усилился. Соседи заспорили между собой. Отец тревожно глянул в мою сторону и кивком отослал из залы. Я вернулся к себе, по молодости не обратив внимания на слова матери. Меня гораздо больше беспокоило, не наткнусь ли я во время скачек на Марка. Оставалось надеяться, что мы просто не заметим друг друга среди огромной толпы.              Конные бега назначили за два дня до праздника Песах, поэтому приглашенные не могли отказаться, сославшись на праздничные запреты... И вот я впервые прошёл через главные ворота ипподрома — не тайком, а почётным гостем, или, точнее, сыном почётного гостя. Впервые понял, как уважают в городе моего отца, и это было приятно. Он шествовал в окружении слуг, в расшитом золотом халате и синем плаще. Его руки поглаживали завитую ради праздника бороду, поправляли широкий пояс, собственноручно вышитый любимой женой… Гордыня не лучшее чувство, но в этот день я гордился отцом. А ещё мне очень нравился мой собственный наряд, потому что в тот день меня — после долгих ссор, споров и пререканий — одели по-римски. Мать успела вышить не только отцовский пояс, но и мою тунику, хотя настолько сомневалась в необходимости нарядить меня язычником, что даже повысила на отца голос. Но Ирод Агриппа собирался явиться на скачки, облачённым в римское платье, и мой отец счёл важным показать свою верность властям, правда, не забывая о приличиях, и велел мне прикрыть голову капюшоном на манер Маккавеев.              Мы удобно расположились на подушках у самой арены. Отец старательно делал вид, что всё здесь ему не впервой. Я же напротив — уселся рядом и усердно притворялся, что для меня всё это ново. Не мог же я объяснить отцу, откуда у меня такая осведомленность об ипподроме! Отец принялся рассказывать о правилах состязаний, и мне не раз пришлось прятать улыбку, поймав его на очередной ошибке. Я поддакивал, качал в изумлении головой и расспрашивал о каждой мелочи, что попадалась мне на глаза.              Наконец, на главной трибуне, где сидели прокуратор, наш царь и прочая знать, взмахнули рукой, и скачки начались. Первые забеги, в которых вышли наёмные возницы, не слишком меня заинтересовали, хотя в одном из них и победил мой старый знакомый, Египтянин. Так же мало я обратил внимания на драку, затеянную между «зелёными» и «белыми» после второго забега. Колесничие Ирода заявили, что сириец в белой тунике смухлевал, и хоть римские воины немедленно разогнали дерущихся, сирийцу успели разбить нос. Его друзья силой удерживали «белого», а он всё рвался в сторону возницы-еврея и что-то кричал и плевался, стараясь вырваться и снова броситься в драку, под свист и улюлюканье своих соплеменников.              Я вертелся на своём месте, пытаясь рассмотреть в толпе Марка, и до ужаса боялся, что он сам заметит меня и подойдет. Страшно представить, что случится, если отец увидит моего, гхм… бывшего друга. Я так и не придумал, как объяснить это неподобающее знакомство. Но, к счастью, Марка не было ни среди зрителей, ни среди солдат римского гарнизона. И только я успокоился, засмотревшись на арену, которую готовили к главным состязаниям, как тут-то всё и произошло. Прислужники закончили разравнивать песок, посыпали его розовыми лепестками и скрылись. Зазвенел колокол. Колесницы выехали на круг почёта.              Отец что-то пробормотал, указывая пальцем на лошадей, украшенных зелёными попонами. Скорее всего, перечислял имена евреев, выступавших колесничими. Но тут я взглянул на «синих» — и замер. Во главе команды императрицы на первой же колеснице стоял Марк. Он управлял ею с ленивой грацией, получая удовольствие от восторженных криков толпы. В него летели цветы, а он подбирал их на лету и бросал обратно, стараясь попасть в самых красивых молоденьких зрительниц. Даже в моих снах он не был настолько хорош собой, как теперь — здесь, на арене, в синей тунике, в венке из лавровых листьев и ранних белых роз. Наверное, мне надо было отвернуться, спрятаться, убежать. Сообщить отцу, что мне приспичило по нужде. Но я застыл и всё сидел, уставившись на него, точно птица, которую однажды на моих глазах проглотила змея. Змея долго тогда танцевала вокруг своей жертвы, а бедный воробышек так и не сообразил взлететь.              Марк приближался к нашей трибуне. Почётные гости приподнялись в знак уважения к римской команде, мой отец вскочил, хлопая в ладоши. Замешкавшись, я последовал его примеру — и конечно! — тут же встретился с Марком взглядом. Он тряхнул поводьями, направляя коней прямо к нам и улыбаясь уже лично мне. Но и этого ему показалось мало. Соскочив с колесницы, одним прыжком он перемахнул через бортик, стянул с себя венок и, сбросив с моей головы капюшон, водрузил лавры с розами на мою голову. Я не сразу понял, правда ли я оглох или вокруг и впрямь воцарилась мёртвая тишина. Отец стоял рядом, и только его хриплое дыхание давало мне понять, что я не лишился слуха. Я молился лишь о том, чтобы Марк не успел заговорить. Но Господь, как говорят пророки, не внемлет молитвам грешников о чуде. Марк открыл рот и успел сказать многое, слишком многое:              — Гидеон! — Выучил наконец имя, злосчастье моё! — Прости мою торопливость, но видел бы ты себя в тот вечер! Да помилует меня Венера, я был не прав. — Его окликнули, поторопили, он кинулся назад, но последние слова Марка донеслись до моего отца вполне внятно: — Завтра! На обычном месте… Жду!              Не поднимая глаз, я чувствовал — все евреи с первых рядов уставились на меня. Они глядели то на злополучный венок на моей голове, то на моего отца, то снова на меня и мою обнажённую голову, с которой только что сорвал капюшон дерзкий римлянин. Оставалось только пожалеть, что большинство евреев Кесарии знают латынь. Казалось, будто мне на плечи возложили жернов, и он всё тянет и тянет меня к земле. Больно дёрнув за волосы, отец стащил с головы знак моего позора. Бормоча проклятья, швырнул его на землю, растоптал ногами и поволок меня, спотыкающегося, точно младенец, за руку к выходу, на ходу прикрывая мне голову капюшоном.              Дома я что-то врал, оправдывался и, сам не помня, что лепечу, старался объяснить выходку Марка. Отец брызгал слюной, крича о позоре, разврате и проклятых язычниках. Мать плакала, закрывая лицо руками. Наверное, отец всё-таки поверил мне, и только это спасло меня от немедленной расправы. Но той же ночью — в крытой повозке, чтобы не видели соседи, — нас с матерью отослали в Иерусалим. Седер, пасхальную трапезу, мы отмечали уже в доме дяди. И пока его младший сын задавал четыре ритуальных вопроса, вся родня смотрела только на меня.              — Чем отличается эта ночь? — спрашивал малыш, не так давно научившийся говорить.              «Тем, — я будто наяву слышал мысли дядей за их нахмуренными лбами, — что старший сын старшего брата семьи Бен-Ами опозорил свою семью». Хорошо хоть они поверили рассказу о моей непристойной дружбе — просто всего лишь дружбе! — с римским язычником. Знали б они всё остальное! А ещё через день глубокой ночью приехал отец. С трудом, шатаясь, он слез с уставшего коня, сжимая в руках обгоревший свиток Торы.              Ссора с сирийцами на ипподроме. Кусок земли, проданный для постройки языческого храма… Недовольство в городе копилось, поощрялось прокуратором и не пресекалось царем, забывшим в пьянстве о своем долге. Драка началась утром, когда сирийцы потребовали от евреев обходить их капище и идти к синагоге задами. Неизвестно, кто нанёс первый удар, но побоище скоро перекинулось в гавань, где грузчики и моряки стали резать друг друга ножами. Напрасно старейшины обоих народов, мирно живших бок о бок так долго, пытались успокоить толпу и так же тщетно взывали к прокуратору. Ни один римский солдат не вмешался. Сирийцы, отброшенные днём, вернулись ночью с факелами, и еврейские улицы заполыхали. Купцы Кесарии всегда больше полагались на силу денег, чем на силу оружия, они не умели толком защищаться. Сотни человек погибли, убитые соседями, вместе с которыми строили когда-то этот город, которым они давали работу и помогали в беде.              — Над горящими домами облаком реял пух из перин и подушек. Они грабили всё, что могли, — отец почти шептал, уставившись на обожжённые руки. От его монотонного голоса хотелось зажмуриться, заткнуть уши и ничего не слышать. — Мирьям, жена Давида, соседа справа. — Моя мать застонала. — Я оградил её от насилья. Только её одну. Женщины хватали детей и убегали в поля. За ними гнались, их ловили… Наша семья потеряла склады и дом, но это не самое страшное. Из двадцати святых свитков я смог сберечь лишь один. Синагога сгорела вместе с кварталом, большинство спасали свои семьи. Никто не успел погасить пожар. Наши слуги?.. Евреи живы, я увел их к дальнему хранилищу зерна... там мы и переждали ночь. Остальные… помогли сирийцам разграбить наш дом и разбежались. Утром старейшины босыми пришли к царю, но никого не нашли. Потомок рода Маккавеев — правнук Ирода! — со своей сестрой-развратницей покинули дворец. Переждали опасность в резиденции прокуратора. Проклятый Флор, да поразит его Господь трясучкой, велел страже копьями отгонять просителей от своего дворца...              Я слушал, бледнея, представлял себе Марка, тычущего копьём в стариков. Не мог он… А может, всё-таки смог? Не дождавшиеся справедливости жители еврейского квартала оставили город, прокляв дворец прокуратора и его владыку страшной клятвой. Отца трясло, когда он пересказывал нам слова проклятия: «Не в пожаре, а в потопе исчезнет этот нечестивый дворец. Зарастут водорослями сады, и рыбы будут плавать среди них».              Часть пострадавших поселилась в Наврате — в надежде, что всё-таки Рим явит свою справедливость и они смогут вернуться, отстроиться и начать всё сначала. Остальные уехали к родне. В Иерусалиме и Иродионе, в Иерихоне, в Бейтаре, Тивериаде и в Цфате… во всех городах люди с ужасом слушали рассказ, как в своей стране, в своём городе погибали их соотечественники. И не защитило их обещанное покровительство, хвалёная римская рука. И если в богатых городах севера ещё слышны были мирные голоса, предлагавшие подумать, обождать, написать цезарю, то в столице и в бедных поселениях, в деревнях засушливых Иудейских гор раздавались только крики о мести.              В смятении я бродил по Иерусалиму, по запруженным людьми улицам. Слушал проклятия, плач, речи ораторов... На широкой площади, рядом с Храмом, я наткнулся на знаменитого Бен-Матитьягу — он собирал ополчение. Я потребовал записать и меня. Я боялся. Отчаянно боялся не попасть в его отряд. Сейчас он мне откажет! Отошлёт испросить позволения взрослых. Но священник первой череды, уже надевший доспехи полководца, спросил только одно: сколько мне лет? Услышав: «Скоро шестнадцать!», он кивнул своему писарю, и меня записали.              Дома отец поморщился, но промолчал. И вот тогда я понял, что детство закончилось.              _____________________________________________       1. Кесария — город на средиземноморском побережье Иудеи. Построен на месте финикийского поселения Башня Стратона; назван Кесарией царём Иудеи Иродом Великим (жившим в период около 37-36 г. до н.э. — около 4-1 г. до н.э.) в честь римского императора (кесаря) Октавиана Августа.       2. Девора — Дебора, Двора («пчела»). Четвёртая по счёту судья Израиля и пророчица эпохи Судей (XII—XI в. до н. э.) Вдохновила народ на борьбу с войском царя Ханаана (Финикии) и сама принимала в ней участие. Израильское ополчение встретилось с войском финикийского полководца Сисеры близ Мегиддо (Армагеддон) и разгромило его наголову. После её победы народ Израиля сорок лет жил в мире.       3. Гидеон (Гедеон) Иероваал — пятый судия Израиля (Библия, книга Судей, главы 6-7), разрушивший жертвенник Ваала, когда евреи впали в язычество после смерти Деворы.       4. Пурим — еврейский праздник, установленный, согласно библейской Книге Есфири (Эсфири), в память спасения евреев, проживавших на территории Персидской империи, от истребления их Аманом-амаликитянином, любимцем персидского царя Артаксеркса. Аман задумал из зависти к своему сопернику Мардохею погубить всех евреев Персии и сам поплатился жизнью благодаря заступничеству царицы Эсфири, по происхождению еврейки, за свой народ. «И сказал Харбона, один из евнухов при царе: вот и дерево, которое приготовил Аман для Мардохея, говорившего доброе для царя, стоит у дома Амана, вышиною в пятьдесят локтей. И сказал царь: повесьте его на нем. И повесили Амана на дереве, которое он приготовил для Мардохея. И гнев царя утих» (Книга Есфири 7:9-10).       5. Халук — халат. Тали?т или тaлес — молитвенное облачение, представляющее собой особым образом изготовленное прямоугольное покрывало. В древности — прямоугольная накидка, плащ, служивший частью повседневной одежды; к его углам прикреплялись кисти согласно библейскому предписанию. Такой плащ делался обычно из шерсти или льна. Более дорогой вид талита напоминал паллий (вид греческого плаща, вошедшего в обиход и в Древнем Риме), который носили богатые люди и законоучители.       6. Однажды во время ночного бдения Иакову явился Бог в лице ангела, с которым Иаков боролся до рассвета, требуя благословить его. В схватке он повредил своё бедро, но Бог остался удовлетворен его рвением. Иаков получил благословение и новое имя — Израиль («Борющийся с Богом»), с напутствием «...ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь» (Быт. 32:27,28).       7. Авессалом восстал против своего отца, царя Давида. Во время последней битвы он потерпел поражение, бежал, но запутался кудрями в ветвях дуба и был убит Иоавом, вопреки категорическому приказанию Давида — пощадить жизнь сына (2Цар.18:9-15).       8. Речь об императоре Нероне. Его супруга Поппея Сабина (30-65 гг. н.э.) погибла от выкидыша, после того, как муж ударил её ногой в живот во время семейной ссоры. Статилия Мессалина (около 35 — после 75 гг.) в мае 66 г. н.э. вышла замуж за Нерона и сопровождала его в поездке в Грецию.       9. Гай Цестий Галл — военный и политический деятель Римской империи во времена Первой Иудейской войны, консул 42 года. В 63 г. н. э. был назначен легатом пропретором провинции Сирии, вначале без командования войсками. В 66 г. Галл во главе легионов попытался принудительно положить конец конфликту в Иудее, где прокуратор Гессий Флор вступил в конфликт с еврейским населением, который перерос в Первую Иудейскую войну. Галл запоздал со своими действиями и двинулся из Антиохии к Палестине, когда мятеж уже фактически начался. Вдоль морского берега он совершил расправу над иудеями, до основания сжег город Хабулон, умертвил 8 тысяч евреев в Яффе. Впоследствии потерпел несколько тяжёлых поражений от еврейских повстанцев. Так, XII Молниеносный легион, уже отступавший по его приказу, был разбит одним из предводителей восстания зелотов Элеазаром бен-Симоном. Этот легион покрыл себя позором, потеряв своих орлов. Нерон, бывший в то время в Ахайе (Греции), услышал о поражениях Галла, и военная карьера легата Сирии была окончена. Возможно, вскоре после этого он скончался.       10. Гессий Флор — последний прокуратор Иудеи (64—66 гг. н. э.), родом из Клазомен в Малой Азии. Карьеру сделал благодаря дружбе его жены с Поппеей Сабиной, женой императора Нерона. Был ненавистен евреям из-за своей жестокости и творимых им злоупотреблений властью. По слухам, Гессий Флор оказывал покровительство сикариям (разбойникам — «кинжальщикам»), делившим с ним награбленное имущество. Однажды он потребовал из храмовой кассы 18 талантов золота. Получив отказ, перебил 3600 евреев (16 ияра 66 года). Встретив сильный отпор со стороны населения, вынужден был бежать из Иерусалима. После начала Великого еврейского восстания Гессий Флор был заменён на посту прокуратора на Марка Антония Юлиана.       11. Зелоты (ревнители) — социально-политическое и религиозно-эсхатологическое течение, возникшее в Иудее во 2-й половине 1 в. до н. э. и организационно оформленное в начале 1 в. н. э. под руководством Иуды Галилеянина. Опираясь на социальные низы и отчасти средние слои, были самыми решительными противниками римского владычества и господствующих классов Иудеи; многие зелоты руководили восставшими евреями в годы Иудейской войны 66–73 гг. н. э.       12. Царица Эсфирь, жена Артаксеркса, родственница и приёмная дочь Мардохея, была еврейкой по имени Хадасса.       13. "Отличить Амана от Мардохея, то есть: отличить злодея от праведника. См. сноску 4 о празднике Пурим.       14. Месяц нисан приблизительно соответствует марту-апрелю. На 15-ый день этого месяца празднуют Песах.       15. То есть происходивший из знатного рода потомственных священников «первой череды» (по очерёдности служения в иерусалимском Храме).       16. Ирод Агриппа — Марк Юлий Агриппа II (27 — 93 гг. н.э.), царь Иудеи, сын Ирода Агриппы I, внук Аристобула и правнук Ирода Великого. Воспитывался в Риме, при дворе императора Клавдия. После смерти отца ему было 17 лет, и он не получил ни всех земель, ни власти Агриппы Первого. Иудеей правили ставленники Рима, Агриппе II достались владения прежней Филиппской тетрархии, а в Иерусалиме ему было поручено только верховное наблюдение над Храмом и право назначения первосвященников. Император Нерон прибавил к его владениям часть Галилеи с главным городом Тивериадой.