На семи холмах

      Мартовские Иды, год 822 от основания Рима       (15 марта 70 года нашей эры)              Марк              Весной в Иудее я всегда вспоминал Сабину. Такие же горы, покрытые нежной зеленью, шум ручьёв в ущельях, алеющие анемонами поля. Только в Сабине не было моря. Волны не лизали белый песок, оставляя за собой хлопья пены, не пахли тревожно морской травой и солью. А клёкот ястребов в пустынном ярком небе звучал пронзительней криков соек из сабинских лесов. Впрочем, то же море плескалось и у берегов Остии, совсем близко к Риму. Меня тянуло домой с такой силой, что я сам себе удивлялся. В последнее время мне перестали приходить кошмары — снился Форум, шум и хохот толпы, звон мечей в цирке и напыщенные декламации в театрах. Иногда я видел во сне разноцветные шелка красавиц, браслеты, звенящие на их тонких запястьях. Я перехватывал зонтик из рук рабынь, отгоняя докучливых толстяков — их мужей в белых тогах. Тянул руку к непокорным светлым локонам, выбившимся из тяжёлых причёсок римских прелестниц. Волосы красоток темнели, рассыпаясь кудрями у меня под рукой, пышные груди исчезали. А вместо синих или серых женских глаз прямо мне в лицо смотрели горячие, яркие, цвета спелого ореха… Я просыпался, шаря рукой по ложу. Щекотал его тёплый бок, тянулся к губам моего сонного любовника. И Рим оставался там, далеко, в трёх неделях пути.              По утрам мы с Гидеоном расходились на целый день. Иосиф Флавий торопился закончить свою книгу. Гидеон прихватывал со стола лепёшку, кивал мне на прощанье и исчезал в комнате историка до поздней ночи. Я мотался по лагерям, готовя солдат к летней компании. Проверял оружие, следил за учебными боями, сверял запасы. Вечером мы валились без сил на ложе — прямо в одежде. Засыпали на несколько часов. Очнувшись в ночной тишине, пили кислое вино и заедали его оливками. Целовались, сбрасывая одежду, и вцеплялись друг в друга, оставляя синяки и засосы, как будто поутру нам грозила разлука. Я медленно готовил его, любуясь румянцем на щеках. Целовал закушенную губу, трогал тени под глазами от его длиннющих ресниц, сжимал до боли смуглые ягодицы. Наконец входил, слушая прерывистые вздохи, стоны и слабое бормотание. Мой еврей пристрастился командовать мной в постели, и, наверное, впервые в жизни, я с удовольствием подчинялся его задыхающемуся голосу, стараясь доставить любовнику наслаждение.              Переговорить с Титом наедине я сумел только через неделю — напросился с ним на вечернюю пробежку и купание в море. Покачиваясь на волнах, я убедил своего командира поставить меня во главе отряда, что будет сопровождать Беренику к Веспасиану.              — Останешься с отцом... Он просил меня порекомендовать толкового начальника его личной стражи. Преторианцы не кажутся ему достаточно… безопасными. Наберёшь верных людей… Ты хорошо воевал, Марк. — Тит прислушался. На берегу охрана разжигала костёр. Он понизил голос: — Трон под Флавиями до сих пор ещё неустойчив. Здесь… здесь всё быстро закончится. Возвращайся в Рим, Марк. Мне будет тебя не хватать, но скоро мы встретимся дома.              Выбравшись на берег, мы разлеглись на тёплом песке возле костра, Тит поделился со мной вином из походной фляги.              — Никогда не думал, что назову домом Золотой дворец. Ты счастливец, Марк. Твой дом всё там же, где и раньше.              Я рассмеялся:              — Я не был дома почти четыре года, но думаю, он до сих пор стоит на месте. Во всяком случае, мой управляющий пишет мне, что всё по-старому. Странно, года идут, а у меня ничего не меняется.              Тит взглянул на меня, и я поёжился под взглядом холодных голубых глаз.              — Ничего? Что ты собираешься сделать с юным рабом-евреем? Вернёшь его отцу перед отъездом?              — Он для меня не раб! — Ну почему я всегда чувствую себя провинившимся мальчишкой рядом с товарищем моего детства?              — И всё же?              — Отец от него отказался. Здесь его оставить нельзя. Возьму с собой в Рим.              Тит протянул руку, и я поспешил вернуть ему флягу в глупой надежде, что неприятный разговор закончился. Не тут-то было.              — А когда он надоест тебе в Риме, что ты сделаешь? Продашь его? Подаришь Флавию? Они сдружились, как я понимаю. Или освободишь?              Я разозлился — настолько, что только присутствие охраны помешало мне заорать на сына моего императора. Впрочем, нет, на друга, которого я когда-то страстно желал, с которым спал и которого сам же бросил. Может, у него и было право выказывать любопытство? Даже если оно смахивало на недовольство.              — Я часто бывал не постоянен в своих чувствах. Но не сейчас.              Тит хмыкнул.              — Ты мой друг, командир и патрон. Сын моего императора. Я обязан тебе жизнью, и не один раз, я предан тебе. И сейчас я рад твоему счастью. — Я пытался сдерживаться, но сам слышал в собственном голосе гнев и обиду. — Старался всегда быть достойным твоей дружбы. Ты считаешь, что я предам любовника, и доверяешь мне охрану отца? Да, я мог спутать первую влюблённость с любовью. Но я всегда был верен тебе.              — А сейчас это — любовь? К рабу?              В ушах зашумело, и кровь прилила к моему лицу.              — Не знаю… Я никогда… он нужен мне, а я ему. Освободить его… Моё имя даёт ему защиту — и здесь, и в Риме. Зачем желать иного? А с остальными... с тобой?.. Я был вам не нужен. Так, часок провести. А ты сам? Ты любишь?              У Тита затряслись плечи, и я на мгновенье остолбенел и вздохнул с облегчением, только поняв, что он смеется.              — Боги! Марк! Ты действительно изменился. Ты оправдываешься передо мной за свои чувства. Или перед собой? Нужен? Ты же каждый раз сам решал, кто нужен тебе. Получал, что хотел, и летел дальше.              — Как шмель от цветка к цветку? Ты видишь себя в роли ромашки?              Тит расхохотался так, что стража звякнула оружием:              — Пощады! Ты лишишь Рим полководца и победы в этой забытой богами стране. Марк, я не сомневаюсь в твоей верности. Ты всегда делал различие между членом, сердцем и головой. Мы, Флавии, можем воевать спокойно, пока ты защищаешь нашу спину. Нет, я не злюсь из-за конца интрижки семилетней давности. Если ты это имел в виду. С тех пор как я познакомился с царевной, мужчины меня не интересуют. И надо тебе заметить, когда они меня ещё волновали, тогда, в Сабине, я предпочитал их юными и чистыми.              — В отличие от женщин? — не удержался я и заработал тычок в плечо.              — Женщины… — голос Тита стал мечтательным. — Созревший плод особенно сладок. Она научила меня вещам, о которых я и не подозревал. Её опыт…              — У нас будет опытная императрица. — Обсуждать его и Беренику я мог хоть до утра.              — Императрица? — Тит отряхнул с рук песок и помог мне встать. Я не сумел разобрать, чего больше было в его голосе — изумления или грусти. — Она никогда не сможет стать императрицей!              …Гидеон уже спал, когда я добрался до своих покоев. Я спрятал его свесившуюся руку под покрывало и присел на край ложа, прислушиваясь к сонному сопению. Наверно, правильней было бы освободить его. Освободил же Веспасиан Иосифа! Конечно, сын купца — не потомок местных аристократов. Но вольноотпущенник Фабиев?.. это тоже даёт какие-то права. Хотя зачем всё это? Открытая, постоянная связь со свободным человеком, какой скандал это вызовет в Риме? А что… что если он уйдет? Успокаивает то, что Гидеон и сам как будто не рвётся на свободу. Ему нужна защита. Уж как-нибудь я сумею защитить свой дом и свою — собственность? — нет, своих людей. Зачем тратить время на бесплодные размышления, вот сейчас, когда заворочавшийся мальчишка скинул с себя покрывала, а его ночная туника задралась почти до пупка! Посмотрим, смогу ли я разбудить его, прикасаясь вот так?.. и насколько приятным будет это пробуждение? Выкинув из головы лишние мысли, я облизал лишённую уздечки головку, вобрал гладкий ствол в рот и принялся сосать, пока он там помещался. Пропустил в горло, позволив враз проснувшемуся, изнывающему от нетерпения юнцу почувствовать себя господином. Позволил ему кончить. А после мы поменялись, и я до утра учил его ублажать ртом.              — Надо жить сегодняшним днём, — решил я, когда, пошатываясь от бессонницы, подставлял спину рабу, затягивающему на мне панцирь. — Не знаю, не хочу думать, что будет потом.                     ****       Поднимаясь на борт, Береника торжествовала. Она простила Титу всё, даже моё назначение главой сопровождавшего её отряда. Наследник сам проводил её до роскошной пентеры. Мечи почётного караула на пристани взвились вверх, едва гребцы приподняли вёсла. Ветер надул паруса, тяжёлое судно заскрипело, удаляясь от берега. Три галеры, с охраной, свитой и грудой багажа, с трудом догоняли боевой корабль. Еврейская царевна отплывала с официальным визитом, и хотя, прощаясь с Титом, она трогательно махала вышитым платком, глаза её сияли от радости. Иосиф, кутавшийся от утренней прохлады в тёплый плащ, сгорбился на палубе и не отрывал глаз от берега.              — Я немало поездил, — сказал он в ответ на мой удивленный взгляд, — но теперь мне кажется, я больше никогда не увижу всё это! — И он махнул рукой в сторону мраморных колонн и дворцов Кесарии.              Береника только пожала плечами. Я уловил движение за спиной — Гидеон шагнул вперёд, ухватившись за борт корабля, так что костяшки пальцев побелели. Ветер рвал бело-золотую тунику, глаза глядели в одну точку, губы что-то шептали. Я обнял его за плечи. Наткнулся на насмешливую улыбку царевны, услышал шепоток служанок за её спиной и прижал к себе моего еврея ещё крепче. Нам предстояло плыть три недели до Остии и ещё дня два добираться до Рима. И я не собирался скрывать свои предпочтения в темноте каюты.              Я принялся шептать ему на ухо о красоте империи, о величии Рима, о том, как я рад, что он здесь, со мной; что в моём городском доме его ждёт огромная библиотека, лошади… — всё, что приходило мне в голову. Всё, что я мог сейчас сказать. Кроме того, чего бы мне больше всего хотелось: «Наша война окончена. Мы уезжаем от этой несчастливой земли. Уезжаем вместе, вдвоём. Нас ждёт Рим — не тот город, по которому я метался когда-то, ища спасения. Новый Рим, вспомнивший лучшие времена Октавиана Августа! Колесо Фортуны вернуло меня обратно живым и невредимым. И я смогу разделить счастье с тем, кто рядом». Всё это он пока не смог бы понять. Но поймёт — когда мы доедем. Так что я продолжал болтать о всяких пустяках, и этого оказалось достаточно. Напряжённые плечи расслабились, пальцы разжались. Он откинулся назад, привалился ко мне спиной. Рабыни царевны продолжали молоть языками, но это больше не раздражало. На своей земле со своим рабом я мог делать всё что угодно. Я подтянул Гидеона к себе ещё ближе, обернулся к принцессе и вежливо поинтересовался, не проводить ли её в её каюту. Вряд ли наследник, добавил я, нежно улыбаясь, сможет разглядеть её отчаянье от разлуки.              Времени на пентере у нас хватало. Плаванье оказалось лёгким, море, очищенное от пиратов ещё Гальбой, было спокойно. Гидеон продолжал что-то делать для Иосифа, работа отнимала всего несколько часов в день, а поскольку царевна явно не жаждала моей компании, то и мои обязанности не слишком меня занимали. Гидеон впервые плыл на корабле. Я радовался, что могу поделиться с ним своими немногочисленными знаниями по мореходству. Мы до слёз смеялись прыжкам дельфинов вокруг корабля, дразнили обезьянку капитана. Останавливаясь на ночёвку на островах, гуляли вечерами по их спокойным, не знавшим войны берегам. Свистели вслед мальчишкам, прыгавшим на потеху приезжим с высоких скал в море, покупали в местных лавчонках ноздреватые губки и всякую дребедень для моих домочадцев. Даже принцесса сменила гнев на милость, когда я преподнёс ей бусы из красного коралла с зелёным малахитом — в цвет её глаз и её земель.              Ночью мы с Гидеоном глядели на звёзды, болтали о пустяках, а когда нам надоедало, я утягивал его в каюту. Мой ястребёнок расправил крылья, загорел, с лица не сходила улыбка, глаза сияли, руки то и дело теребили цепочку с древней монетой — оберегом, разысканным мной в критском порту. И если на палубе он всё же старался держаться на шаг позади меня, то в каюте, на ложе, был свободен настолько, что я иногда и сам удивлялся его желаниям.              У меня тоже было одно, которое я хранил про себя, думая исполнить его дома, под пологом своей постели. Но однажды ночью, когда мы три дня без перерыва плыли открытым морем, я не вытерпел и сам повернулся на живот, раздвинув ноги. Он долго не мог поверить, пытался спорить и даже снова опрокинуть меня на спину. А когда понял… Мне случалось спать с лучшими развратниками Рима, но никогда я не получал большего удовольствия, чем когда его смуглые пальцы раздвинули мне ягодицы, а дыханье за спиной вдруг прервалось. Он сжал мне соски, поцеловал спину, вскрикнул… И тут я подумал, что Тит, променявший неискушённость на опыт зрелого плода, был неправ. Этой ночью я не поменялся бы своей судьбой даже с императором. Мы так и заснули вместе — в обнимку, липкие, испачканные нашим семенем. Я чувствовал себя счастливым.              За всё время плаванья улыбка сползла с его губ лишь однажды. Возвращаясь от Иосифа, Гидеон зачем-то спустился в трюм и вернулся оттуда подавленным. Мне пришлось целый вечер доказывать: гребцы — преступники, а не просто пленные или рабы. Среди них нет его соотечественников, по крайней мере, я сам на это надеялся. На имперских кораблях к ним относятся неплохо, кормят сытно, наказывают только за дело. А то, что они прикованы к веслам, так это необходимо для безопасности пассажиров. Не уверен, что стоило преподносить ему эту полуложь-полуправду. Но я был готов на всё, чтобы наши безмятежные дни продолжались. При первой же возможности я дал распоряжение капитану улучшить рацион и содержание гребцов, причём на всех четырёх кораблях разом. Капитан попробовал возмутиться, но я сослался на мягкую душу принцессы, и ему пришлось покориться. Хорошо хоть он не захотел удостовериться в этом у самой «мягкой души». Сомневаюсь, что Береника вообще интересовалась, как движется наша пентера, лишь бы ближе к цели.              Меня же волновало другое. Я знал, что трое наших «римских» еврея встречаются почти ежедневно, разговаривают, о чём-то спорят между собой. Однажды я услышал, как прошедший мимо меня Иосиф в сердцах обозвал Гидеона «глупцом», а Беренику «влюблённой коровой», но когда я полез к нему с расспросами, он, не моргнув глазом, солгал, что они не сошлись во мнениях по поводу комментариев к одной на редкость скучной главе в их бесконечных святых книгах. Речь там, как он мне сообщил, шла о какой-то красной корове, крайне важной для их Храма. Вечером я поинтересовался у Гидеона этим животным. Сначала он слушал меня с круглыми от удивления глазами, но, стоило мне упомянуть историка, тут же подтвердил его слова, с таким бесконечно серьёзным видом пустившись в длиннющие рассуждения, что я не выдержал — разложил его на коленях, задрал тунику и хорошенько отшлёпал. Он вырвался из моих рук изрядно растрёпанным и, сверкая глазами, атаковал меня подушкой. Пришлось доказывать превосходство римского оружия, что я и сделал, выбросив на этот вечер из головы всех коров — будь то красных, чёрных или влюблённых в наследников империи.              Позднее я всё-таки поймал историка, задумчиво гуляющего по палубе. Вежливо осведомившись, не хочет ли он продолжить беседу о коровах с рыбами, я наконец добился ответа. Кто бы сомневался! Три великих политика спорили о дальнейшей судьбе Иудеи.              — Гидеону плевать на ваши раскаленные камни! — бросил я в сердцах. — Разве не вы, его семья и собратья, сделали всё, чтоб он почувствовал себя изгнанником.              — Может, да, а может, и нет, — покачал головой историк. — Разумеется, здесь и сейчас, он твердит, что и думать про свою страну не желает. Но ведь это всё равно его народ и его страна. Когда-нибудь придёт день…              — Не хочет, и не надо!              Я не дал ему договорить и, радуясь услышанному, чуть ли не вприпрыжку понёсся к своей каюте, обещая себе, что уж я-то сделаю всё, чтобы Гидеон никогда в жизни больше не задумался ни о жалком клочке суши, принёсшим Риму такие хлопоты, ни об озлобленных бывших соплеменниках, которые его населяют. А если ему так нужно, ну, что ж, пусть продолжает верить в своего невидимого бога. Богов много, вот ещё один. Не всё ли равно?              …В Остии мы пересели на императорскую галеру и добрались до Рима в такой роскоши, которой я раньше не видал. Даже принцесса кусала губы, стараясь не выглядеть ошеломлённой неоспоримым доказательством мощи великой империи. Гидеон, оглушённый шумом огромного порта и блеском парадных доспехов, жался к Иосифу, пока я передавал командование над сопровождавшим принцессу отрядом трибуну преторианской гвардии. Когда же перед нами предстал раскинувшийся на семи холмах Великий Город, даже бывавший тут прежде историк замолк, растеряв все свои язвительные замечания. Я жадно ловил почти забытые мною звуки, запахи и думал об одном: я дома. Наконец-то дома! И хочу поделиться этим домом с притихшим за моим плечом мальчишкой. Я принялся показывать ему знакомые здания, сады, белоснежные виллы и огромные пятиэтажные инсулы. Радуясь тому, что всегда было и навсегда оставалось моим.              Нас доставили во дворец, развели по покоям и предупредили: император вскоре нас примет. Я потрогал золочёный карниз, распахнул окно, вдыхая этот особый, ни с чем не сравнимый запах. Подтащил к окну Гидеона.              — Гляди, — тряс я его, не обращая внимания на испуганные глаза. — Вот он, Рим! Мой Рим. Мы дома!              Подбежавшие рабы помогли нам умыться. Я уже заканчивал переодеваться, когда в дверь постучали — Веспасиан ждал меня к себе. Гидеон вопросительно взглянул на меня, и я кивнул, подзывая его. Передал ему целый ворох писем и донесений, почти похоронив моего спутника под свитками. Подхватил парадный шлем, и мы двинулись вперед.              В огромном залитом солнцем и блеском золота на стенах зале, помнящем ещё Нерона, мы остановились. Я щурился, разыскивая в этом слепящем свете императора, а разглядев его, вскинул руку в военном приветствии. Постаревшая Флавия Домицилла пихнула кулаком в бок своего супруга. Император обернулся ко мне, нетерпеливо махнул рукой. Придворные расступились. Флавий Веспасиан шёл мне навстречу — чуть враскачку, узнаваемо кавалерийским шагом. Распахнув руки, он обнял меня, не дав склониться в поклоне, и голосом, от которого в доме моего дяди дребезжали вазы, а тётка немедленно сбегала к себе с головной болью, воскликнул:              — Марк! Марк Фабий Максим! Как я рад тебя видеть, мальчик!              Отвечая на расспросы о восточных легионах и здоровье Тита, я вглядывался в знакомое с детства лицо. За месяцы на престоле Веспасиан располнел, волосы на лбу поредели, прорезались новые морщины. Но под набрякшими веками всё так же светились хитростью голубые, чуть выцветшие глаза.              — Остальное — позже. — Дружеский удар по спине заставил меня пошатнуться. — Потом! Сейчас я должен принять эту... девицу. Как она там, Марк? Не растолстела ещё? Интересно, почему это моих сыновей так тянет на женщин в возрасте? Мать, что ли, вспоминают?              Флавия Домицилла поджала губы, но не выдержала и рассмеялась. Подошла, пошептала на ухо императору, тот хохотнул, поправив на голове покосившийся венец. Я оглянулся, подозвал к себе Гидеона и перегрузил всю кипу донесений не успевшему вовремя сбежать императорскому секретарю.              — Всё, — я осторожно погладил руку Гидеона, — давай-ка отойдём к стене и посмотрим в сторонке, как еврейская мудрость встречается с римской хитростью. И, Гидеон… — Мальчишка поспешно кивнул головой. Он выглядел настолько ошарашенным, что я не удержался и добавил: — Закрой рот! Для Флавиев Золотой дворец Нерона теперь всего лишь маленький уютный домик. Народу вот только на завтрак приходит многовато.              Гидеон хихикнул, шагнул назад и наступил на ногу проходящей матроны. Та вскрикнула. Мужчина, чьё лицо я не успел рассмотреть, резко оттолкнул моего спутника, А когда тот упал, занёс над ним руку.              — Стой! — Я бросился вперёд в попытке предотвратить удар. — Оставь его!              Звук пощёчины прервал мои попытки объясниться. Гидеон схватился за щёку, а я кинулся на обидчика, перехватывая заново занесённую руку. Нас растащила стража.              — Да как ты посмел?!              Подняв глаза на противника, растиравшего пострадавшее запястье, я невольно застонал, разглядев худую шею, нескладную фигуру и поджатые тонкие губы. Нет, прав был Тит, когда говорил: если среди пустыни найдётся лужа, я непременно в неё попаду. Я умудрился вывернуть руку младшему сыну императора! А Тит Флавий Домициан не относился к тем людям, что готовы обернуть шуткой поражение в стычке, да ещё в приёмном зале своего отца.              — Прости! — Я помог Гидеону подняться — Я не привык, что кто-то бьёт моих рабов.              Домициан отряхнул пострадавший в борьбе плащ и наклонился к своей спутнице.              — Домиция Лонгина из дома Корбулона. — Бархатом в этом голосе можно было устилать улицы. — Кажется, я помню тебя, о доблестный наследник Гракхов…              Я склонил голову под взглядом распутных синих глаз. Рядом раздражённо кашлянул Домициан.              — Кто может забыть первую красавицу Вечного Города? — я поцеловал перстень на протянутой мне руке. — Ещё раз прошу извинить нас за эту неловкость. Поверь мне, это произошло случайно.              Домиция смерила меня взглядом и обернулась к Гидеону.              — Красивый мальчик… А ты сделал ему больно, чудовище! — Белые пальчики легонько ударили Домициана по руке.              Да, долго меня не было в Риме. Когда-то дочь Корбулона удостоила меня ночи в своих покоях, помню, что уже и тогда она была не молода. Но и сейчас не утратила своей красоты. Белокурые волосы сложной прической собирались на затылке и спадали на пышную грудь; пухлые, подведённые мастикой губы картинно складывались в капризную гримаску. Никогда не привечал такой тип красоты, но семнадцатилетний сын императора таял, как воск, под её взглядом. Как видно, слова Веспасиана про женщин в возрасте относились не только к иудейской царевне.              — Нам пора. — Домициану явно не понравился весь разговор, а также то, что пальчики красавицы оставили его запястье и протянулись к покрасневшей щеке моего еврея. Тот пугливо отшатнулся, и мне пришлось в который уже раз высказывать сожаление о неподобающем поведении моего непривычного ко двору спутника.              — О! Ты, должен рассказать мне всё об этой ужасной Иудее, — Домиция вовсе никуда не торопилась. — Домициан вернулся оттуда настолько загорелым, что я его просто теряла в темноте.              Стража ударила копьями об пол. Домициан кинул на меня откровенно неприязненный взгляд и поспешил к отцу. Придворные расступились, я был вынужден подать руку Домиции, отводя её подальше от толпы. Приём в честь Береники запомнился мне смутно. Домиция беспрестанно щебетала, обсуждая внешность принцессы, странную причёску, недостатки фигуры, её устаревший наряд и плохой вкус Тита. Мне пришлось поддакивать, льстить красоте своей собеседницы и отражать поток вполне прозрачных намёков. Она страстно желала знать, насколько прелести иудеек и иудеев улучшили мои умения в постели. Хорошо хоть сам приём длился недолго. Говорила, в основном, принцесса, Веспасиан бросил несколько слов в ответ и, сославшись на занятость, удалился.              Вернувшись со мной в гостевые комнаты, Гидеон непривычно примолк. Он сжался и, нахохлившись, опять сделался похожим на пленного ястребка, когда-то увиденного мной в Бейтаре. Так он и просидел весь вечер у окна. Мои расспросы ни к чему не привели. Мой еврей снова отказывался от еды, а вечером, когда я собрался к вызвавшему меня Веспасиану, даже головы в мою сторону не повернул. Меня это злило, тем более что никакой вины за собой я не чувствовал. Ссора с Домицианом, которого я помнил с детства как злопамятного и жестокого подростка, ничего приятного нам не сулила. Домиция?.. Неужели Гидеон приревновал меня к этой раскрашенной кукле? Надо будет купить ему хорошее зеркало, чтобы чаще смотрелся. С такими мыслями я и вступил в кабинет императора.              Наверное, Нерон любил работать в этом таблине, на стенах которого совокуплялись нимфы с сатирами, а скучающий на потолке Гелиос, с лицом тогдашнего императора, обнимал нагого юнца, направляя свою колесницу из ясного дня в разрисованную звёздами ночь. Новый император потягивал вино, сидя спиной к заваленному свитками столу и вытянув ноги в простых сандалиях к решётке огромного каменного очага. Он кивком указал мне на свободное кресло, поправил венец и снова кивнул — теперь уже в сторону кожаной фляги на столе. Из распахнутого окна несло сыростью от реки. Я пододвинул к себе кресло, устроился поближе к огню, наполнил протянутый кубок Веспасиана и налил себе самому.              — Он был сумасшедшим, знаешь? — Я не сразу понял, что Веспасиан имеет в виду покойного Нерона. — Я раз десять слышал, как он оплакивал убитую им же мать на сцене. В одиннадцатый раз я притворился спящим. Все сочли, что я потерял рассудок. Только где теперь все эти люди? Большинство в царстве мертвых. Я же спокойно переждал в Сабине. Твой дядя Марк всегда говорил, будто я опасность нутром чую, поэтому умру в своей постели. Чувствую я её и сейчас.              Я привскочил с места, но он движеньем руки усадил меня обратно и продолжил:              — Слишком много цезарей сменилось за последние годы на этом троне. Слишком быстро. Каждый патриций готов примерить на свою благородную голову вот этот венец, который так нещадно выдирает мне последние волосы. Не надо лести, Марк, я знаю, что мои локоны богоподобны! Мой сын вернётся не раньше осени. Я здесь один.              — У тебя есть ещё один сын, великий!              — Знаю. Домициан восемь месяцев правил единолично, но послушно отдал мне империю. Мне — или легионам за моей спиной. Его друзья: Муциан, Нерва, дом Корбулона…              Я замер. Домициан был влюблён в младшую дочь покончившего с собой военачальника Корбулона. Значит… это не просто любовная интрижка, а политика? Или кажется таковой императору.              — С врагами извне я разберусь. Но тут, во дворце… — Веспасиан обвёл комнату рукой, губы его искривились. — Я успел пожалеть, что даже в шутку называл «домом Флавиев» эту безвкусную громаду. Мне нужна личная стража, Марк. Не преторианцы, нет. Люди, среди которых не найдется моего Кассия Хереи. Ты возглавишь мою охрану, Марк? Защитишь старого друга от любого его врага?              Я вскочил, салютуя своему императору:              — Клянусь твоим Гением и Гением Рима! Но… хочу, чтобы ты знал…              — Сядь, Марк! — Веспасиан досадливо поморщился. — Сын написал мне про все твои приключения. Захватывать города переговорами — в этом ошибки нет. Ошибка — не досмотреть за своими подчинёнными. А вот такое повториться не должно. Я, знаешь ли, люблю свою задницу, даже если она растолстела на покое.              — Я никогда больше…              — Надеюсь, Марк, надеюсь… Времени прийти в себя у тебя было достаточно. Кстати, не разглядел толком, твой юный еврей, по крайней мере, хорош собой? Еврейка моего сына мне никогда не казалась особо красивой. Налей-ка мне ещё вина и доложи соображения по организации личной императорской охраны. Не ври, что не рассчитал всего ещё по дороге!              Но прежде чем мне удалось ответить, дверь распахнулась. Домициан ворвался внутрь, оттолкнув стражу, скрестившую перед ним копья.              — Ты обещал! — голос младшего сына императора возвысился, больше всего напоминая поросячий визг. — Ты обещал, что младший брат Домиции получит место командира твоей охраны!              — Я сказал: подумаю, — спокойно бросил Веспасиан. Но я заметил, что его пальцы сдавили подлокотники кресла. — Я подумал. И — нет.              — Но почему?!              Больше всего в эту минуту мне хотелось оказаться как можно дальше от императорского таблина. Например, в Британии — под дротиками кельтов. Или под стрелами мятежников где-нибудь в Иудее.              — Потому что молодой Лонгин не выполнит следующего приказания. Марк Фабий, убери этого человека из моих покоев!              Мне пришлось взять сына императора за шиворот и чуть ли не пинками выволочь его в коридор. Глядя в спину изрыгающему проклятья Домициану я отчётливо понял: день, когда его отец и старший брат перестанут стоять между ним и троном, будет моим последним днем. И пообещал себе посвятить серебряный треножник Эскулапу во здравие их обоих. Перед уходом, я ещё задержался, полностью сменив охрану. И просветил отстранённых, что даже муха не должна пролетать в эти двери через скрещённые копья. Надеюсь, в ближайший месяц они хорошо затвердят себе эту истину, чистя дворцовые нужники.              Веспасиан наблюдал за моим самоуправством с улыбкой.              — Вот это я и имел в виду. И, Марк, я знаю, ты уже четыре года не спал в своей постели, но буду рад, если ты останешься во дворце на несколько недель, пока всё не подготовишь.              Я тяжело вздохнул. Но Веспасиан прав, только во дворце я смогу разобраться во всех здешних хитросплетениях, интригах и прочих столь мало знакомых мне материях. Да и надо отобрать наиболее подходящих мне людей.              Следующие два месяца я только этим и занимался: выбирал и школил новую императорскую охрану, пока наконец сам не остался доволен результатом моих усилий. Проверил я их, запретив впускать к императору саму Флавию Домициллу. В отличие от своего отпрыска, Флавия приняла поражение с усмешкой. Оставив императора развлекаться с юной рабыней за прочно закрытыми дверями, она поздравила меня с успехом, заметив, что теперь-то сможет спать по ночам спокойно. «Конечно, — прибавила она, прислушиваясь к возне и томным вздохам за стеною, — если император не станет так шуметь».                     ****       С Гидеоном мы помирились в первый же вечер. Или это мне так показалось? В ту ночь, когда я вернулся от Веспасиана, он уже спал. Я стащил с него набедренную повязку, долго ласкал ртом, осторожно сжимая яички. Проснувшись, он уже привычно вцепился мне в волосы. Доведя его почти до разрядки, я лёг на живот, предоставив ему возможность самому завоёвывать крепость, Гидеон радостно бросился на штурм. Крепость сдалась раза три за ночь, что доставило мне достаточно неудобств на следующий день. Утром, потягиваясь и ёрзая по разворошённой постели, я всё-таки попытался понять, что произошло с ним накануне, но внятного ответа не добился. И, поскольку он выглядел счастливым, я просто выкинул случившееся из головы.              По-моему, он был вполне доволен жизнью во дворце. Иосиф преподнёс императору первый том «Иудейской войны» и горячо хвалил Гидеона как своего помощника. Вторую книгу он начал писать уже в Риме. Гидеон продолжал работать вместе с историком, они много ходили по городу, иногда пропадая по нескольку дней, знакомились с еврейской знатью в самом Риме. А однажды Гидеон принялся взахлёб рассказывать мне, что, наконец-то они нашли синагогу, где он чувствует себя как дома. Теперь они иногда ходили туда молиться. На обедах и ужинах оба часто гостили у царевны, отговариваясь тем, что у неё подают кошерную еду, хотя, когда выпадало свободное время, я знакомил моего еврея с Римом и не раз кормил его запретной для них пищей. Ел он её с отменным аппетитом. Но чаще всего мы встречались уже по ночам, а тогда нам находились дела поинтересней разговоров о неумолимо сжимающейся осаде Иерусалима или попытке заговора против цезаря. Для меня ложе было тем местом, где не нужно размышлять — не думать, не принимать решений, просто позволить телу жить самому, так, как оно хочет. Прижиматься, обхватывать друг друга, завоёвывая и отдаваясь. Свобода и счастье. И мне казалось, я в этом не одинок. У меня никогда не было настолько подходящего мне любовника. В постели мы с ним едины, и мне этого было достаточно.              Единственное, что меня беспокоило — Домиция Лонгина. Она продолжала немного заигрывать со мной на глазах взбешённого Домициана. Я не придавал этому большого значения. В конце концов, при дворе немало мужчин, получавших от неё знаки внимания. Я отделывался сладкими похвалами её красоте, стараясь никогда не оставаться с ней наедине. Всегда презирал женщин, считавших, будто ревность приковывает к ним мужчину, но на Домициана это действовало. Заметив любой, самый слабый интерес, оказанный Домиции, он утаскивал её подальше от соблазна, а наутро на ней уже сверкало тяжёлое ожерелье или во дворец её приносили на новых носилках. На месте Домициана я бы в отместку поухаживал за Береникой. Она по-прежнему жила во дворце, дожидаясь, по слухам, возвращения Тита. Между обеими «временными невестками», как, смеясь, называла их Флавия Домицилла, царила такая ненависть, что лёгкие заигрывания Домициана с иудейской царевной отбили бы у дочери Корбулона всякое желание улыбаться другим мужчинам.              Через пару недель мне донесли, что Домиция воспылала любовью к истории Иудеи. Несколько раз она приглашала к себе Флавия с его книгой, вошедшей в моду после чтений у императора. И как-то так получалось, что молодому Бен-Ами всякий раз приходилось сопровождать своего ментора и друга. Домиция, однажды в полном восторге сообщил мне Гидеон, «эта благородная патрицианка» просто мечтала узнать о взглядах на иудейский бунт изнутри. Я сухо поинтересовался: сколь многое из того, что происходило внутри восстания, мог знать переводчик Бен-Ами? Напоролся на его обиженный взгляд и умолк. Домиция начала задерживать Гидеона и после ухода Иосифа. По словам моего еврея, она так внимательно слушала и так проникалась бедами его бывшей страны, что грех было не попытаться склонить её на сторону страждущих собратьев. А через неё — и её влиятельного поклонника. Последнее напугало меня больше всего. Вряд ли сей глупый план пришёл в голову самому Гидеону. На следующем дворцовом приёме я поймал историка и принцессу и высказал им всё, что у меня накопилось.              — Это опасная игра! — Я был настолько разозлён, что не выбирал слова. — Неужели вы думаете, будто Домицию действительно интересует далёкая страна и Храм, которого она и в глаза не видела?! А Домициан? Если он узнает о её вечерних посиделках с Гидеоном…              Историк поморщился, Береника на миг отвернулась, потом уставилась прямо на меня, её глаза пылали:              — Кто он тебе? — Когда-то Гидеон задавал мне тот же вопрос, ему я был готов ответить, ему, но не этой женщине, готовой на всё ради своего честолюбия и той груды камней, где проживал их незримый бог. Я промолчал. Принцесса перевела дыхание. Щёки ее раскраснелись, грудь вздымалась. Я вдруг понял, что Тит нашёл в этой мегере. — Кто он? Твой раб?              Я сжал зубы.              — Ты говорил ему, что он свободен. Свободен в своём выборе и желаниях. Если ты солгал, запри его в клетку, свяжи, выпори плетьми, наконец. Если твой раб не слушается тебя, у хозяина много путей, чтобы заставить непокорного повиноваться.              — Царевна! — Историк, как всегда, старался всех примирить. Правда на этот раз еврейская сторона его души побеждала римскую.              — Если с его головы упадет хоть волосок… — я сам не заметил, как повысил голос, — и.. Я не собираюсь обсуждать с вами мою собственность!              Я уловил движение за спиной. Обернулся — Гидеон, спотыкаясь, почти бегом кинулся к выходу. А шагах в пяти от меня стоял белый, ни кровинки в лице, Домициан.              …В эту ночь мы оба не смогли заснуть. Я пытался просить прощения у Гидеона, объяснить, предупредить его об опасности. Он ответил, что всё понял, легонько поцеловал меня в щёку, а потом пролежал всю ночь, старательно притворяясь спящим, напряжённый как струна, тронь — разорвётся.              Я задремал только к утру, а на рассвете проснулся от давно позабытых мною кошмаров. Гидеона в постели не было. Накинув на себя тунику, я метался по ещё сонному дворцу. И обнаружил его в саду. Он прижимался к дуплистому дереву, росшему рядом с дворцовой стеной.              — Не могу здесь больше! — Только этого я от него и добился. — Ты говорил, у тебя в Городе дом. Давай уедем!              — Потерпи, скоро, — бормотал я, сжимая ему руки. — Скоро, совсем скоро, и мы сможем уехать. Ко мне домой. В наш дом!              Это произошло гораздо быстрей, чем я предполагал. Всего через несколько дней — когда, вернувшись к себе, я снова не нашел Гидеона в наших комнатах. Раб передал мне, что благородная Домиция прислала за молодым господином носилки. Я наорал на рабов, слишком медленно седлавших мне коня, выбежал из дворца и, не разбирая дороги, поскакал к Тибру, на берегу которого стоял фамильный дом Корбулонов.              На вилле Домиции, казалось, все уже спали. Вход освещал единственный тусклый факел. Я спешился, напрасно пытаясь достучаться в запертые ворота, и тут неподалеку, на маленькой пристани, расслышал шум борьбы и приглушённый вскрик.              Гидеона били трое. Били расчётливо, палками, стараясь не убить — только искалечить. Четвёртый, тщательно укутанный в плащ, скрывавший даже его лицо, стоял в стороне и отдавал приказы. Я подоспел вовремя. Мальчишка получил удар в живот, согнулся, выронил кинжал, которым я его когда-то и вооружил, и тут же покатился по земле, корчась от пропущенного удара в пах. Я не стал терять времени на тех, кто напал на него. Одним прыжком пересёк пристань, боевым захватом сдавил шею того, кто прятался за своим плащом, и приставил меч к его боку.              — Останови их! — Главное, не дать капюшону свалиться с головы. Не думаю, что сын императора хотел бы, чтобы отец узнал о его ночных похождениях. Как ни странно, тут наши желания совпадали. — Останови! — Я позволил мечу проколоть его одежду. Чуть разжал пальцы на горле и услышал хриплое:              — Довольно! Уходите!              Троица исчезла, будто растворилась в туманах Тибра. Гидеон стонал, хорошо, значит жив. У меня есть ещё время разобраться с сыном владыки империи.              — Я не знаю, кто ты! Изо всех сил я постарался подчеркнуть это «не знаю». Но этот юноша не спит с женщинами, поверь мне. Тут не любовь, а политика. Еврейская политика, недостойная, — я поудобней перехватил шею задёргавшейся жертвы, — внимания высоких особ и их приближенных. Обещаю тебе, если только за моим пленным не станут присылать больше носилок и не потребуют его к себе обманом, он забудет об этой вилле. Думаю, он давно рассказал ей всё, что знал про историю своей страны. — Мне пришлось ударить по руке, явно искавшей в складках плаща кинжал. — И ещё: я оберегаю императора, но не весь Рим. Вряд ли Веспасиану так уж необходимо знать, что за шум случился ночью возле одной из патрицианских вилл. Зато и он, и его наследник весьма огорчатся... — Ага, замер, наконец! Значит, услышал. — Огорчатся, если не смогут поутру досчитаться командира своей личной стражи. О, они непременно найдут нового, незаменимых не бывает. Только ведь станут расспрашивать, проверять все закоулки. Кому это надо? — Я отпустил своего врага, по-прежнему не убирая обнажённого меча.              Младший сын императора закашлялся, тяжело дыша и ощупывая пальцами шею. Я понял что победил, только когда он натянул капюшон ещё глубже на лицо. И на всякий случай добавил:              — Сегодня же я оставлю у весталок новую копию своего завещания и разошлю несколько списков друзьям. После моей смерти, странной или самой обыкновенной, либо причинения какого угодно вреда моему… имуществу, одно из этих посланий непременно достигнет императора. Прощай, незнакомец.              Домициан слушал меня внимательно, глаза блестели из-под плаща. Он кивнул, развернулся и пошёл в сторону Города. Дождавшись, пока шаги затихнут вдали, я кинулся к Гидеону. Слава богам! Он был избит, но жив. А синяки заживут, заживут быстро и без следа. Если это только синяки. Я попытался оценить ущерб. Но луна скрылась под набежавшими тучами, а факелы наёмники Домициана унесли с собой. В кромешной темноте я только ощутил, как рука коснулась липкого. Мальчишка дёрнулся и замолк. В небе закаркали вороны. Порыв ветра бросил горсть пыли мне в лицо. Глаза заслезились. На мгновенье я снова увидел себя на голом холме, среди мертвой крепости Иотапаты. Мне нужно… я должен сосчитать трупы, иначе потеряю что-то важное. Но что, я никак не мог сообразить… трясущимися руками нащупал шею, пытаясь уловить биение пульса. И только услышав знакомый голос, пришёл в себя.              — Марк?              — Да, — я подхватил любовника на руки.              Куда — чтоб бешеные собаки загрызли эту лошадь! — куда она запропастилась?!              — Домой! Ко мне. — Я поднял его с земли. Горло сдавило так, что я мог лишь хрипеть, но Гидеон понял. Попытался что-то сказать мне, махнул рукой, и голова запрокинулась.              Уже ни о чем не думая, я перекинул его через спину лошади, вскочил в седло. Как я не убил его в эту ночь? Ума у меня хватило только на то, чтобы придерживать обмякшее тело на самых крутых ухабах. Я не был в семейном особняке целых четыре года, и даже не знал, откроют ли мне дверь.              — Господин! — Я отмахнулся от услужливых рук привратника. Ныла нога, которой я бил в ворота, пока ленивый раб возился с замком. Ноша оттягивала мне руки. Гидеон уже был без сознания.              — Управляющего! Врача! — Меня шатало. Я позабыл свой дом или атрий только сегодня казался мне таким бесконечным? Дионисий, хранитель дома, которого ещё мой отец назначил управляющим, догнал меня у лестницы, осторожно подхватил черноволосую голову и помог дотащить Гидеона до спальни. Только с третьего раза я понял, что за врачом послали и он уже в пути. Вокруг Гидеона засуетились слуги, стаскивая разодранную тунику и оттирая залитое кровью лицо.              — Хозяин, кровь...              Я вытер окровавленные руки о подол туники.              — Не моя. Его.              Дионисий кивнул и сунул мне в руки кубок. Я пролил первые капли на пол, прося у невидимого бога евреев здоровья для раненого, а заодно поблагодарил своих богов, что надоумили дядю не менять управляющего после смерти отца. Допил вино и сел возле ложа, сжимая холодную руку. Показалось мне или нет, но Гидеон ответил на моё пожатие.              Врача Баграта, пленника из Парфии, я купил себе сам. Я тогда искал виночерпия и флейтистку для триклиния, а наткнулся на великана, проданного на галеры. Пригоршня монет успокоила уже вытаскивающего плеть корабельщика, так и не успевшего понять, сколько он потерял на этой сделке. Парфянин не солгал, крича на всю улицу, что он искусный лекарь и отблагодарит того, кто выкупит его от страшной смерти на вёслах. Работы в доме у него было мало, меня он лечил в основном от трещавшей после попойки головы. Но за первый же год он окупил мои расходы, пользуя всех в нашей округе — и господ, и рабов. Как раз из дома одного из страждущих соседей его сейчас и позвали.              Баграт хмыкнул, увидев залитую кровью постель, похлопал Гидеона по щекам и поднёс к носу омерзительно пахнувший флакон. Раненый вздохнул, закашлялся и открыл глаза.              — Гидеон, — я склонился к нему. Слабые пальцы комкали простыню, голова моталась по подушке.              — Здесь душно. Вели открыть окна и всем выйти. — Баграт перехватил мою руку: — Подожди в кабинете, господин, мне надо его осмотреть. — Я гневно вскинулся, лекарь ослабил хватку. — Прикажешь мне уйти, господин?              Я покачал головой, отошёл к распахнутому окну, жадно втянул ночной воздух. Дионисий выпроводил рабов и застыл рядом со мной. Рука Гидеона тонула в огромной ручище Баграта, пока великан считал его пульс. Повязки белели на смуглом теле. Он несколько раз простонал сквозь зубы и наконец громко вскрикнул. Я рванулся к нему, наткнулся на взгляд лекаря, не выдержал и сбежал в другую комнату. Время остановилось. Я отказался от ужина, а когда Дионисий попытался настаивать, чуть не запустил в его голову тарелкой. Я ходил по дому, мерил шагами нежилые покои, считал мраморные плиты пола. На молитвы у меня уже не хватало сил.              Баграт вернулся часа через два. Остановился у входа, а получив разрешение войти, уселся на скрипнувший под его весом стул и удовлетворённо вздохнул.              — У молодого господина сломано два ребра, трещина в ключице, на лбу порез. Остальное — всего лишь синяки. Недели три, и он сможет выходить из дома. Чем его били?              Я ответил. Баграт поглядывал на меня исподлобья, так что мне без всякой на то причины захотелось завопить ему прямо в лицо: «Это не я!» Сдержала меня только совесть, упорно нашёптывающая в уши: а может, и ты? Ведь ты сам привёз его в Рим.              — Я дал ему сонного питья, теперь он проспит до следующего утра. Я посижу с ним.              — Хорошо. Мне надо вернуться во дворец. Дионисий!              Задремавший в углу управляющий подскочил.              — Обращаться: господин Гидеон. Исполнять все желания, предварительно справившись у врача. Если захочет выйти, не выпускать. Два раза в день сообщать о его здоровье. Вернусь, когда цезарь отпустит. И, — я обернулся к обоим, — он… дорог мне.              …Во дворце я ворвался в покои к Бен-Матитьягу. Растолкал историка. И пока тот спросонья ещё хлопал глазами, потребовал объяснений — под угрозой медленной и мучительной смерти.              — Я тут ни при чём! — историк жался к стене, путаясь в ночной хламиде. — Поверь! Я говорил Гидеону, что Храм не спасти. А принцесса — что Домиция не поможет. Береника, не добившись ничего от цезаря, поставила на Тита; царевна верит: он выполнит своё обещание, главное, показать свою преданность. А этого не достигнешь, сблизившись с младшим сыном императора; любой глупец понимает — Домициан не ходит в любимцах отца. А вот мой юный друг посчитал, что не стоит пренебрегать ничьей помощью. Никем.              — Он о евреях и думать больше не желал! — Мне хотелось сжать эту тонкую шею и давить, пока глаза не вылезут из орбит. — Что ему ваш Храм? Гидеон… такой, как он, для вас не человек.              Флавий усмехнулся. Отвёл мою руку и уселся на ложе, поджимая замёрзшие ступни.              — Это ты ничего не понимаешь. Ты не понимаешь нас, Марк Фабий Максим, начальник императорской стражи. Можно выгнать еврея из Храма, но нельзя выгнать Храм из еврея. Мы все сейчас молимся об осаждённом городе и его защитниках. И неважно, какую одежду мы носим, что едим и с кем спим. Ты думаешь, что владеешь им. Он твой раб? Пленник? Игрушка? Но его сердце тебе не подвластно. Ты не знаешь, о чём он думает ночами.              Я перевёл дыхание. Не убивать же мне, в самом деле, вольноотпущенника Флавиев?              — Ночью, на ложе, в нём мой член! И да заберет меня Плутон, не под твоим Храмом извивается Гидеон, прося добавки.              — Благодарю за так красочно описанную сцену, что будет теперь сниться мне по ночам, но позволь, доблестный римлянин, ответить тебе, что твой член у него всего лишь в заднице — не в голове и не в сердце.              — Посмотрим! — Мне уже расхотелось спорить. — Я не могу запретить тебе встречаться с моим евреем, когда он выздоровеет. Я обещал императору, что Гидеон поможет тебе в твоей работе. Но запрещаю обсуждать с ним Храм, его будущее и будущее того комка пыли, который вы зовёте страной.              — Не спутал ли ты, благородный, меня со своим… любовником… извини — рабом? Я Иосиф Флавий из дома Флавиев, и я тебе не подчиняюсь.              Я почувствовал вдруг, что бесконечно устал, так, что пришлось усесться рядом с Иосифом на его постель.              — Зачем он тебе?              Иосиф замолчал. Он думал так долго, что я уже решил, будто он заснул, и хотел даже потрясти его за плечо.              — Он... Наверно, ты сам его до конца не знаешь. Но, когда он говорит с людьми, ему верят. Он чистый юноша. Здесь на него глядят как на символ стража Израиля, воина Иудеи. Ещё две-три недели, и Храм падёт, всё кончится, а мы должны будем строить новый. Я собрал с его помощью много денег, гораздо больше, чем собрал бы один.              — А твои соотечественники — даже тут, в Риме — дали б они тебе деньги, если бы знали?..              Опять долгое молчанье и тихий ответ:              — Не знаю. Не собираюсь проверять. И прошу тебя этого не делать. Ради него.                     ****       Я вернулся в свои покои во дворце, показавшиеся мне слишком тихими, ведь там больше не бегал и не смеялся юный еврейский пленник. До начала моей смены оставалось два часа, я провел их, расхаживая по комнате и злясь на Гидеона, на себя и на весь мир. Я рискнул опалой у императора и его сыновей ради мальчишки, для которого значу меньше кучи камней. Я уже почти год спал только с ним одним! Мне вспомнились удивление в глазах Тита, насмешки Домиции, мои отказы старым знакомым. Я изменился — ради раба. Он стал для меня всем. Неужели я для него менее важен, чем проклявшие его сородичи? Кто же я для него? А если — никто?..              На следующий день по окончании службы я выслушал доклад — мой еврей проснулся, поел и снова заснул — и не поспешил домой. Найдя глазами Домицию, весело щебетавшую среди придворных красавиц, я присоединился к их кружку, выбрал среди её подружек вдовушку с самыми беспутными глазами и достаточно быстро уговорил её разрешить мне осмотреть новую роспись её спальни. Сопровождая носилки, я пожимал тонкие пальчики, дивясь про себя, что не утратил навыков после такого перерыва. Мы начали целоваться ещё в прихожей. Она впилась мне в губы, я мял пышные груди и вдруг понял: не хочу. Ни её, ни короткой случки в её раздушенной спальне. Никого не хочу — кроме избитого мальчишки на моём ложе. Я вырвался из жадных объятий, налгал с три короба о моём уважении к её семье и трусливо сбежал.              Недели две я боролся с собой. После службы шлялся по дворцу, заигрывая то с женщинами, то с мужчинами. Поймал себя даже на том, что восхищаюсь вслух костлявыми коленками Домициана. Но ничего не вышло. Я хвалил серые, голубые, синие, чёрные глаза, а видел перед собой те, карие, цвета ореха, под тонкими бровями вразлёт. Дважды в день мне сообщали, что молодой господин выздоравливает. Я кивал головой, борясь с искушением оседлать лошадь и проверить самому. Давил это желание, отыскивал очередную жертву и повторял всё сначала.              А к середине жаркого месяца августа запылённый посланник сообщил, что осажденный Иерусалим пал и Храм горит.              В золотых стенах зала приёмов, среди толпы воинов и сенаторов, Веспасиан поднял чашу за скорое возвращение сына. Победителю Иудеи аплодировали стоя, Рим праздновал победу над маленькой провинцией, что столько лет сопротивлялась огромной империи. Слушая слова императора, приказавшего отчеканить монету с побеждённой, оплакивающей своих сыновей Иудеей, я отыскал глазами Иосифа. Он стоял, окаменев, рука прижата ко рту. Береника, чуть в стороне сидевшая за игровой доской, схватилась за ворот вышитой туники, дёрнула, разорвав тонкую ткань. Затравленно оглянулась на рукоплещущую толпу и резким движением смахнула с доски фигурки легионеров. Ни на кого не глядя, она пронеслась мимо меня и выбежала из зала. Даже запах её духов показался мне горьким.              В тот же вечер, пользуясь хорошим настроением императора, я уговорил Веспасиана наконец разрешить мне переселиться к себе. Приказав рабам собирать вещи, я оседлал коня. Домой я добирался долго — никак не мог решить, с чего начну свой рассказ. А главное, что же будет потом. Я знал только одно: рассказать Гидеону я должен сам. А там… мне не хотелось загадывать. В Кесарии он просил не считать себя больше евреем, и какое-то время я верил ему. Чем дальше, тем меньше — здесь, в Риме, он снова стал им. Зачем-то ему это было надо.              Гидеона я нашел в спальне, он читал, опираясь спиной на подушки. Вся постель была завалена свитками, рядом на столике лежали восковая доска и стилос. Я тихо порадовался, что обычно пустующая библиотека наконец-то пригодилась. Он поднял на меня сияющие глаза, попытался приподняться, поморщился и снова упал на подушки.              — Больно? — я осторожно провёл рукой по повязке на груди. Гидеон кивнул, снова поморщился и потянулся ко мне губами.              — Подожди, — я смахнул часть свитков, расчищая себе место, присел на ложе. — Прости, что меня не было так долго. Я…              Его улыбка, казалось, осветила всю комнату.              — О чем ты? Дионисий предупредил, что тебя удерживает у себя император, но ты справляешься обо мне каждый день и молишь своих богов о моём выздоровлении. Я благодарен тебе за спасение. Напрасно ты так расстраивался, что не успеваешь мне писать…              Я ошеломлённо кивнул головой, обещая себе наградить Дионисия — или выпороть за ложь. А скорей, и то, и другое.              Он потянулся ко мне, и я поспешил поцеловать его — снова, и снова, пока у него не перехватило дыхание и он не запросил пощады. Мне хотелось привычно устроить голову у него на груди, но я боялся повредить ему рёбра. Так и сидел, просто держа его за руку, слушая рассказы о том, как за ним ухаживал Баграт и баловал Дионисий. Как я хотел подтянуть к себе податливое тело, уложить на бок, чтобы не причинять боль, сбросить с него одежду… Получить удовольствие и подарить ему наслаждение. А рассказ подождёт до утра. Завтра, потом, когда-нибудь — только не сейчас. Сколько раз в своей жизни я оставлял неприятные разговоры на утро! Но теперь почему-то не мог. Это… было бы, наверно, неправильным.              — Гидеон! — Боги, у меня дрогнул голос. Я откашлялся.              — Ммм. Что? — Он всё-таки потянул меня к себе, и пришлось почти силой размыкать ему руки.              — Подожди!.. Прибыли известия из Иудеи. Ваша столица пала.              Теперь он уже отстранился сам. Выпрямился на ложе. Зажмурился.              — Храм?              — Прости…              — Храм, Марк?              Я с неохотой покачал головой.              — Гонец сообщил, что... он горит. Сгорел.              Его лицо исказилось. Тело закаменело. Глаза уставились в одну точку, блеснули тем, далёким пожаром. Покачиваясь, он поднялся с ложа и пошёл к двери.              — Гидеон! — Мне пришлось несколько раз его окликнуть.              — Прости, я хочу... мне надо побыть одному. — Если бы только он на этом остановился! Но уже у двери Гидеон развернулся ко мне и добавил: — Если позволишь, господин.              От ярости у меня покраснело перед глазами. Кулаки сжались сами собой.              — Чем я обязан… такому ко мне отношению? — я постарался понизить голос до едва слышного шелеста. Ещё Тит учил меня: хочешь, чтобы тебя услышали, не кричи. — Угодно ли тебе заметить, что я был здесь, рядом с тобой, когда погибало святилище твоих бывших соотечественников. Помнится мне, ты сам просил не причислять тебя к... к ним. Для них ты мёртв, если я правильно понял твои объяснения. В чем же моя вина?              — Вина? — Казалось, по комнате пронёсся ураган. Гидеон одним движеньем очутился рядом и толкнул меня так, что я упал на постель. Как это я ещё умудрился не ответить ударом на удар? — Если бы не вы!..              — Если бы не мы, ты прятался бы от отца по углам, тайком разглядывая крепкие члены и мечтая о несбыточном. Если бы не я, ты бы уже в цепях трудился рабом на полях. Конечно, останься ты в живых.              — А сейчас?! Сейчас я не раб?! — Гидеону точно не помешало бы поучиться у наследника. Прибежавший на крик Дионисий заглянул в комнату, ойкнул и прикрыл дверь плотнее.              — Разве я отношусь к тебе как к рабу? Разве слуги не исполняют любое твоё желание, готовые перевернуть дом и Город ради тебя? Разве об удобстве раба думают день и ночь? Разве рабу дозволяется кричать на господина, не заткнув ему кулаком глотку? Разве в раба?..              Гидеон вскинул голову, и я заткнулся. Нет, я не дам ему такого орудия против себя. Никогда никому не давал. Я перехватил его руку и всё-таки дёрнул его на себя — так и сидел, ощущая, как бешено колотится у него сердце. Если бы можно было просто сидеть и молчать! Но мы слишком долго тянули с этим разговором.              — Я не могу освободить тебя… пока. Если останемся вместе, то… не могу. У нас… в Риме ты можешь быть с любым, но… постоянный любовник, да ещё еврей... Этого не поймут.              — А Тит?              — Ну, это было недолго. И Тит же всё же не еврей, как тебе хорошо известно. И... есть и другое. Понимаешь, только так я могу защитить тебя. Моя добыча, мой раб… никто не посмеет… Если ты будешь осторожней…              — Я… — Плечи Гидеона расслабились, он перестал вырываться. — Я тоже должен сказать тебе. Я не сумел. Хотел, но не сумел не думать о стране, о наших людях. Я пытался. Злился на отца, на мать, но понял: они не вся Иудея. Я там родился, вырос... Иосиф, он говорил мне, что мы проиграем, что Храм падет… просил не лезть к Домиции. Но мне казалось, если я постараюсь, может быть, у меня получится. Я должен был попытаться!              — Хочешь, — я покрепче прижал его к себе, — я попрошу Иосифа приехать утром? Поговорить.              Я скорей ощутил, чем увидел, как он кивнул головой.              На рассвете я послал носилки за Бен-Матитьягу. Историк явился, потирая покрасневшие глаза, и я понял, что не мы одни провели бессонную ночь. Не знаю, о чём они говорили наедине. После его ухода Гидеон спокойно извинился за свою вспышку, но всё-таки попросил оставить его одного.              — Пойми, Марк, — он помотал головой, подбирая слова, — мне надо оплакать Храм. И подумать, что дальше. Иосиф говорит: не всё кончено, мы еще сможем помочь… Мы должны собрать деньги на выкуп пленных, на новый Храм. Может быть, Береника уговорит Тита позволить отстроить его заново.              — Оставайся здесь. Не тревожь ребра.              Гидеон благодарно кивнул и растянулся на ложе.              Я догнал Иосифа во дворе. Узнав, что историк встречается с утра с Береникой, я предложил ему разделить со мной носилки. Мне тоже пора было на службу. Он долго копошился, устраиваясь поудобней, а когда я поблагодарил его за помощь, только отмахнулся. Моей же радости не было предела — Флавий всё-таки уговорил Гидеона заниматься безопасными делами. Тут, в Риме. Пусть убеждает своих сородичей раскошелиться. Если понадобится, я и сам готов заплатить, лишь бы только он оставался в моём доме, подальше от Золотого дворца, а главное — со мной.              По дороге историк поделился со мной новостями: в синагогах назначен день траура и поста, женщины в еврейском квартале обрезают волосы, Береника заперлась в своих покоях. Никого не принимает, но из дворца уезжать не собирается, ждёт Тита. Я хмыкнул, но спорить не стал.              — А Гидеон, — Иосиф подсунул под бок вторую подушку, — ему трудно сейчас. Ты у себя дома, у него же дома нет.              — А что это там белеет? — вспылил я, ткнув в сторону своего особняка.              — Это твой дом. Не его. Может быть, если б не война… Думаю, римлянин, что и тебе захотелось бы оплакать мёртвых, если бы волки выли на Капитолии.              Я содрогнулся.              — Видишь, Марк Фабий, все вы слишком самонадеянны. Вам кажется, стоит приказать, и человек не только сделает — почувствует то, что вам захотелось. Впрочем, об этом мы уже говорили. Вы понимаете свою боль, но не чужую. Да и остальные чувства тоже.              Я передёрнул плечами. Кого иного, а меня не стоило в этом обвинять. Флавий с каким-то странным интересом посмотрел на меня, усмехнулся чему-то и продолжил:              — А Гидеон… я убедил его, что не всё закончилось, сейчас надо думать о живых. Мы должны выжить, если не страна, то люди. Люди могут построить всё заново. Он согласился помочь мне. Только, Марк…              — Да?              — Не обещай ему, чего не сможешь выполнить сам. Не торопи его, дай оплакать потери. И ещё… — Иосиф тяжёло вздохнул и посмотрел мне прямо в глаза, — не надейся, что он забудет, что был рождён евреем, даже если он отошёл от веры. Мы так не можем. Прими это, если не можешь поверить.              — И что же мне с этим делать?              — Не знаю, Марк, — выбираясь из носилок у входа во дворец, историк осторожно нащупывал плиты ногой, — не знаю. Наверное, перестать думать о том, что тебе с этим делать. Может, пора поразмыслить, что надо делать вам?                     ****       С последней навигацией в Рим вернулся Тит. Он привёз с собой тысячи пленных, мешки с золотом от заплативших выкуп иудейских аристократов, скованных главарей мятежа и утварь сожжённого Храма.              Длинную вереницу носилок поливало холодным дождем, пока мы пробирались по раскисшей от грязи дороге. Отцы города спешили поздравить победителя, остановившегося на Марсовом поле. Веспасиан отправился верхом, отмахнувшись от повозки, в которой спасались от потоков воды его жена и младший сын. «Счастье» охранять путь императора пало на меня. Уже через час я совершенно охрип, раздавая бесконечные приказы. Принцепс то двигался шагом, приветствуя толпу у обочины, то резко останавливал коня, спешиваясь, чтобы обнять, а то и переброситься двумя-тремя словами с каким-нибудь ветераном в заржавленном доспехе, то снова пускал лошадь в галоп, обдавая сопровождающих грязью из-под копыт. Так что времени на размышления об оставленном дома Гидеоне у меня не хватало, и я был только рад этому.              В последние дни я думал только о нём, постоянно. Едва с его рёбер сняли повязки, я вернулся в свою спальню. Мы оба сделали вид, будто забыли о днях, когда я топтался под её запертой дверью. Той же ночью Гидеон сам потянулся ко мне, и я осторожно, стараясь не повредить недавно зажившие рёбра, уложил его на бок и вошёл, длинными толчками доводя его до разрядки. Он тесно прижимался ко мне, рвано дыша, двигался тяжело, неловко, но ни разу не отстранился, а потом быстро заснул. Я же так и остался лежать с открытыми глазами. Просто не смог заставить себя отодвинуться, вытащить обмякший между его ягодиц член. Уже не первый раз я спрашивал себя: что будет со мной, если он исчезнет — из моего дома, с моего ложа, из моей жизни?              — Нет, — той ночью я дал себе ответ, — никому не отдам! Ни сынку императора, ни самому императору, ни даже их незримому богу. Он мой, моим и останется! А если кто-нибудь попытается снова... я сумею его защитить! Даже от него самого.              К храму Беллоны мы добрались уже под вечер. Стоя под намокшим балдахином, Веспасиан водрузил серебряный венец на склонённую голову сына. Потрепал по отросшим волосам, подмигнул и хлопнул по плечу, поздравляя победителя. Под рёв толпы и овации римской знати их руки взметнулись вверх. Император притянул сына поближе, закинул руку ему на плечо, так они и простояли всю церемонию подношений богине войны. Я заметил, что Тит всё щурился, высматривая кого-то в толпе. Веспасиан чуть сжал ему локоть и покачал головой.              Уже глубокой ночью Тит затащил меня к себе. Заедая оливками горькое вино из виноградников Сабины, я слушал его рассказ о последних днях осады, украдкой разглядывая друга. Тит осунулся, ещё больше загорел, тяжёлые складки залегли возле губ.              — Устал! — ответил он на мой не заданный вопрос. — Упрямцы! Храм можно было сохранить. Но они бились за каждый дом, каждый камень этого проклятого города. А теперь… она не приехала…              Я тяжёло вздохнул:              — Она привыкнет, примет. Сейчас, когда всё закончилось…              — Там ничего ещё не закончилось, Марк! — взмахнул Тит рукой, перебивая меня. — И не закончится очень долго. Они не отступят, пока мы не превратим их страну в пустыню. Те, кто смогли, бежали. Арбель, Масада, Иродион — наши войска увязли в осадах. Сепфорис открыл нам ворота. Ночью туда ворвались зелоты, сожгли всё, до чего только смогли дотянуться. Там воюют сейчас все, даже дети.              — Но ты вернулся?              Наследник залпом опустошил кубок, кивнул рабу наполнить следующий. Никогда ещё я не видел, чтоб этот поборник умеренности так много пил.              — Я понадобился отцу здесь. Ходят слухи об измене Муциана и Авла Цецины. Старик Нерва нашёптывает Домициану, что Сенату и народу полгода правления моего братца показались золотым веком, что я плохой политик и неудачливый полководец. Нет, моё место тут. Рядом с отцом. Недели через две пройдет наш общий триумф, я получу консульство. Мне подберут невесту, если не смогу упросить отца не торопиться.              — А Береника?              Тит покачал головой:              — Наверно, ей придётся смириться с этим. Даже Великий Гай не смог назвать Клеопатру августой. Но ты, Марк? Я слышал, отец доволен тобой. Говорит, что спит спокойно, пока ты охраняешь его спину. Правда, ходят слухи, брату ты кость в горле. Болтают, будто ты покусился на худосочные прелести Домиции? А что там с вашей стычкой возле её дома?              Я коротко рассказал о нападении на Гидеона.              — А, красавчик еврей всё ещё на твоём ложе! Я думал, он давно пасёт овец у тебя в имении. Впору брать у него уроки, как сохранить верность легкомысленного начальника имперской стражи, — Тит смеялся, но выражение его глаз меня вовсе не радовало.              — Моя верность с Флавиями, — я притворился, что потянулся к нему, — и если моему командиру и брату нужно мое тело, могу постараться затмить Беренику… своим усердием.              — Нет — хохотнул Тит и сжал мне кисть, удерживая мою руку. — Усердие — вещь хорошая, но твоё тело нужно мне в другом месте. Отправишься в Иудею, Марк, закончить то, что начали Флавии?              У меня перехватило горло. Только не это! Вытоптанная земля Иотапаты. Ветер шевелит волосы мёртвых. Назойливое жужжание мух. Запах гари. Ореховые глаза Гидеона.              — Я поеду туда, куда меня пошлёт император. Но, Тит, я не справлюсь, не смогу. Прости! Я не совладал с одним легионом. Здесь я на месте.              В глазах Тита мелькнуло подозрение. Я поёжился под его взглядом, но своего не отвёл. Если я соглашусь сейчас, то обреку себя на долгие годы войны в этой выжженной солнцем стране. Снова эти бесконечные переходы, снова война — с мужчинами, женщинами, стариками, даже с детьми. Со всеми, с каждым, кто готов сунуть римлянину меч между рёбер. Снова одинокие ночи в палатке. Потому что Гидеон со мной не поедет и не простит. А без него — зачем мне победы? Я так удивился этой почти преступной мысли, что в горле запершило.              — Может, лучше мне всё-таки в Британию? — Пришлось постараться, чтобы мой голос звучал нытьём мальчика, у которого старший брат отбирает игрушку.              Тит опустошил ещё один кубок, подозренье в его глазах потухло, и я перевёл дыхание.              — Ты прав. Тут ты на месте. И ты нужен нам. — Он усмехнулся: — Кстати, а не боишься заснуть рядом со своим евреем и пробудиться в гостях у Аида?              — Не больше чем ты с Береникой. Нет, право, Тит, ты не узнал бы Гидеона, если б увидел. Одет как римский щёголь, никаких хламид, обожает устриц. Не знай я, что он еврей, видел бы перед собой римлянина или, скорее, грека. Я вполне доверяю ему и думаю, ты тоже можешь доверять.              — Вот это редкость! — Ещё один кубок. Я перестал считать, какой по счету. — Надо подумать, как правильно использовать такую великолепную возможность… Хотел бы я, чтоб и моя принцесса проявляла такое же благоразумие. Ты понимаешь, Марк, как я страшусь потерять её. Увидеть в её глазах безразличие, презрение. И знаю: это случится. Рано или поздно, но... — его голос зазвучал глухо, глаза закатились. — Марк? Где тут постель? Что-то я не вижу…              Я подхватил его под руку и довёл до ложа. Снял сапоги, набросил покрывало, поставил рядом кувшин с водой. И повернулся к выходу.              — Марк!              Пришлось обернуться.              — И ведь подумай, мне кажется, именно в этом страхе — половина удовольствия. Ты был прав, когда учил меня: нет ничего докучливей верности. — Голова его откинулась на подушку, Тит ещё что-то бормотал, но вскоре я услышал сонное сопение.              Кликнув рабов прибраться, я вышел из палатки. Уже светало, и, не заходя к себе, я сразу поплёлся к шатру императора, заранее смирившись с похмельем во время обратной дороги. Проверяя посты, я задумался, что же имел в виду Тит под возможностью «использовать» моего пленника. В голову ничего не приходило. Наверное, болтал спьяна, решил я и успокоился. Потом вспомнил его последние слова и громко расхохотался. Тит Флавий Веспасиан! Похоже, дорогой друг, мы поменялись с тобой местами.              …С неделю мы пожили спокойно. Вставали затемно, умывались, брызгаясь друг в друга водой в купальне, наскоро завтракали. Вечером встречались за ужином. Я слушал восторженные рассказы Гидеона о собранных деньгах, о евреях Антиохи и Александрии, приславших изумруды и рубины на выкуп своих собратьев. О том, что Бен-Матитьягу вставил в свою книгу целую главу о царях Вавилона, возвративших евреев в Иудею и позволивших восстановить Храм. Иосиф собирался прочесть этот отрывок Веспасиану. Я улыбался вернувшемуся блеску в глазах Гидеона, а сам перебирал в уме дворцовые сплетни.              Говорили, что скуповатый принцепс приказал не жалеть расходы на триумф и что сразу после шествия будут казнены главы восстания. Что наследнику показалось недостаточным число привезённых им пленных для праздничного шествия и, чтобы удвоить число проходящих в триумфе, рабов-евреев собирали по всему Городу. Это сообщила мне Береника. Пряча лицо за веером, она поинтересовалась, может ли сие как-то затронуть Иосифа или моего раба. Я напомнил ей, что Флавий давно вольноотпущенник Веспасиана, а Гидеон живёт у меня дома и ему ничего не грозит. Она печально покачала головой, и на мгновенье у меня кольнуло сердце. Но я сказал себе, что вряд ли мой друг захочет нанести мне такое оскорбление. И что такое один еврей в огромной толпе проигравших соплеменников? Но теперь, отпуская Гидеона к Иосифу, я отправлял провожать его во дворец двух-трёх рабов нубийцев, и приказал Дионисию запирать в моё отсутствие внешние ворота. И всё же ночью мне удавалось задремать, только теснее прижав к себе Гидеона, а пробуждался я от кошмаров. Приходил в себя, прислушиваясь к тихому дыханию рядом. И не мог заснуть до утра, раздумывая, не написать ли Титу. А может, стоит обратиться с просьбой к самому императору? И всё откладывал на завтра. Не хотелось так явно выказывать свою тревогу или, что ещё хуже, напомнить им, что в моём доме тоже есть еврей.              Только через неделю я наконец успокоился, убедив себя, что у меня дома мальчишка в безопасности. А на следующий день проснулся от того, что Дионисий тряс меня за плечо. В атрии уже ждали трое солдат с императорским приказом — моего пленника забирали до конца триумфа.              Я спорил с ними до хрипоты, стараясь выговорить хотя бы отсрочку. Потянулся к мечу, не сознавая, что делаю, и остановился только, когда знакомая рука тронула меня за плечо. Гидеон, уже одетый в дорогу, стоял у меня за спиной. Я с трудом удержал ругательства — теперь я не мог отговориться даже его болезнью.              — Я… — На побелевшем лице, казалось, жили одни глаза — Я думал, что это может произойти. И рад, что пойду со своим народом.              Теперь я выругался уже вслух, проклиная и Рим, и Иудею разом, а вместе с ними и далёкий остров Британию, где так бы хотел сейчас оказаться.              — Гидеон!              Он поклонился так низко, что я щёлкнул зубами от изумления, глядя на его склонённую спину.              — Господин, это ненадолго. Я… Мне было хорошо здесь.              Его увели.              Целый день я метался по дворцу, стараясь пробиться к Веспасиану. Император встречался с послами, а вежливый секретарь сообщил, что меня смогут принять только после триумфа. Свалив все дела на помощника, я почти загнал лошадь, торопясь к Марсовому полю. Без доклада ворвался в командирскую палатку Тита и потребовал немедленно меня выслушать.              — Что стряслось? — Тит недовольным движеньем руки отпустил собравшихся трибунов. Я прекрасно расслышал гнев в его голосе, но и не подумал отступать.              — Твои люди забрали моего раба!              — И?..              — Почему?!              — Марк! — гнев из голоса пропал, но недовольство осталось. Тит сморщился, как будто съел очень кислый лимон, и, не повышая голоса, продолжил: — Ты вломился ко мне во время совещания. С таким видом, будто в Риме произошел переворот и сюда движется толпа мятежников, но даже и тогда я жду и требую от своих людей являться и докладывать по форме. Ты выглядишь так, словно дрался со сворой диких кошек, и от тебя разит конским потом. Твой наложник здесь! Под моей охраной и покровительством.              Я оправил на себе доспех.              — Так-то лучше. Ты говоришь о верности Флавиям, но врываешься к своему командиру с видом убийцы. И ты осмелился поднять на меня голос.              Я опустил голову. Говорить было не о чем.              — Возвращайся домой, Марк. Отоспись и как следует охраняй моего отца. Твой мальчик вернётся к тебе через неделю. Юпитер! Ты совсем объевреился. Надеюсь, во время триумфа ты будешь рад увидеть своего принцепса и меня рядом с ним. Для тебя предоставлено место на главной трибуне возле моей матери.              — Прости, — покаянно пробормотал я, — могу ли я хоть удостовериться, что с ним всё в порядке?              Тит приподнялся. Его голос упал ещё ниже, и даже Британия показалось мне слишком близкой, чтобы сбежать от его гнева.              — Возвращайся в Рим, Марк! О твоём поведении поговорим после триумфа.              По дороге в город, я хлестал коня плетью, пока несчастное животное не зашаталось. Спешившись, набросился на безвинный кустарник с мечом и остановился, лишь прорубив в нём проход, в котором спокойно мог спрятаться небольшой отряд. Только тогда я повалился ничком на землю, стараясь осознать глубину той пропасти, в которую заглянул. Обвинять мне было некого. Кроме себя.              Моё поведение более чем глупо. Я разозлил Тита, привлёк внимание к моему еврею. И ничего не добился. Еврейский мальчишка дал мне урок сдержанности. Он даже бровью не повёл, когда его уводили солдаты. Я сам всё разрушил. А самое плохое, что в глубине души я знал: Тит может потребовать Гидеона к себе. Ведь я помнил его сонное бормотание. Я должен был дать мальчику свободу — сразу, как только узнал про сбор иудейских рабов. Меня предупредили. Но мне было важно доказать Городу и миру, что у меня ему ничего не грозит, что я смогу защитить его от кого угодно. И в этом я проиграл. Оставалось стиснуть зубы и ждать конца триумфа. А потом… потом нужно будет подписать вольную. Даже если это означает, что он уйдет. Даже если я точно буду знать, что он не останется! А пока?.. Что ж, надеюсь, у наследника Веспасиана, Гидеону и впрямь нечего бояться.                     ****       В день триумфа заметно похолодало, с утра даже шёл снег. Под ногами хрустел ледок, когда я, почтительно поддерживая под локоть императрицу, помогал ей взобраться на трибуну. Флавия Домицилла куталась в меха, грея озябшие пальцы у переносной жаровни, и озабоченно расспрашивала меня о моём самочувствии.              — Ты побледнел, мальчик, и даже, как будто, похудел. Она щёлкнула пальцами и сунула мне в руку исходящий паром кубок. — Ячменный отвар. Лучшее средство против холода.              Вздохнув, я глотнул омерзительное пойло. Да будет мне это наказанием за мою бесконечную глупость! На этой неделе Дионисий дважды ездил на Марсово поле. В первый раз он привез мне короткую записку. Гидеон сообщал, что здоров, содержится рядом с небольшой группой домашних рабов, с ним хорошо обращаются и волноваться не следует. Во второй раз Дионисий не сумел застать моего еврея. По словам надсмотрщика, всю эту группу перевели поближе к Риму, но куда, он узнать не смог. Иосиф попытался осторожно расспросить Веспасиана, но император посоветовал ему не отвлекать его от дел, потом, недовольно нахмурившись, выговорил ещё и мне. Береника не выходила из своих комнат и никого не принимала. А императрица просто ничего не знала. Так что мне оставалось только ждать конца сегодняшнего представления.              Я поискал среди зрителей Флавия, но разглядеть в такой толпе историка было невозможно. Наверное, он сидел на дальней трибуне, где, по приказу императора, устроили знать еврейской общины. От них потребовали прийти в нарядной одежде. Риму было важно напомнить евреям, грекам и прочим народам: мы не воюем против провинций, не наказываем законопослушных граждан. Рим карает только мятежников, разжигающих вражду с империей. Они все пришли. Лишь на одной этой трибуне не глазели с жадным любопытством на заваленную цветами площадь, не обсуждали разряженных сенаторов, усаживающихся за нашей спиной. Не выкрикивали поздравлений сияющей императрице. Оттуда вообще не доносилось шума. Волки воют на Капитолии, вспомнил я. Но разве мы волки?              Мне показалось, прошли часы, пока пред нами тянулись колонны пленных. Лучшие мимы и актёры города прославляли победу принцепса и его сыновей. Императрица болтала без умолку, тыча пальцем вниз. Смеялась грубоватым шуткам и била меня по колену, когда я, по её мнению, слишком задумывался. Наверно, если бы пред нами сейчас шли парфяне, галлы, да кто угодно, я тоже разделял бы её восторг. Но где-то среди этих посеревших людей, в бурых от грязи одеждах, шёл мой… Я замер... не мог это выговорить — и всё же признался себе. Шёл мой возлюбленный. А я даже не сумел рассмотреть его среди всей толпы.              Наконец, под рёв букцин въехала на площадь императорская колесница. Отец и сын стояли в ней рука об руку. Гордо подняты нарумяненные лица. Два раба за спиной, нашёптывали им о смерти. Но никто в этот миг не вспоминал о ней. Народ приветствовал победителей. Они покорили Иудею, покончили с гражданской войной, вернули в Рим процветание. Сенаторы на императорской трибуне рукоплескали стоя, и мне пришлось подняться вместе с императрицей. Сын ростовщика, увенчанный лаврами, хитро улыбался, раскланиваясь перед толпой и вызывая ещё больше оваций. А когда колесница остановилась перед счастливой Флавией Домиццилой и две головы склонились перед матерью и женой, гром толпы заглушил все остальные звуки. Люди слегка успокоились, только когда вслед за колесницей верхом на белом коне выехал Домициан, окружённый ветеранами, покорителями взбунтовавшейся провинции. Отряд ветеранов распался и собрался заново — за спиной у императора и обоих его сыновей. Воины обнажили мечи и застыли в строю. Я не сразу понял, что происходит, но императрица ткнула меня кулаком в бок и указала пальцем. Кучка людей, облачённая в одежды еврейских воинов, со сломанными мечами, с луками без тетивы, вступила на площадь. Под свист и проклятия толпы они подошли к колеснице. Домициан отдал приказ, и они опустились на колени, склонившись перед императором и его сыновьями. Их предводитель сбросил шлем и пал ниц перед Веспасианом. Тот милостиво махнул рукой, произнёс что-то. Еврей встал на колени рядом со своими соплеменниками, поднял голову, бесконечно знакомым движением откинул волосы с лица — и я узнал Гидеона.              — Красивый мальчик! — залюбовалась императрица. — Кажется, я помню его… Разве это не твой раб, Марк? Эй, мальчик!              Гидеон посмотрел на неё, наши глаза встретились. Так мы и глядели друг на друга, потом я не выдержал и отвернулся. Я много прочитал в его взгляде! А ещё больше сказал себе сам, до боли сжимая кулаки. Он прав — я сам привёз его сюда. Он мне поверил, а я не смог защитить его от этого позора.              Веспасиан наконец кивнул, разрешая коленопреклонённым подняться. Колесница триумфаторов двинулась вперёд, сопровождаемая ветеранами. Иудеи, так и не подняв опущенных голов, последовали за ней. Возле еврейской трибуны представление повторилось. И ветер донёс до меня высокий голос Гидеона — он клялся в верности императору и Риму. Тишина на еврейских скамьях раскололась нарастающим приливом. Вся трибуна заволновалась. Я не мог разобрать слов, что неслись оттуда на арамейском. Но одно слово разгневанная толпа повторяла на латыни, снова и снова, я хорошо его расслышал. «Позор!» — вот что кричали евреи тем несчастным.              Я упросил императрицу освободить меня от чести провожать её в цирк, где должны были казнить мятежников, отговорившись непривычным для меня действием ячменного отвара. Взглянув на моё лицо, она погладила меня по щеке, заметив, что Веспасиан тоже нередко жалуется, что после этого питья ему необходимо посетить определённые места. Посоветовала воспользоваться гусиным пером, если станет совсем уж худо, напомнила, что меня ждут на вечернем приёме и, кряхтя, взгромоздилась на носилки, отбывая в сторону цирка.              Пробиваясь через толпу, я всё пытался сообразить, где сейчас искать Гидеона, когда столкнулся с бегущим навстречу Иосифом.              — Скорее, Марк! Там!..              Я глянул на его встрёпанные волосы, запятнанную кровью тунику и бросился за ним. У дальних ворот, возле выхода с еврейской трибуны, слышались шум борьбы, гневные крики и ещё какие-то звуки, от которых меня и впрямь затошнило. Кучка испуганных рабов, тех самых, в одежде еврейских воинов, теснилась у стены, в тщетной попытке защититься от горланившей толпы соплеменников. Их предводитель — высокий, толстый мужчина с окладистой бородой — выплёвывал проклятья гортанным, хриплым голосом. В людей, старавшихся хотя бы прикрыть лицо руками, летели грязь и камни. Они метались среди колонн, спотыкались, падали. Совсем юный мальчик, не успевший увернуться от удара, рухнул на колени прямо возле меня. Прижал руки к голове, сквозь пальцы проступила кровь. Он повалился мне под ноги, дёрнулся и затих.              — Стража! — последний раз я так орал ещё в Иудее. Иосиф кинулся вперёд, раскинув руки, закрывая испуганных рабов своим телом.              — Прочь! Хватит! — закричал он и повторил на арамейском.              Лицо Гидеона мелькнуло где-то совсем рядом. Он бросился к Иосифу и стал возле него. Я замешкался, выхватывая меч, и опоздал всего на мгновенье. Камень попал Гидеону в живот. Он согнулся, закашлялся, начал оседать. Я едва успел подхватить его на руки. Подоспевшая стража, окружив нас кольцом, оттеснила нападавших.              — Ты жив?! Жив? — Наверно, я распугал всех ворон на Форуме, пока не убедился, что с трудом распрямившийся Гидеон кивает мне в ответ. Вдвоём с Иосифом мы дотащили его до дома. У мальчишки подгибались ноги. Баграт, решительно отогнав меня, отправил его в спальню — проверять целость недавно заживших рёбер. Мои попытки прорваться к Гидеону, он пресёк коротким: «Позже!»              Оставалось ждать. Я налил Флавию вина и выпил сам. Обернулся к нему:              — Что они кричали?              Иосиф поморщился. Я повторил свой вопрос.              — А чего ты ожидал, Марк? Как думаешь, что они скажут? — Вечная привычка евреев отвечать вопросом на вопрос! — Кричали: предатели, позор. — Иосиф помолчал, опустил глаза. — Этот, с бородой… Марк, это его отец. Мне говорили, что он в городе, приехал хлопотать о братьях, собирался их выкупить. Этот кричал: содомит.              Я сглотнул.              — Они же... Они ни в чём не виноваты. Это рабы, их заставили.              Рывком опрокинув табурет, Иосиф отошёл к окну. Разглядывая облетевшие деревья, прошептал что-то на своём языке. Когда он обернулся, его глаза покраснели. Он силился ответить, но из горла вырвалось только хриплое рыдание.              — Господин, а ты сам? Вы оба… вы не ранены? — Я даже не заметил, как Баграт вышел из спальни. Отрицательно покачал головой. Врач бросил сомневающийся взгляд на красные пятна на одежде Иосифа и продолжил: — Молодой господин в порядке. Я дал ему сонное питье. Пусть поспит. Утром ему будет легче… Наверное.              …Одинокий бронзовый лампион освещал спальню. Гидеон спал, тени залегли у него под глазами. Я поправил на нём одеяло и вышел переодеться. Хочу я того или нет, но на приёме появиться обязан.              — Побудешь с ним? — Я боялся оставить Гидеона без присмотра даже на минуту.              — Да. Сейчас во дворце евреи явно не персона грата, — кивнул Иосиф. — Марк!.. Держи себя в руках, Марк! Никто не должен видеть! Не сегодня.              Поправив меч, я вышел во двор. Глотнул холодный воздух. Вскочил на коня, зло стегнул его плетью. Обиженно заржав, он галопом рванул с места. Я должен был задать моему другу и командиру только один вопрос.                     ****       — Зачем ты это сделал? — Меня пропустили в покои наследника на правах старого друга. Сбросив доспехи, Тит смывал в тазу краску с лица.              — Сделал — что? — Тит протянул руку, и я подал ему полотенце.              — Зачем тебе понадобился именно мой мальчишка?              — Но не мог же я подпустить к императору и себе кого-то, способного просто броситься на колесницу! Это испортило бы всю сцену. Ты сам рассказал мне про него, Марк, так что не злись. Я выполнил свое обещание: за твоим евреем присматривали. С ним хорошо обращались, и я ничего не заставлял его делать силой. Он сам согласился, и за хорошую плату.              Я молча уставился на него.              — Пятьсот пленных, Марк. Думаю, это неплохая цена. Пятьсот соотечественников, освобожденных из-за короткой прогулки по Форуму. Да ещё пятьдесят от тебя. Он прославится среди своих как герой-освободитель.              Тит одёрнул тунику, просунул руки в панцирь. Повернулся ко мне спиной:              — Завяжи!              Сколько раз мы оказывали друг другу эту услугу! Но никогда мои пальцы не стискивали кожаные шнурки, подрагивая от желания придушить сына императора.              — Боги! Тит, свои обозвали его предателем и забросали камнями! Триумф и так был прекрасен, зачем тебе понадобилась эта сцена?              — Домициан предложил, — Тит обернулся ко мне, на лице проступила лёгкая краска смущения. — Сожалею, Марк. Я недооценил твердолобость этого народа. Фанатики и мятежники. Твой — как его? — Гидеон, он жив? Дома?              Я кивнул.              — Поблагодари богов, Марк. Твой любовник дома. — Тит помрачнел. — Береника уехала вчера, — он кивнул, показав головой на письмо, скомканное на столе. — Вернулась в Иудею.              Наверное, следовало высказать сожаление, но гнев застилал мне рассудок. Я не удержался:              — Испугалась, что ты и её протащишь в цепях за твоей колесницей?              Шея у Тита побагровела.              — Думаю, тебе лучше уйти, Марк. Сейчас. Прежде чем мы скажем друг другу то, что не сможем простить.              Я выкинул руку в салюте и пошёл к выходу.              В спину мне полетело:              — Я предложил ей сесть на императорской трибуне, рядом с моей матерью. Это было бы важно для Рима и для семьи. Помни, Марк! Рим важней всего.              Я обернулся и смерил его взглядом:              — Я тоже так думал... Когда-то.                     ****       Никогда ещё в зале приёмов мне не было так душно. Я хватал ртом воздух, выхлебал подряд несколько кубков, но свежее не становилось. Император порадовался, что состояние моего здоровья позволило мне прийти. Флавия Домицилла предложила другой чудодейственный отвар. Тит молчал. Я высказал свои поздравления и отошёл в сторону, дожидаясь подходящей минуты для ухода. «Сегодня же освобожу его! — эта мысль прочно засела у меня в голове и никак не давала покоя. — Сегодня же! Пусть уезжает, если захочет. Никто и никогда больше не будет владеть им».              — Марк Фабий Максим скучает? — Я даже не заметил, как подошла Домиция. Разряженная в яркие шелка, она так и светилась радостью. — Неужели не нашлось прелестной римлянки скрасить твоё одиночество? — Искусно накрашенный рот раздвинулся в неприятной улыбке, обнажились мелкие зубки. — О, я забыла! Ты же у нас предпочитаешь евреев. Твой раб действительно пылок. У меня замирало сердце, когда он рассказывал мне про свою страну. И это заняло больше, гораздо больше той одной ночи, которую ты когда-то провёл со мною. Мой совет Домициану позволить всему Риму оценить твой выбор оказался счастливым. Как я рада, что эта задумка пришлась по вкусу и твоему другу — наследник охотно поддержал её! — Последние слова она пропела чуть ли не в губы: — Пожалуй, мой брат всё-таки сможет получить твоё место. Вряд ли тебе теперь можно доверять.              Глаза заволокло тёмной пеленой. Я оттолкнул её — так резко, что она упала. Сильные руки сжали мне локоть, выворачивали предплечье, силясь удержать. Я развернулся и, уже зная, кого увижу, со всего размаха ударил Домициана в челюсть, потом в живот, саданул кулаком в нос и бил снова и снова, не разбирая куда, пока он не завыл, съёжившись на полу и заливая кровью мраморные плиты.              Я очнулся. Успел отметить мгновенную тишину, застывшие лица — все они были обращены на меня. В следующее мгновенье поднялся многоголосый крик. Я тупо протянул Домициану руку в попытке помочь ему подняться, и тут на меня навалились мои же люди.              — Арестовать! — Не знаю, как выглядел я в эту минуту, Тит был белей своей тоги.              …Я метался по камере не один час. Что-то требовал, о чём-то просил. Зная, что бесполезно — в подземелье глохнут все звуки, но я не мог остановиться. Потом обессилено сполз по стене и застыл в отчаянье. Всё было кончено. Моя участь не вызывала сомнений, нападение на сына императора не прощают. Как ни странно, я даже не думал о себе, хотя ожидавшая меня смерть не могла быть легкой. Но Гидеон?.. и мои рабы? Какой опасности я подверг его! Их всех. Веспасиан мог приказать: весь дом — вместе со мной. Такое уже случалось, и не раз. А ведь я это знал. Знал — и не удержался. Я стукнул кулаком по сырой стене, разбивая в кровь костяшки пальцев, и застонал.              В темноте подземелья часы тянулись бесконечно, складываясь в тоскливые дни. Утром и вечером мне приносили пищу. Я размазывал недоваренный ячмень по тарелке, силясь проглотить хоть несколько ложек. Жадно пил воду, мерил шагами камеру, пока не валился в изнеможении на грязный матрас.              И всё время думал. Вспоминал отца и мать, проведших свои последние дни в таком же месте. Ненавидел себя — за глупость, легкомыслие, неумение вовремя остановиться и просчитать последствия. Не мог простить себе своих желаний, из-за которых чуть не погиб любимый человек. Пора признаться хотя бы самому себе — я полюбил, люблю этого еврейского мальчишку, которого так расчётливо старался когда-то соблазнить. От бессильной злости я даже пытался биться головой о стену, стукался затылком, представляя, как в мой дом врываются солдаты, до боли заламывают Гидеону руки за спину… От мысли, что он сидит сейчас в такой же клетке, хотелось выть. А Дионисий, Баграт… остальные?.. Винить я мог только себя.              Дней через десять ко мне впустили Флавия. Я вцепился руками в решётку, ожидая пока историк, брезгливо подтягивая тунику, усядется на заплесневелый табурет. Прежде чем я успел открыть рот, он сообщил:              — Твои люди в порядке!              — Гидеон?              — Дионисий привёл его ко мне. На всякий случай. Нам показалось, так безопасней.              Я почти в голос застонал от облегчения. Иосиф откашлялся и подвинул в мою сторону корзину с едой.              — Твой управляющий просил передать. Бедняга волнуется, что господин тут оголодает, — Иосиф всмотрелся в моё лицо и, пожевав губу, добавил: — Судя по всему, он прав.              — Не всё ли равно? Постараюсь не шататься, когда меня поведут на смерть.              Историк покачал головой:              — Нет, не всё равно! Пока человек жив, есть надежда. Мне говорили, ты был в Иотапате, Марк. У тех, кто сражался там, надежды уже нет. Я боялся, что ты покончишь с собой.              — Если я умру до... казни, принцепс может отыграться на моих домочадцах.              — Рад, что ты это понимаешь. Смерть погибших в Иотапате на моей совести. Я не сумел их убедить. Рад, что ты умней меня и думаешь о своих людях. Нужно ли тебе ещё что-нибудь?              — Да! Я хочу составить завещание. И дать Гидеону свободу... пока это ещё возможно. На тот случай, если принцепс не распорядится конфисковать моё имущество.              — У меня тут с собой, совершенно случайно… — рассмеялся Иосиф, доставая из кошеля на поясе чистый свиток и чернильницу, и я, впервые за эти дни, улыбнулся в ответ, — да, совершенно случайно, я принёс с собой всё, что надо.              Я продиктовал вольную и завещание. Расписался, приложил печать и с облегчением откинулся к стене. Если император решит пощадить моих людей и не заберет в казну мою собственность, то, по крайней мере, Гидеону не грозит смерть от голода. Ничем другим я больше не мог ему помочь.              — Говорят, — историк задумчиво помахивал в воздухе папирусом, — что твоя судьба решится через день-два. — Хочешь передать через меня что-нибудь?              — Да. Иосиф, скажи ему… скажи: я прошу прощения. За всё.              Иосиф вздохнул:              — Передам. И, Марк, я постараюсь оставить Гидеона у себя… если он сам захочет. И помочь.              Я протянул ему руку:              — Спасибо тебе, Иосиф Бен-Матитьягу из дома Флавиев. Ты… позволь мне считать тебя другом!              Он пожал мне руку и заторопился к выходу.              — Иосиф! — закричал я вслед. — Он спрашивал про меня?              Но тот меня уже не слышал.              Наверно, мне следовало съесть всё, что прислал Дионисий. Хотя бы, чтоб не опозориться перед казнью. Но я не смог себя заставить. Слишком многое надо было обдумать. Со многим попрощаться. И я прощался — со старым домом в Сабине, с холодными озёрами; с родными, которых так мало ценил при жизни. С другом детства, которого ценил слишком сильно. С домочадцами, не забывшими меня даже сейчас. С захолустными термами, где впервые увидел Гидеона. Я называл его мальчишкой. Не замечал его смелости и силы духа, которых хватило бы и на двоих таких, как я, ветреных обормота. Уцелеет ли он теперь? И как будет вспоминать меня, если выживет? Простит ли когда-нибудь? Поймёт, сколько раз я ошибся? Да что там, я во всём виноват! Но никогда не пожалею о времени, что провёл вместе с ним. Идя на казнь, я буду молить богов, чтоб и ему вспоминалось обо мне не только плохое. Да даст тебе Юпитер силы, любовь моя.              …Выслушивая приговор, я чувствовал, что ноги подкашиваются, а в голове шумит от голода. Стоя перед начальником тюрьмы, я только старался держаться прямее, но так плохо соображал, что ему пришлось дважды повторить последние слова. Только тогда до меня дошло. Не казнь. «Лишить на пять лет огня и крова». Ссылка. Без конфискации! Понимаю ли я, что должен оставить Город до завтрашнего рассвета? А Рим — через декаду. «Да, понимаю». На самом деле, я мало что понимал.              Отряд — из моего бывшего помощника, теперь уже заместителя молодого Корбулона, и троих солдат — проводил меня до самого дома. Как видно, хотели удостовериться, что уеду в положенное время. У входа мне протянули письмо. «Здоровья тебе, Марк Фабий! — писал Тит. — Я убедил отца, что ты был пьян, когда решил исправить внешний вид моего брата. Свел всё к любовному раздору из-за Домиции. Попросил твою жизнь в обмен на мою свободу. Я женюсь, Марк, и, если невеста мне не понравится, это прибавится к твоему долгу. У тебя пять лет свободы. А потом я жду тебя. Жду — повзрослевшим и одумавшимся. Ты всё ещё мне нужен».              Дионисий, утирая слезы, помогал мне собраться. Я решил не посылать за Гидеоном к Иосифу. Что мне ему сказать сейчас, что предложить? Я велел переводить на его имя ежемесячную сумму и предоставить в его распоряжение дом и поместье, если он захочет там поселиться. Распорядился о том, как и куда переводить деньги мне самому. Ещё не стемнело, когда я забросил на лошадь дорожные сумки и вывел её за ворота, в последний раз оглянувшись на свой дом. Увижу ли я его когда-нибудь? Второй раз я покидал дом не по своей воле. И снова я уезжаю один.              Похлопав коня по холке, я подобрал поводья, подтянулся...              — Римский аристократ надолго уезжает из дома и не берёт с собой даже раба!              Я обернулся и несколько минут молча хлопал глазами, смотря, как улыбающийся Гидеон, уже одетый в дорожный плащ, безуспешно пытается успокоить нервную белую кобылку, нагруженную так же тяжело, как и моя.              — Ты свободен! Я отпустил тебя, — наверное, это была не самая умная фраза. Но единственное, что я смог из себя выдавить.              — Да! Я сохраню вольную у себя на груди, на случай, если ты вдруг решишь передумать. Впрочем, в дорогу можно взять не только раба, но и друга. Марк, я жду тебя здесь битых четыре часа. Замёрз насмерть. Я… днями бродил возле твоей тюрьмы. И всё, о чем ты хочешь сейчас порассуждать, это мой статус?              Я сгрёб его в охапку, прижимая к себе, отогревая замёрзшие руки. Гидеон приник ко мне, всхлипнул и быстро зашептал — время позднее, скоро закроют ворота, а он не позволит мне уехать одному, без себя, даже если ему придется стреножить мою лошадь. Боюсь, я насмешил всех припозднившихся прохожих, целуясь на улице с собственным вольноотпущенником. Мне было всё равно. Пусть все видят! Но я должен был это сказать:              — Я… не могу позволить тебе уехать со мной. Это опасно. Я теперь изгнанник. Я даже не знаю, где буду спать сегодня.              — Ты теперь не можешь позволять или не позволять мне, Марк. Я свободен и сам выбираю свой путь, — он смотрел мне прямо в глаза. — Я должен уехать, Марк. Мне надо разобраться в себе, понять, как жить дальше. Не хотелось бы делать это одному. Вместе легче.              — Я вряд ли сумею защитить тебя... — я опустил голову, не в силах смотреть в его лицо. Озябшая ладонь коснулась моей щеки:              — Мы будем защищать друг друга. Если ты мне позволишь.              — Но!.. Я виноват…              — Мы оба виноваты. У каждого поступка — своя цена. И эту цену свободный человек должен быть готов заплатить, не переваливая свой долг на другого. И никого не обвиняя. Я то, что я есть, Марк, и я не стану прятаться от мира. Найду людей, которые примут меня — нас — такими, какие мы есть. Евреи, римлянине, греки — всё равно.              — Я не знаю, что будет завтра.              — И я не знаю, Марк. Останемся ли мы вместе и куда приведет наш путь? Но сейчас я хочу быть с тобой. А ты?              Я молча помог ему усесться в седло. Вскочил на лошадь сам. Не оглядываясь назад, мы пересекли площадь, сопровождаемые только цокотом копыт по булыжникам... Уже стемнело, когда мы выехали за ворота и с трудом разыскали дорогу к ближайшей таверне. Я слышал, как Гидеон понукает лошадь за моей спиной.              — Марк?              — Что?              — Вечером я расскажу тебе всё. Почему согласился участвовать в триумфе, как ждал тебя… Как боялся, что больше тебя не увижу.              — Хорошо.              — Но только после того, как пару раз обучу тебя, что нельзя бить императорских сыновей. Сверху обучу!              — Я согласен.              — И ещё, Марк!              — Да?              — Я люблю тебя.              Я улыбнулся. Ближе к утру, когда закончится моё обучение, я сам переверну его на спину. Сожму в объятиях и медленно, не торопясь, вновь завоюю послушное тело. Заставлю хныкать, тереться о простыни, умолять меня поторопиться, загляну ему в глаза… И вот тогда-то я и шепну ему на ухо, что тоже его люблю. Гидеон просто ещё не знает: у вольноотпущенника есть обязанности перед бывшим господином. Как и у прежнего владельца — перед своим отпущенником. Эта связь навсегда.              Я придержал лошадь. Дождался Гидеона, нащупал его руку в темноте, наши пальцы сплелись. И дальше мы поехали бок об бок.                     _________________________________________________       1. «И Господь сказал Моисею: Вот закон, который заповедал Господь сынам Израиля: возьмите себе красную корову, у которой нет изъяна, и пусть ее зарежут и сожгут, и пеплом ее, растворенным в воде, пусть будет очищен всякий прикоснувшийся к трупу какого-нибудь человека или к чему-то нечистому. А кто, не очистившись, войдет в Храм, та душа истребится из среды Израиля...» (Числа, гл. 19). Наличие красной коровы необходимо для функционирования Храма, в который нельзя входить неочищенным, и не было другого способа очиститься, кроме как окунанием в микву и кроплением водой, в которой растворён пепел красной коровы.       2. Инсула (insula) — многоквартирный дом в Древнем Риме.       3. Дочь знаменитого военачальника Гнея Домиция Корбулона, консула 39 г. н.э., о котором писали Тацит и Кассий Дион. Корбулон успешней всего воевал в Армении во времена Римско-парфянской войны 58-63 гг. н.э.; в 67 г. н.э. император Нерон вызвал Корбулона в Грецию и вынудил его покончить с собой. В 70 г. н.э. Домиция Лонгина стала женой Домициана.       4. Братья Тиберий и Гай Гракхи (II в. до н.э.) в разное время занимали должность народных трибунов, пытались провести земельную реформу в пользу свободных крестьян, и оба были убиты. Считались защитниками интересов народа и противниками аристократии; имя их стало нарицательным.       5. Один из самых авторитетных зодчих эпохи Возрождения — Андрео Палладио в своем знаменитом трактате об архитектуре, опирающемся на традиции античности, описывал римские камины: «Древние имели обыкновение нагревать свои комнаты следующим образом. Строились на середине камины с колоннами, поддерживающими архитравы, над которыми высилась пирамида, куда уходил дым». В Древнем Риме поначалу такой «камин» представлял собой разновидность открытой печи — самостоятельную конструкцию с балками, поддерживающими трубу, но не связанными со стенами дома. Намного позднее камин переместился к одной из стен, и лишь следующим шагом в его развитии, уже в средневековой Европе, стало слияние топки и дымохода со стеной. Caminus (латинск.) — открытый очаг.       6. Кассий Херея — трибун преторианской гвардии, глава заговора и убийца императора Калигулы во время Палатинских игр в 41 г. н.э.       7. Гений — в римской мифологии первоначально божество — прародитель рода, затем бог мужской силы, олицетворение внутренних сил и способностей мужчины. Считалось, что Гения имели не только люди, но и города, отдельные местности. Посвятительные надписи таким Гениям многочисленны по всей империи. Предполагалось, что Гении появляются в виде змей, но изображались они в виде юношей с рогом изобилия, чашей и пр. В эпоху империи особое значение приобрёл культ Гения Рима и императора. Императорский был введён Августом. Клятва Гением императора считалась самой священной, и нарушение её приравнивалось к оскорблению величества.       8. Плутон — римский бог подземного царства мёртвых, аналог греческого Аида (Гадеса).       9. Букцина (лат. buccina, bucina, от bucca — надутая щека) — др.-римский духовой инструмент: сильно изогнутый металлический рог с небольшим раструбом. Первоначально пастуший инструмент, позднее входил в состав военного оркестра Др. Рима. По мнению некоторых исследователей (X. Риман, К. Закс), явился предком тромбона.       10. Тит Флавий Петрон — отец Веспасиана, «...он был в Азии сборщиком сороковой доли, и позднее там еще можно было видеть статуи, поставленные городами в его честь, с надписью: «Справедливому сборщику». Затем он был ростовщиком в земле гельветов; там он и умер, оставив жену Веспасию Поллу с двумя сыновьями, из которых старший, Сабин, стал потом городским префектом, а младший, Веспасиан, — императором. (Гай Светоний Транквилл. Жизнь двеннадцати цезарей. Божественный Веспасиан.)