На семи холмах

      24 швата 3829 года от Сотворенья Мира       (2 февраля 70 г. н.э.)              Гидеон              Марк вернулся в палатку незадолго до заката, швырнул в угол плащ и уселся прямо на ложе, устало стягивая грязный сапог. Пнул бросившегося на помощь раба и застыл, щурясь на тусклый светильник. Значит, дела совсем плохи. За полтора месяца в плену таким я видел его впервые. Помню, в первые дни я очень удивлялся его дружелюбному отношению к прислуге. До знакомства с ним мне казалось, что римляне рабов и за людей не считают. Не знаю, как вели себя остальные граждане великой империи, но мой римлянин относился к рабам не хуже моего отца. Да и они боялись его не больше, чем слуги в нашем доме тряслись перед моей матерью. Странно, насколько меняется представление о человеке, если ешь с ним за одним столом и спишь, ощущая рядом с собой его дыхание. Может, если бы мы и захватчики лучше знали друг друга?.. Да что там… мечты…              Я помог ему стащить второй сапог, решив: лучше вспышка гнева, чем эта тишина и руки, беспомощно сжимающие голенище. Кивнул рабу — принести вина, сунул в упавшие плетьми руки кубок и почти насильно заставил его сделать несколько глотков. Лицо Марка порозовело. Он тяжело вздохнул и провел рукой по моему лицу:              — У тебя щека колючая. — Слава Богу, заговорил наконец. Я заставил его глотнуть ещё вина и уселся рядом.              — Я не брился в последние дни. Времени не хватало…. Марк, очнись! Не смей молчать.              — Я… я не успел… Прости!              Зачем явился этот Публий Спуринна? Что случилось? Мне пришлось дожидаться в палатке, и моё терпение было на исходе. Я встряхнул Марка несколько раз. Может, древние стоики и умели бесконечно долго дожидаться решения своей судьбы, ну, на то они и были терпеливыми философами, притом греками. Мы, евреи, на такие добродетели не способны. Я представил себе свою дальнейшую судьбу и встряхнул его снова. Помогло.              — Тавр Целий умер.              Я чуть не вскрикнул. Не могу сказать, что смерть пытавшегося убить меня трибуна слишком огорчительна, но… Вот это «но» меня крайне обеспокоило.              — Перед смертью он обвинил меня в своём убийстве. — Этого еще не доставало! Мне что, пытать его, чтоб заговорил побыстрей?              — С кинжалом в горле? — Я наслушался россказней про ранение трибуна, пока слуги Марка утаскивали меня подальше от провожающих меня злобными взглядами легионеров.              Марк тяжело вздохнул:              — Ему задавали вопросы, он делал знаки, кивал головой. Это ещё не всё, Гидеон. Выжившие в стычке солдаты подтвердили, что я поднял руку, подавая, по их словам, сигнал об опасности. А во время схватки… Все думают: я давно искал случая избавиться от неугодного трибуна. И вот нашел. Я… я арестован, Гидеон. Мы оба арестованы.              — И что дальше?              — Не знаю. — Большего я от него не добился. Марк завалился на постель, даже не сменив грязной одежды, и закрыл глаза.              Я намочил полотенце в тазу с чистой водой, осторожно протёр ему лицо и шею, стянул с него тунику, улёгся рядом, устроив голову на плече. Прижался к нему поближе и обнял, пытаясь согреть. Он долго лежал не шевелясь. Потом сжал меня до боли, оставляя синяки на плечах, и зашептал — быстро, глотая слова. Я сумел разобрать не больше половины, но и того, что уловил, мне хватило.              Публий Спуринна не терял времени зря. За вечер он успел переговорить с половиной легиона, а не только с умирающим трибуном. И услышанное ему весьма не понравилось. Мы-то думали — на нас в лагере не особо косятся. Как бы не так! Спуринне рассказали всё, что накопилось у солдат на своего легата, правду и ложь вперемешку. Трибуну из ставки Тита поведали, что меня отделили от прочих пленных вовсе не случайно, о мнимой болезни Марка и нашем походе к источнику; о том, что легат Двенадцатого во время военной компании всё больше времени проводит с подозрительным евреем, то есть со мной. Тут Марк выбранился так, что я даже обрадовался не слишком твёрдому знанию латинских ругательств. Я уловил отдельные слова, но не понял общего смысла.              Ещё Спуринне донесли, будто я соблазнил командира, убедил его не захватывать города, а договариваться с моими сородичам, тем самым помогая мятежникам разбегаться из покорённых поселений. Хуже того, Марк сам освободил пятьдесят бунтовщиков под глупым предлогом, что они больше не поднимут меча против Рима. Доложили и о ссорах в совете, предупреждениях Тавра, о гибели под Иродионом двоих легионеров и одного центуриона. Многие добавляли: потерь могло быть гораздо больше, если бы не несчастный погибший трибун, заставивший обезумевшего легата поставить засаду.                     — Понимаешь, — руки Марка подрагивали у меня на плечах, — я в легионе человек новый. А прошлый легат… он плохо кончил. Растерялся в бою, солдаты бежали, многие тогда погибли, включая самого легата. Легион с позором был отправлен в тыл. Почти всю войну они простояли без дела, а значит, без наград и трофеев. Их чуть не расформировали. Если в том, что произошло, виноват не я, значит, виновны они сами. Второго позора легиона не допустят. Командиров понизят в должности, солдат разошлют по другим отрядам. Легион перестанет существовать. А может, и того хуже... В войсках давно не проводили децимаций, но они не отменены. Тит командует недавно и старается превзойти отца в строгости. А Публий Спуринна помнит Тавра, видел его в бою. Он считает его честным служакой. Может, не слишком умным, но честным. Он ему поверил. И даже если бы не поверил, даже если всё сказанное — ложь, это просто означает, что я не справился с командованием. Иначе, как объяснить такую ненависть, когда солдаты пытаются дружно оболгать своего легата?              Марк прижался ко мне ближе, и я почувствовал, как судорожно он сглотнул.              — Он будет судить нас… тебя? Когда? Завтра? — Мне не хотелось его торопить, но всё же стоило выяснить, что ожидает нас утром. Никогда не думал, что смогу настолько жалеть врага своего народа.              — Может, он и хотел бы устроить показательный суд, прямо тут, в легионе. Но у него нет таких полномочий. — Я не почувствовал облегчения в голосе Марка, зато сам сумел перевести дыхание. Что ж, завтра мы всё-таки переживём. Но затем я снова насторожился, едва Марк продолжил:              — Моя дружба с Титом, расположение ко мне Веспасиана хорошо известны среди войск. Публий не возьмет на себя ответственность за мою судьбу, меня отсылают в Кесарию, в ставку. Я еду свободным, под честное слово. Трибун Спуринна взял на себя командование над Двенадцатым до решения главного военачальника Иудеи. А его люди возвращаются завтра утром, они и сопроводят меня туда. Хмм, конвой, охрана или почётный караул, понимай, как знаешь. В Кесарии у меня будет беседа с Титом… и он решит мою судьбу. А ты, Гидеон, тебе надо бежать. Из лагеря трудно, слишком много глаз... Я помогу тебе — по дороге. И ты…              — Нет! — я прервал его прежде, чем успел подумать. — Нет!              — Пойми! — Марк приподнялся на руках, но я потянул его к себе.              — Да нечего мне понимать! — Неужели я не смогу его уговорить? — Если сбегу, значит, твои солдаты правы. И в лучшем случае ты поверил мятежнику, подбившему тебя на глупость. А в худшем… И… и некуда мне бежать.              Марк шевельнулся, в первый раз за всю эту ночь я услышал в его голосе хотя бы намёк на улыбку:              — Знаешь, Тит успел выкупить твою семью. Твой отец выжил. Тит написал, что с удовольствием помог другу детства в его странной просьбе. Твоя семья добралась до спокойного Аскалона. Самое смешное — «благочестивый» купец Бен-Ами даже успел вернуть Титу деньги за выкуп, написал ему наглейшее письмо, дескать, он не желает быть обязанным жизнью врагу.              Я хихикнул, чего сам от себя не ожидал, но это настолько похоже на моего отца, что я не смог удержаться — устроился поуютней на груди врага еврейского народа. Я свой выбор сделал. Оставалось убедить в этом самого «врага».              — Ты сказал, что не заставишь меня делать то, чего мне не захочется. Не дергайся, Марк! Слушай… я не убегу. Какой бы ни была моя судьба, эти дни я проживу так, как хочу сам. По своему выбору. Самим собой… Сколько будет у нас таких дней… ночей?              — Всего три или четыре, не больше... но...              — Никаких «но»… Этого нам хватит, должно хватить. Тебе придётся многому меня научить. Из того, на что я готов… А заодно и многое рассказать мне. Например, с чего это у тебя с Титом такая крепкая дружба? Что-то чувствую я…              — Мальчишка! — Марк попытался спихнуть меня с ложа, правда, не слишком усердно. — Ладно, попытаемся спасти свои шеи вместе. А что до Тита…              Дальнейшее повествование могло бы, наверно, быть мне неприятно, но, рассказывая о грехах давний юности, Марк умудрился так меня рассмешить, что к финалу его рассказа я смеялся навзрыд. Особенно, когда он описывал изгнание семейства нового цезаря из благонравного дома Фабиев, защищавших бедного невинного птенчика. Конечно, мне не приходило в голову, что Марк, в его возрасте и с его воспитанием, сумел сохранить в Риме свою девственность в ожидании моей особы. И всё же — в конце его истории, уже закрывая глаза в полусне, я поинтересовался:              — Марк, а Тит… он красивый?              — Ты лучше. Спи.              — Марк?              — Что тебе надо, неугомонный мой?              — А что ты скажешь Титу, когда мы доедем?              Долгое молчанье. Я уже решил, что Марк заснул.              — Правду. Уже много лет я говорю ему только правду. Пусть сам рассудит. И если… то я попрошу его... про тебя.              — Марк?              — Да? — голос у Марка звучал совсем сонно, но я всё никак не мог успокоиться:              — А что ты не успел? Ты сказал, что виноват и не успел…              — Я не успел освободить тебя, Гидеон. Ты пленник, и пока я тебя не освободил, ты принадлежишь моему дому. А сейчас поздно, надо ждать решенья Тита.              — Марк?              — Ты, наконец, заснешь или мне найти лучшее применение ночным часам? Если ты не устал, то, например…              — Мы оба устали. Марк, всё же, кто я для тебя?              — Ты мой почётный гость... мой… знаешь, ты просто мой. Спи!              …Дорога до Кесарии заняла четыре дня. Чудесных, тёплых, солнечных дня. Редкость для нашей дождливой зимы. Марк не спешил, а сопровождающие, как вежливо называл себя наш конвой, не торопили. Насколько я понял по разговорам римлян, из Кесарии их путь лежал прямо под стены Иерусалима, а они вовсе не рвались в бой. Я много наслушался от них о знаменитых набегах Шимона Бар-Гиоры. Уловил имена Иоанна Гискальского, Элеазара и очень гордился. Да и как я мог не гордиться? Мой народ воевал. Мы проиграли в Галилее, мы сдали Бейтар. Но римляне увязли под Иерусалимом, полгода неудачно пытались взять Арбель и отошли, сняв осаду. Приближалось ещё одно лето войны, и оно обещало быть жарким. Посмотрим, как повоюют великие хозяева вселенной под палящим солнцем и ветрами пустыни. Мы тут у себя дома, знаем каждый колодец, каждую пещеру. Может, с божьей помощью переживем ещё год или даже…              Моя кобылка споткнулась, скользя на гладких камнях, я вскинулся, очнувшись от мечтаний о победе, натянул поводья... и сам себе удивился. Я еду, окружённый двадцатью легионерами, рядом с римлянином, которого желаю защитить от его командира, его бывшего любовника. Причём отстаивать его я готов любой ценой. Почти. Быть может, только не ценой своей жизни. Мне самому себе трудно было ответить на вопрос почему. Возможно, потому что рядом с ним я не был воином, не был евреем? Просто Гидеоном бен-Ами. Восемнадцатилетним юношей, которому хотелось ночью растянуться на ложе возле этого молодого мужчины. Хотелось смотреть ему в глаза, глядя, как они зажигаются искрами и теплеют в ответ, слышать, как он коверкает на своей латыни моё имя, подзывая к себе. Чувствовать его руки на своём теле.              Ночи мы проводили вместе. Они были нашими, эти ночи, его и мои. Ночами я забывал о войне, врагах, оставленных городах. Марк медленно, не торопясь, раздевал меня, сам быстро скидывая одежду. Я изучал его тело в бликах светильника, трогал его, проверяя, где прикосновение вызовет стон желания, а где смех от щекотки. Позволял касаться себя. На многое я ещё не был готов, хотя не знал, удастся ли нам в будущем быть вместе. Марк как-то спросил меня об этом, и я не мог ему ответить, мне хватало того, что между нами сейчас.              Мы забирались на узкий, пропылённый дорожный матрас. Я замирал, ощущая, как твёрдые, привычные к оружию пальцы, скользят по животу, спускаясь всё ниже. Его рука гладила мой пах, дотрагивалась до ствола, обхватывала… Марк рассказал мне, что в Риме это называют «играть на флейте». Мне не с чем было сравнивать, кроме собственной руки, но мне показалось, что Марк — опытный музыкант. Он научил «играть» и меня. И я был счастлив в ту ночь, когда впервые заставил его забыть все слова и упрашивать меня стонами, бесстыдно подставляясь и всё сильнее прижимаясь к моей ладони.              Когда на четвертый день, к обеду, вдали показались высокие стены Кесарии, губы у меня вспухли от поцелуев, а в животе поселился ком. Мне пришлось ёрзать, привставая в седле и стараясь усесться поудобней. Член гордо стоял и всё никак не хотел уняться, понять, что три наши ночи уже закончились. И непонятно, доживем ли мы до четвертой. Марк прятал усмешку, покусывая не меньше моего распухшую нижнюю губу, и, уловив момент, давал мне советы, от которых я краснел, желая провалиться сквозь землю, и которые совершенно не помогали. Надеюсь только, что и ему было не легче.              Я успокоился, только когда мы въехали в город, направившись к бывшей резиденции Флора, где сейчас располагалась ставка командующего римской армией Иудеи. Копыта лошадей звонко стучали по камням, пока мы проезжали по мучительно знакомым улицам. Вдалеке виднелись развалины еврейского квартала, и все мои игривые мысли сразу улетучились при виде сожжённых домов и груд мусора на улицах. По этой самой дороге три года, нет, три века назад, скакал мой отец, спасая свиток Торы. А вон по тому спуску, слева, сбегал когда-то с уроков глупый мальчишка, ещё не знавший несчастий страшнее упрёков матери и отцовских розог. Марк нахмурился, серые глаза посуровели. Он подъехал ближе, что-то шепча. Я разобрал только:              — Я не в силах изменить прошлое. Если бы я мог…              И вот мы стоим на широком, облицованном мрамором дворе. Железные ворота с лязгом захлопнулись за нашими спинами. Марк, спешившись, привычно шагнул — помочь мне спуститься с лошади — и замер… Я ожидал уже, что нас разлучат прямо сейчас — бросят за решетку, если не сразу ко львам, — но нас просто провели через анфиладу парадных помещений в удобную комнату. Дали время умыться и привести себя в порядок, не забыв сообщить, что Тит ожидает у себя через час — нас обоих.              Марк посоветовал мне явиться перед наследником в еврейской одежде, и я долго пытался разгладить складки на голубой с золотым шитьем субботней хламиде и тихо бранился, путаясь в полах уже непривычного одеяния. Последнее время я ходил в лёгких римских туниках, и теперь хламида показалась мне тяжёлой и неудобной. Сам он надел парадный доспех, и, хотя у меня сводило живот от волнения и, если честно, от страха, я залюбовался разворотом плеч, прямой спиной и длинными ногами, закованными в блестящие поножи. В отличие от меня Марк выглядел спокойным и собранным, у меня же ноги подгибались, пока нас вели по бесконечным переходам в покои главнокомандующего. Может, для Марка Тит навсегда остался товарищем, тем, с кем можно было удрать удить рыбу, но для меня он был символом империи, которая залила мою страну кровью и сейчас должна была решить нашу судьбу. Впрочем, в последней галерее Марк замешкался, поправил волосы, и я понял, что он тоже волнуется.              Комната столь высокопоставленной личности показалась мне до смешного скромной. Особенно по сравнению с роскошью самого дворца. Небольшое помещение, набитое толпой военных, где каждый чем-то занят: пишет, чертит на картах, переговаривается с другими. Один отвлёкся от своего занятия — чуть полноватый, с очень светлой кожей, мужчина, лет тридцати на вид, поднял голову от развёрнутого свитка, одним движением остановив собеседника:              — А, Марк, наконец-то! — услышал я. Понял: вот он, Тит Флавий Веспасиан. И дёрнулся от чеканного римского приветствия прямо над ухом. Сам я только склонил голову — не падать же ниц перед захватчиком? В комнате стихло, все головы повернулись в нашу сторону.              — Ну, — прозвучало в полной тишине, — докладывай: что там у вас произошло?              И тут мне стало страшно. По-настоящему.              — Публий Спуринна прислал гонца. Он обогнал тебя на день. Докладывай. Коротко.              Марк стиснул челюсти, по лицу заходили желваки.              Почему-то во время пути я думал: Тит примет нас наедине. И представлял себе, как буду описывать добродетели Марка, защищая моего римлянина, как сын Весспасиана закивает головой, слушая и соглашаясь. Я выстроил, наверное, тысячу аргументов, складывая свою речь, но вовсе не предполагал, что нам придется объясняться среди такой толпы, да ещё с человеком, уже, похоже, прекрасно осведомлённом обо всём случившемся. Марк вытянулся в струнку и протянул наследнику пакет. Тит повертел его в руках, поморщился, бросил на стол.              — Если ты хотел сообщить мне эту историю первым, нужно было поторопиться, — наследник поднял бровь, в спокойном голосе явственно слышалась насмешка. — Говори!              Марк рассказывал коротко, рублеными фразами. Я никогда не думал, что всё случившееся со мной… с нами за последние два месяца сможет уместиться в три-четыре предложения. Он не оправдывался, не жалел себя. Принял на себя всю ответственность за волнение в легионе и неудачные переговоры. Я же, по его словам, всего лишь хотел помочь римлянам одержать победу — тут у меня скулы свело, как от лимона, — ещё я пытался убеждать своих спасаться, предпочтя неминуемой смерти почётную сдачу и мир. Наше знакомство он описал как случайное. Единственное, что Марк отрицал — намеренное убийство своего трибуна.              При упоминании имени Тавра в комнате загалдели, и Тит поднял руку, призывая к тишине. Повернулся ко мне и спросил, подтверждаю ли я услышанное.              –Да, — я попытался собраться с мыслями, — но…              — Хорошо!              Моё «но», как оказалось, никого не интересовало.              — Завтра я вынесу решение. Свободны! — Свита, переговариваясь, покинула помещение. Марк тоже развернулся уйти, но был остановлен резким приказом в спину: — Останься!              В приёмную я вышел один. Встал у открытого окна и жадно вдохнул пахнувший морем воздух. Моя защитная речь оказалась до смешного короткой. Глупец, мальчишка, дурак — неужели я и в самом деле думал, что Тит выслушает меня? Я задохнулся. Ветерок за распахнутым окном шевелил кроны деревьев, оседал на губах солёными брызгами. Я распахнул его ещё шире, горло сжималось. Вцепился пальцами в позолоченный подоконник. В соседней комнате скрипнула рама. Там тоже распахнули окно. Тит говорил, не повышая голоса, но я слышал его, как будто находился вместе с ними в одном зале. В детстве меня учили, что подслушивать нехорошо, но не слушать их я не мог. Я навострил уши и замер.              — Сколько раз? Скажи мне, Марк, сколько раз нам, Флавиям, придётся вытаскивать тебя из целой кучи?.. — Какой-то звук в приёмной заглушил дальнейшие слова, и я вжался в решётку, молясь только, чтоб меня отсюда не согнали.              — В Риме ты бегал за всякой юбкой, лез под каждую тунику. Три года всё было спокойно. Я уже думал, что ты наконец повзрослел.              Ответа Марка я не услышал. Похоже, он стоял дальше от окна.              — Я… мы отправили тебя сюда, чтобы спасти твою шкуру. Может, в следующий раз мне стоит выбрать страну подальше. Напомни, в какой провинции сейчас спокойно?              — В Британии, — Марк, кажется, тоже решил подышать воздухом.              — Слишком близко к Риму!              — Мне всего лишь хотелось уменьшить количество жертв. Я взял два города миром. Знаешь, они мне снятся, Тит. Те трупы в Иотапате. Каждую ночь снятся. Я… наверно, мне надоело воевать.              — Нам всем хочется мира. Мы воюем уже сотни лет, мечтая о мире. Я сам обещал пощадить их святилище… если смогу.              — Я слышал, — голос Марка потеплел. — Береника!              — Но я не путаю личное с политикой. Не распускаю легион, не довожу дело до того, что на мою защиту не встаёт ни один солдат. Полный провал, Марк! — тон Тита в эту минуту крайне напомнил мне разносы учителя, что он мне устраивал в детстве.              — Один встал, — Марк не оправдывался. Мне показалось, он сказал это самому себе.              — Да, один. Мальчишка еврей. Что у тебя с ним, Марк? Не наигрался? Со мной тебя хватило на месяц. С другими, как я слышал, на две-три недели. Или охотник ещё не загнал дичь?              — Он другой.              Смех. О, от этого смеха у меня запылали щёки!              — Другой, Марк! Не даёт? Поимей его и успокойся. Положи в охотничью суму ещё один трофей. Под моим отцом до сих пор качается трон, под моими ногами горит Иудея, а Марк Фабий Максим страдает, потому что красавчик еврей отказывает великому соблазнителю в своей заднице. Ты не меняешься, Марк.              — Мы все не меняемся.              Меня трясло от стыда и унижения. Если б я мог, провалился бы сквозь землю. А лучше… хорошо бы сделать что-то — так, чтоб сквозь землю провалился весь этот дворец! По крайней мере, тогда меня бы запомнили, как помнят Самсона, сокрушителя филистимлян. В кабинете Тита снова скрипнула рама. Окно прикрыли, голоса зазвучали глухо. Последнее что я услышал:              — Так что же мне сделать с тобою на этот раз, Марк?              — Подслушиваешь? — женский голос заставил меня отпрыгнуть от окна и обернуться. Пока я, гхм, прислушивался, двое подошли ко мне вплотную, оба — в еврейских одеяниях. Мужчину я помнил ещё по Иерусалиму. Он постарел, Иосиф, сын Матитьягу. Священник первой череды, бывшая надежда Иудеи. Бывший владыка Галилеи. Изменник, сбежавший из Йодфата, освобождённый Веспасианом от рабства и принятый в семью Флавиев. Тот самый, у кого я записался в ополчение и кого мой отец подговорил отправить меня в Бейтар.              Женщина выглядела молодой, но внимательные зелёные глаза и лёгкие морщинки вокруг них говорили о том, что пора её ранней юности давно миновала. Ветер из окна ворошил короткую россыпь тёмных кудрей над высоким лбом. Насмешливый взгляд. Надменная складка слишком узких для такого красивого лица губ. Она поправила на голове диадему, и я склонился в поклоне:              — Царевна!              — Ты не ответил на мой вопрос, соплеменник. Подслушиваешь? Я и сама люблю это место. Такой сад! Чудесный вид на море. И отсюда так хорошо всё… слышно!              Я сглотнул, пытаясь сообразить, что сказать. Но, к счастью, отвечать не пришлось. Сестра Ирода Агриппы, о которой давно уже ходили по Иудее скандальные слухи, один хуже другого, не стала дожидаться ответа. Её взгляд скользнул по моему лицу, одежде. Даже когда она старалась говорить тихо, в её голосе звенели, переливались колокольчики:              — О, я поняла, кто ты! Ты — еврей Марка. Сын купца Бен-Ами. Твой отец поставлял мне пшеницу во дворец. Приветствую тебя… забыла, как зовут отпрыска почтенного рода…              Я представился, проглотив оскорбление. В конце концов, мы все трое были чьими-то евреями.              — Твой отец изрядно насмешил командующего своим письмом. Знаешь, Тит даже улыбается редко. Читая мне его послание, он не сумел удержаться от смеха. Мы веселились весь вечер.              — Рад, что мой отец развеселил правнучку великого царя, принцесса, ну и заодно сына… нового императора! — Разумеется, её род требовал уважения, но я не собирался выслушивать насмешки от женщины. Тем более, от женщины, известной предосудительным поведением. За свою короткую жизнь Береника, из рода Ирода Великого и ветвь от древа Хасмонеев, успела похоронить двух мужей и имела бесконечную вереницу любовников. А о её скандальной связи с родным братом не сплетничал только ленивый.              — Ты, намекаешь, что внук сборщика налогов из Сабины — особа не чета почтеннейшему иерусалимскому купцу?              — Тише, — Бен-Матитьягу выглядел достаточно встревоженным, несмотря на то, что мы говорили на арамейском. — Царевна, прошу…              — Я оскорбила твою семью? Мой дорогой Флавий, прости ничтожную!              Наверное, предателю стоило неимоверных усилий сдержаться и не ударить её. Эта женщина плевалась ядом во все стороны, не слишком задумываясь, кого окатит своими брызгами. Она громко засмеялась, привлекая внимание, и ей это удалось. Не осталось ни одного мужчины в приёмной, который не повернул бы к ней головы. Она нежилась под их взглядами, искрясь весельем, но глаза смотрели цепко, не пропуская ничего. И смеха в них не было.              — Я был знаком с твоей семьёй… — Иосифу, наконец, удалось вставить слово, и я вспомнил этот глубокий, звучный, обволакивающий голос, понравившийся мне ещё в Иерусалиме. — Прости, не узнаю тебя самого. Мы встречались?              Я напомнил ему наше короткое знакомство на площади у стен Храма. Но предатель только покачал головой, показывая, что забыл, и начал расспрашивать меня о судьбе юга страны. Я рассказал то немногое, что знал, присматриваясь к ним обоим. Слушая меня, они переглядывались между собой, и я не мог не уловить сходство в этих двух надменных, но очень живых лицах. Ну, конечно, ведь между ними родство, хоть и дальнее. Он был внимателен, изредка переспрашивал, уточняя детали. Она вертела в руках безделушку — зеркальце, постукивая им по подоконнику, теребила цепочку и всё прислушивалась к невнятным звукам из соседней комнаты. Я и сам старался уловить продолжение затянувшегося разговора — так укушенный осой ребенок всё старается почесать болячку. Мне хотелось, мне надо было услышать ответ Марка! А болтовня с неприятными собеседниками в приёмной была мне недостаточно интересна, чтоб отвлечь от вертевшихся в голове слов Тита — «трофей», «поимей его, Марк, и успокойся!». Они так и звучали во мне — снова и снова… Нужно было обдумать, осознать сказанное, а мне мешали. Я стал отвечать на вопросы всё короче и наконец совсем замолчал. Иосиф покосился на кабинет Тита и тронул меня за руку:              — Не волнуйся, юноша. Тит справедлив. А легат Двенадцатого — его друг. У него ведь не так много друзей. Не думаю, что ваша судьба будет так уж непереносима.              Я отдёрнул руку. Мне было противно, что этот изменник меня жалеет.              Мне показалось, ожидание длилось ещё очень долго. Капли воды в клепсидре с медленными, тягучими промежутками падали в чашу. Царевна поднесла к лицу зеркальце, тронула пальцами краску на губах, поправила прическу:              — О боже! — К моему удивлению, она перешла на латынь. — Неужели здесь некому подать мне вина? — Голос у нее был на редкость звучным, хорошо поставленным. Латынь, насколько я мог судить, безупречной.              Руки с кубками и чашами потянулись к принцессе. Бен-Матитьягу усмехнулся:              — А теперь считай, — прошептал он мне на ухо. — Смотри: десять, девять… — Когда он дошел до двух, дверь распахнулась. Тит, улыбаясь, вышел в приёмную, ловко перехватил самый красивый кубок и протянул его принцессе:              — Прелестная, твои желания — для нас закон… Вина Сабины — Розе Иудеи!              — Голос принцессы, — предатель продолжал нашёптывать мне на ухо, — подобен иерихонской трубе. И даже лучше. Та сокрушила врата, он же заставил дверь распахнуться. И, видимо, вовремя. Наследник вернул твоего римлянина живым и невредимым. Вон он идет.              Марк вышел из таблина, только чуть отстав от командующего. Остановившись в нескольких шагах от толпы, окружившей Беренику, поманил меня пальцем. Пришлось извиниться и последовать за своим… наверно, всё-таки не любовником — господином. Последнее, что донеслось до меня, когда мы уходили, был голос Береники, прозвучавший мурлыканьем большой пушистой кошки:              — Дорогой, твои любезности не отличаются оригинальностью. За ужином я дам тебе урок, подобрав определения, подходящие к твоим голубым глазам. А то, видишь, публика от тебя разбегается…              Я шёл в двух шагах за спиной Марка, стараясь сообразить, что скажу римлянину, а главное, что случится после этого. Марк распахнул дверь, пропуская меня вперед, бросился на постель и застонал, как от зубной боли:              — Лучше б он убил меня на месте, чем вот так снимать с меня шкуру тупым ножом, лоскуток за лоскутком.              Я промолчал, застыв в проходе. Марк повернул ко мне голову, улыбнулся, постучав по краю ложа, приглашая присесть рядом с ним. Я не сдвинулся с места. Марк приподнялся на локте и посмотрел на меня уже внимательней:              — Что случилось? Я думал, ты будешь рад увидеть мою голову, всё ещё болтающуюся на своих плечах. Должен тебе сказать, мне было не просто...              — Я рад, — В конце концов, это правда. Хотя и не вся. Меня радует, что он жив и вроде бы не слишком опасается дальнейших решений своего командира. Он явно спокоен не только за себя, за меня тоже. Но!.. хорошо, что у меня в руках не было меча! Иначе мой господин мог не досчитаться некоторых важных для себя частей тела.              — Гидеон? — Марк сел на ложе, и в голосе его прозвучала озабоченность: — Что случилось?              — Ничего. Ничего такого, что могло бы тебя обеспокоить. Мне задрать тунику самому или изволишь полезть туда сам, как привык? А может, позвать рабов помочь мне раздеться?              — Подслушивал? — Я ожидал чего угодно, только не выражения брезгливости, искривившей его рот.              — Нет, просто слышал. Вы говорили около открытого окна.              — Ты мог отойти.              — Наверное, мог. Но я не жалею. Теперь я знаю, кто я для тебя... я…              — Да! — Я даже не представлял, что Марк умеет двигаться так быстро. Прежде чем я успел моргнуть, он оказался рядом и ухватил меня за плечи. Я попытался сбросить его руки и отступить, но с таким же успехом я мог бы сдвинуть скалу. — Ты для меня кто?.. — Руки на моих плечах сжимались все крепче.              — Трофей, Марк! Трофей. Как Тит и все остальные… — Терять мне было нечего. Хотелось хотя бы ударить его побольней.              — Нет! — Меня развернули к стене и заломили руку за спину. Пока ещё не слишком больно, но чувствительно. Член Марка вжался мне в ягодицы, коленом он раздвигал мне ноги. — Нет, мой дорогой еврей! Ты не трофей, трофей — это часто вещь ценная. Его берегут, хранят… — Мои попытки вырваться привели только к тому, что руку мне вздёрнули ещё выше, и я охнул от боли.              — Тебя же я могу взять прямо сейчас, завтра, в любой миг. Ты — мой пленник, мой раб, мой… — он шептал мне в ухо, изредка прикусывая мочку, продолжая заламывать руку всё выше и выше — при малейшем сопротивлении, заставляя согнуться, елозить задом по его члену.              Я замер, поняв, что силой освободиться не сумею. В глазах защипало, голова закружилась, а самое ужасное — у меня привычно встало; в ответ на его прикосновения или от страха, я не мог разобрать.              — Ты и правда думаешь, что я этого хочу? — Я постарался, чтобы мой голос прозвучал как можно спокойней. Насколько это позволяло притиснутое к стене лицо. — Пошёл ты со своим Юпитером! Клятвопреступник!              Марк отскочил, отпустив мою руку. Застыл, тяжёло дыша и сжимая кулаки. Потом ярость в его глазах погасла, плечи поникли. Он прошептал моё имя и отвернулся. Я сполз вниз по стене, баюкая ноющую руку. Наверно, эта передышка была бы короткой, и, скорее всего, через минуту мы бы снова сцепились, и я бы проиграл — полностью и навсегда, но в дверь постучали. С трудом я поднялся с пола, опираясь о стену. Ноги у меня дрожали. Стук повторился. Марк разжал кулаки, перевёл дыхание и крикнул, чтоб входили.              Никогда не думал, что буду так счастлив увидеть у дверей проклятого изменника. Бен-Матитьягу заглянул в дверь, вежливо извинился за вторжение, осмотрел представшую перед его лицом картину и ошарашенно застыл.              — Ну? — Не могу сказать, что Марк был слишком вежлив. Но он выслушал витиеватые оправдания за нарушенный покой и просьбу позволить мне провести остаток дня в компании с предателем, чтобы помочь в работе над его книгой.              — Понимаешь, благородный Фабий, чем меньше времени проходит с самих событий, тем легче участникам рассказать про них, не добавляя и не убавляя от увиденного... Молодой Бен-Ами мог бы описать мне ваши успехи в Хевроне. Тем более что ты, судя по всему, в данный момент не нуждаешься в его услугах. — Спина изменника склонилась в учтивом поклоне, но было бы интересно знать, услышал ли Марк хорошо спрятанную в льстивом тоне насмешку.              В ответ римлянин только дёрнул головой. Бывший наместник Галилеи тут же сделал вид, будто принял это отрывистое движение за согласие и потащил меня за собой. По дороге я постарался взять себя в руки и незаметно стереть злые слёзы рукавом. Войдя в темноватую комнату, забитую свитками, низкими столиками и разбросанными на еврейский лад подушками, я, уже успокоившись, устроился поудобней на этих подушках и отплатил своему невольному избавителю тем, что как можно подробней до темноты отвечал на нескончаемый поток вопросов, решив, что, по крайней мере, хоть этим смогу отблагодарить его за своевременное спасение.              Иосиф умел расспрашивать — слушая с неослабным вниманием, восхищаясь, негодуя и не переставая записывать. Я и не заметил, как стемнело. Ответив на последний вопрос, я склонил голову, прощаясь, и уже поднимался на ноги, когда его слова пригвоздили меня к месту:              — Я пришёл очень не вовремя? — в его голосе было столько тепла и участия, что в горле у меня запершило.              — Нет, я бы так не сказал. — Знал бы он, насколько своевременно вытащил меня из лап разгневанного легата! — Господин Фабий, он…              — Он разозлён, устал и боится. За тебя, Гидеон. И за себя тоже. Он сказал тебе, что находится под арестом?              — Нет! — Этого я даже не предположить не мог. — Разве арестованного держат в своих покоях?       — А куда Тит мог его посадить? В подвалы? В клетку? Нет, юноша. Я ведь уже говорил тебе: они друзья. Только дружба не помешает молодому наследнику очень молодой династии преподнести урок своим сподвижникам. И боюсь, твой римлянин окажется, как бы это сказать?.. живым примером…              — Что… что они с ним сделают?              — Не знаю, — Бен-Матитьягу покачал головой. Сердце у меня упало. — Думаю, решение ещё не принято. Завтра увидим. Проводить тебя?              — Дойду сам!              Я даже не знал, что умею бегать так быстро. Я нёсся вперёд, задыхаясь, путаясь в галереях, теряя и снова находя дорогу. И остановил свой бег, только добравшись до уже знакомого закоулка неподалёку от комнаты Марка. Куда я бегу? К кому? К насильнику, едва выпустившему меня из своих рук? К любовнику, на чьём ложе впервые познал наслаждение? Ждут ли меня здесь или мне нужно искать себе другое пристанище? И где оно, моё место? Тут или на рабской половине?              Я шагнул к двери. Знакомый ещё по лагерю личный слуга Марка заступил мне дорогу:              — Молодой господин! Я уже перенёс твои вещи, пожалуйста, следуй за мной! — Вот так, сегодня, похоже, меня перекидывали из рук в руки, словно куль с зерном. — Господин Фабий приказал приготовить тебе покои рядом со своими собственными. Сюда, господин. — Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Что ж, если Марку не хочется меня видеть, я тоже не хочу… Почему же мне так горько?              Новая комната оказалась большой и удобной, не хуже чем у Марка. Мне принесли ужин, помогли вымыться и оставили одного. Я бросился на мягкое ложе, долго ворочался, но заснуть удалось только к утру. На следующий день, после обеда, Бен-Матитьягу прислал записку, что Марк оставлен под арестом ещё на декаду. Я высунул нос из двери, убедился, что в проходе никого нет, и без стука зашёл в соседнюю комнату. Марк стоял у окна, разглядывая каркающую на дереве ворону. Я тихо позвал его. Не оборачиваясь, закаменев спиной, он бросил мне: «Уходи!» Вернувшись к себе, я потребовал вина и в первый раз в жизни напился этим горьким римским пойлом. Которое, к тому же, было некошерным.              Я не выбирался из своей комнаты все десять дней. Почему-то мне казалось важным не отходить далеко от запертой двери по соседству, прислушиваться к шагам за стеной. Один раз раздался сильный удар в стену. Интересно, проломил он её или разбил себе костяшки? Но больше я не сумел уловить ни звука. Продолжаю подслушивать, думал я, злясь на себя, но прекратить не мог. Это было выше моих сил. На третий день моего сидения взаперти Иосиф прислал записку с просьбой снова помогать в его трудах. Я ответил — в самых изящных оборотах послал его подальше. Тогда он сам явился ко мне, с полными руками свитков, дощечек и стилосов. Я впустил его и даже не заметил, как увлёкся. Начав работать, я не только рассказывал об испытанном мною, но и занялся разбором чужих свидетельств, переводя их с арамейского на латынь. Я даже срисовывал карты.              Я не спрашивал предателя о решении Тита, а сам Иосиф не заводил этот разговор. Зато мы много говорили о другом. Об ожидаемой летом осаде столицы, о Храме. Об осажденных городах; о тех, что уже сдались и потеряны для нас; о тех, что не подняли оружия против Рима. О людях, выбравших жизнь, и о тех, кто покончил с собой, попал в плен или погиб в битвах. Я немного иначе стал смотреть на него в эти дни. Его честолюбие привело к падению севера, к потере Галилеи. Но он был молод, всего года на два старше Марка. Кто-то ведь послал его туда, на север, не дав чётких полномочий и позволив молодой крови взбудоражить его голову. Он совершал ошибки, но не потому, что предал свою землю и свой народ. Возможно, роль единственного спасителя показалась ему важней всего прочего? По крайней мере, я так понял. Может, он и был предателем, там, в Галилее, но не когда выбрал жизнь, отказавшись умереть со всеми своими людьми в Йодфате. Я ведь тоже остался в живых. Как и он. Теперь Иосиф торопился описать пережитое, и было заметно, что он все время о чём-то думал, что-то решал для себя. Он задавал мне вопросы — те самые, что я боялся задавать себе все годы войны. Что будет, когда мы проиграем? Стоило ли нам выбирать этот путь?              Он уговорил меня написать отцу, пообещав отправить письмо, как только подвернётся случай. Я долго маялся, поломал не один стилос и протёр до дыр папирус, пока мне удалось выдавить из себя несколько строк. Его посыльный увёз с собой запечатанный свиток, в котором я сообщал семье, что жив, в плену и будущее мое неясно. Я пообещал себе, что не стану дожидаться скорого ответа — и всё-таки ждал. Время то тянулось тягучими часами безделья, то мчалось прыжками. Казалось, за эту войну я приучился ждать, но, видно, врал самому себе. К концу этих десяти дней я настолько измучился, что даже обрадовался, когда Флавий разбудил меня рано утром. Наш великий летописец редко вставал раньше полудня. Но радость быстро увяла, Бен-Матитьягу выглядел встревоженным.              — Одевайся Гидеон. Скорей! — От вопросов он небрежно отмахнулся, мол, сам скоро узнаешь; заставил умыть лицо, опять надеть субботний наряд. Потом пришлось почти бегом догонять его среди длинных переходов в совершенно незнакомой мне части дворца. Наконец Иосиф остановился возле огромной резной двери, охраняемой дюжими легионерами, и дёрнул меня за руку:              — Ты должен молчать, слышишь, юноша! Молчать! И не двигаться. — У меня свело живот от страха, но я заставил себя кивнуть головой. Расцепить зубы я был не в силах.              Наверно, во времена Гессия Флора в этом зале проводили приёмы или парады, места для них хватало. Мне он показался огромным, несмотря на то, что был битком набит. На возвышении у дальней стены стояло кресло, поискав глазами укромный уголок поближе к нему, Иосиф потащил меня туда. Я прислонился к нарисованной на стене Диане-охотнице, мчавшейся за подстреленным оленем, и огляделся. Среди толпы мелькали уже знакомые лица из окружения Тита. Большинства из них я не знал, но время чтения донесений в Бейтаре не прошло для меня даром, я сразу разглядел начальственные бляхи. По-моему, здесь собрался весь командирский состав ставки. Ещё я заметил вымпелы и особые значки почёта, значит, сюда зачем-то явились вытянувшиеся в парадном строю вдоль прохода ветераны Пятнадцатого легиона. Того самого Апполлониева легиона, с которым Тит брал в начале войны Гамлу и Йодфат и в котором воевал Марк. Оглушительно взревели букцины, отдаваясь эхом под высокими сводами. В палатке Марка я привык просыпаться под эти звуки на рассвете, но тут, в помещении, от их варварского шума у меня немедленно разболелась голова. Шеренга ветеранов отсалютовала своему командиру. Тит, в сопровождении ликторов, прошествовал вдоль строя и уселся в приготовленное для него кресло. Один из ликторов подал знак, и двери распахнулись.              Двое легионеров ввели Марка. В парадном, начищенном до блеска доспехе, он шёл по широкому проходу между двумя шеренгами, глядя прямо перед собой и сжимая до боли зубы. Я заметил, что один из охранников держит жезл легата. Этот предмет я узнал сразу. Однажды, скучая в палатке, ещё под Хевроном, я вытащил эту деревянную вещицу из кожаного футляра, чтобы рассмотреть её поближе. Марк мягко, но твёрдо отобрал её у меня: «Знак легата — не игрушка, мальчик. Его дают с честью и носят с честью». Помню, я очень обиделся тогда, но быстро отошёл. Марк никому не давал к нему приблизиться, даже рабам — сам чистил и натирал его маслом по вечерам. Он берёг эту вещь пуще сундука с армейской казной. Сейчас же золочёный жезл висел вниз головой в грубых руках солдата. Вымпел путался у него под ногами, подметая пол.              Ликтор ударил копьём об пол. Марк остановился перед креслом наследника, встал на одно колено, поднял глаза на Тита, будто просил о чём-то, и меня передёрнуло — настолько застывшим сделалось это обычно подвижное лицо. Тит молча покачал головой. Легионеры за спиной у Марка сомкнулись, опустили руки на его напряжённые плечи. Марк вздрогнул, ещё больше выпрямил спину, помедлил мгновенье и, опустившись на оба колена, склонил голову пред своим командиром. Ему почти что силой сунули в руки жезл легата. Он стиснул этот ненавистный мне символ власти, на щеках расцвели два некрасивых пятна. Марк не поднимал головы. Тит, не вставая, протянул руку. Один из ликторов склонился над коленопреклонённым, разжал ему пальцы, вытаскивая жезл, и передал наследнику. В зале стояла такая тишина, что слышно было жужжанье зимней мухи, бьющейся в поисках выхода среди тяжелых занавесей. Тит повертел жезл в руках, с силой сломал его о колено и, брезгливо морщась, отшвырнул обломки. Ликтор объявил о смещении Марка Фабия Максима с должности легата Двенадцатого легиона.              Я рванулся вперед. Бен-Матитьягу с трудом успел ухватить меня за одежду:              — Сумасшедший! — прошипел он мне на ухо. — Стой спокойно! Смотри!              Тит вытер руки поданным платком, морщины на лбу расправились. Он улыбнулся, сойдя с возвышения, и протянул Марку руку, помогая тому встать. И вдруг обнял. Они столкнулись зазвеневшим железом доспехов. Тит засмеялся, сделавшись похожим на мальчишку. Наверно, вот за таким и гонялся в далекой Сабине и в конце концов догнал его мой римлянин.              — Мой отец!.. — голос Тита достигал, казалось, каждого уголка этого бесконечного зала, а рука так и осталась лежать у Марка на плече. — Мой отец пережил три опалы при трёх императорах! Это не помешало его армейской карьере. Сменишь Публия Спуринну на посту трибуна в моей ставке. Он хлопнул Марка по плечу и добавил, обводя глазами зал: — Я рад, что ты вернулся в Кесарию! Соскучился по тебе!              Новоявленный трибун даже не глянул в мою сторону, выходя из зала. Иосиф ещё что-то бормотал и тянул меня за собой, но я его уже не слушал. Вывернулся, сбросил чужую руку и убежал к себе. Я просидел несколько дней, никуда не выходя. Ел, не чувствуя вкуса, пил, одевался. Без конца ворочался на постели, стараясь понять, почему мне так холодно и пусто в ней одному. Бен-Матитьягу снова прислал мне записку. Я сжёг её, не читая, и долго рассматривал хлопья пепла, посасывая обожжённые пальцы. Шагал по комнате, застывая около окна, часами рассматривал струи дождя, заливающие облезший по-зимнему сад. Я знал, что где-то ошибся, чего-то не понял, вот только никак не мог сообразить что именно. Стоял, считал дождевые капли. Мне всё казалась: стоит сосчитать их правильно, не спутаться, и загадка разрешится сама собой. Но дождь всё лил, превращая дорожки в саду в потоки грязи, я сбивался со счета и начинал заново, пока глаза не слипались от усталости. Я злился, упрекая в нашей разлуке и всех прочих несчастьях Марка, их римскую Фортуну, своего Бога... А больше всего винил себя самого — плохого сына, побеждённого бунтовщика, отвратительного любовника. Слабого человека, не сумевшего сделать свой выбор.              Я так измучился в эти дни, что, когда выглянуло солнце, стряхнули с себя капли дождя цветы, небо посинело, а волны вдали успокоились, комната показалась мне хуже подземной тюрьмы. Если, конечно, можно вообразить себе настолько уютно обставленное узилище. Поняв, что больше не могу заставить себя сидеть как привязанный, я выглянул за дверь. Убедился, что стража к моей обители не приставлена, и отправился погулять по саду, оправдываясь перед собой, что вовсе не надеюсь увидеть там некоего трибуна, вышагивающего по сохнущим тропинкам.              — Более того! — говорил я себе. — Совершенно уверен, что в такой ранний час римлянин занят военными делами вместе со своим другом и командиром. Здесь сотни людей, ну конечно, я его не увижу. Я всего лишь хочу подышать свежим морским воздухом. Пройдусь-ка я вот по этой мощёной дорожке, вон к тем зимним розам. Постою под оливой — здесь так удобно прятаться среди ветвей; полюбуюсь изваяниями богов, украшающих крытую галерею. Заодно проверю, что это за шум там раздаётся.              Убеждая себя, что попросту хочу получше рассмотреть греческие статуи, поддерживающие крышу портика, а не мечтаю хоть на минутку случайно встретить Марка, я продрался через кусты колючего шиповника, спрятался за мраморной спиной какого-то мускулистого божка и осторожно заглянул внутрь.              Сначала мне показалось: в галерее шёл бой. Четыре фигуры в белых туниках, с красными плащами, намотанными на левую руку, молотили друг друга мечами. Мечи скрещивались над головами, сталкиваясь между собой. И только услышав глухой деревянный звук, я понял: вовсе это не бой — обычные упражнения. Быстрей всего меня убедили в этом солдатские шуточки и смех, разносившийся по галерее. Приглядевшись к римлянам, я сразу заметил Тита и тут же решил сбежать, но внезапно в том, кто нападал на сына императора, узнал Марка. И подумал: ничего страшного, если подсмотреть ещё немного. В конце концов, я столько дней его не видел! И даже не удивился, что так быстро наткнулся на мою пропажу, а просто прочёл благодарственную молитву за исполненное Господом желание. Жаль только, Всемогущий исполнил его на свой лад, как всегда. В своих мечтах я обнимал прощённого мною Марка среди этих колючек. Ну, зато Всевышний дал мне возможность облизнуться на мускулистые ноги в высоких сапогах, капельки пота на шее и горящие серые глаза. Марк нападал, приближённые Тита, чьих имён я не знал, защищали своего повелителя. Тит привычно командовал. Это… это было красиво! Я и не думал о том, что вообще-то стоило уйти — ведь даже простое приличие, если не осторожность, требует не подглядывать. Но я засмотрелся, забыв обо всём, и хуже того — покинул надёжное укрытие, отползая подальше от мраморных ягодиц, чтобы было удобней любоваться зрелищем.              Рванувшись вперед, Марк обманным движением прорвал защиту и чуть не достал своего полководца. Тотчас перед ним скрестились клинки. Тит властно крикнул соратникам: «Я сам!» — и они закружились вдвоём, едва поводя остриями мечей, стараясь отыскать брешь в обороне противника. Я поразился: нападая и защищаясь, Тит успевал ещё что-то втолковывать почтительно внимавшим ему бойцам. До меня долетали только обрывки: «Шире шаг!.. рука!.. не выворачивать… согнуть колено!.. спина…» Марк улыбался, орудуя мечом всё быстрее, навязывая свой ритм. Наследник отступил на шаг, второй… сосредоточился, замолчал. Попытался из защиты перейти в атаку, не удалось. Я следил во все глаза, но всё равно не заметил, как это произошло. Удар! Захват! И сын императора — так же, как и я недавно, — охнул, согнувшись с завёрнутой за спину рукой. Только, в отличие от меня, ему не тыкали в ягодицы членом, а прижимали к боку меч.              — Сдаюсь! — Тит трижды стукнул кулаком о колонну. Марк отступил, салютуя. Тит потянулся, потирая затёкшую руку, усмехнулся:              — Видишь, без тебя я потерял форму! — и начал растолковывать ошибки боя своим соратникам.              — Жарко! — проронил Марк, обтирая лицо подолом.              — Ты тоже разленился! — Тит выглядел довольным. — Раньше ты управлялся быстрей.              Марк поддёрнул тунику. У меня перехватило дыхание от вида всё ещё подрагивающих от напряженья бёдер. Я облизал губы, непроизвольно попятился и запутался в кустах. Шум моего падения мог разбудить и мёртвого, а не только четверых вполне бодрых римских воинов. Меня немедля выволокли из кустов и швырнули на колени прямо перед военачальником Иудеи.              — Ты кто? — Интересно, как быстро проходят мысли о желанной смерти, когда тебя изучают холодные голубые глаза, любопытство в которых уже уступает место гневу. По крайней мере, меня вроде бы не собирались убить на месте. — А, еврей Марка! Что ты здесь ищешь?              Я попытался сообразить, что же я всё-таки ищу. Наверно, надо было заранее подготовиться. Не отвечать же мне сыну императора: сидел в кустах, облизываясь на твоего трибуна! Я попытался приподняться, но был пригвождён к полу четырьмя сильными руками.              — Гидеон! — голос Марка прервался от испуга, отчего я постыдно запаниковал. Он замолк, откашлялся и, подняв меня за шиворот на ноги, запихнул себе за спину. — Прости меня! — Глядел он только на Тита, не обращая на меня никакого внимания. — Я виноват. Велел ему помочь мне вымыться после упражнений и не догадался приказать, чтобы ждал меня в купальне.              — А где чистая туника? — это уже мне. В ответ я лишь замычал что-то нечленораздельное.              Наследник вздохнул:              — Я дам тебе свою. Во имя богов, Марк, не подражай столь любимому тобой… — Мне показалось или он сделал лёгкое ударение на слове «любимый»? — …Арбитру Изящества. Покойный Петроний не мог даже на улицу выйти без сопровождения своих любимцев. Тут армия, а не гостиные Рима. В купальне полно банщиков.              — Предпочитаю знакомые руки, — Марк лениво растягивал слоги. — Но ловлю тебя на слове. Я сохраню твою тунику для потомков и буду хвастаться подарком сына императора. Представляешь: твоё бельё среди ларов и пенатов Фабиев. Мой дядя хранил там обломки меча Цезаря. Я же... — Смех заглушил конец фразы.              Тит, приообняв Марка за плечи, зашагал куда-то вглубь галереи, и мне пришлось тащиться за ними. По дороге в эту самую купальню я припоминал, в чём заключается пресловутая помощь рабов, и воспоминания меня крайне не вдохновляли. Может, попытаться напасть на них? Тогда меня быстро убьют, и мне не придется обмывать этого наглеца. Марк как будто читал мои мысли. Он оглянулся, смерил меня свирепым взглядом, и всякое желание умереть лёгкой смертью пропало. Марк точно сделает всё, чтобы эта смерть была медленной и очень неприятной.              До купальни мы дошли гораздо быстрей, чем мне бы хотелось. В раздевальной Марк остановился, разведя руки в стороны. Я не сразу сообразил, что он ждёт, пока я сниму с него одежду. Вокруг остальных уже толпились полуголые банщики. Сжав зубы, я неумело начал его разоблачать. Закончив, отступил в сторону, но, наткнувшись на его сердитый взгляд, дрожащими руками стянул с себя тунику и остался в одной набедренной повязке. Марк выразительно вздохнул и повёл глазами на уже раздевшихся догола рабов. Пробормотав молитву, я сбросил с себя последнюю тряпку. Множество голых ягодиц мельтешили прямо перед моим носом. Боже, неужели мне когда-то хотелось хоть глазком взглянуть на римскую оргию? Марк щёлкнул пальцами, приказывая двигаться за ним, и я поспешил в купальню, мечтая провалиться сквозь землю.              Плещущая вровень с бортиком голубая, исходящая лёгким парком вода, благоухала. Тит со стоном наслаждения бросился в бассейн, прочие последовали за сыном императора. Я благоразумно решил присматриваться к рабам, стараясь не наделать ошибок. Или хотя бы не делать их слишком много. Банщики застыли у кромки воды, и мне пришлось присоединиться к их шеренге. Римляне плескались, как дельфины, ныряли, хватая друг друга за ноги, и уворачивались от дружеских тычков.              — Хорошие купальни. — Титу, похоже, надоело плавать. — Говорят, сама Поппея оплатила Флору их постройку. Отец рассказывал мне, что стоили они… — Плеск воды заглушил остаток фразы. Наследник поднял руку, рабы склонились к флаконам и скребкам, разбросанным вдоль бортов, и соскользнули в воду. Я последовал их примеру. Разыскав около дальнего бортика своего римлянина, я встал у него за спиной, стараясь не запутаться в разбросанных по краю бассейна бутылочках. Вылив на руки жидкое мыло, я осторожно провёл рукой по загорелой спине. Марк удовлетворенно хмыкнул:              — Наши предки… — он подался назад, и мне пришлось отступить, оказавшись зажатым между ним и бортиком бассейна, — мылись во время войны в бочках. Мы действительно разложились в роскоши востока. Надеюсь, твой отец вернёт старые порядки. — Возгласы недовольства, изошедшие от остальных владык вселенной заставили его усмехнуться и добавить: — Хотя… не могу сказать, что мне неприятно.              Ещё шажок — и Марк, незаметно для остальных, потёрся ягодицами о мой пах.              — Чуть ниже, Гидеон, немного сильней!              Больше всего в этот момент мне хотелось его ударить. Скребок дрожал у меня в руке, я попытался оттолкнуть Марка, но легче было б сдвинуть того божка в галерее. Руки соскользнули с каменных ягодиц, я не сумел его даже ущипнуть. Пользуясь наполненной паром полутьмой, он поудобней вжался в меня ложбинкой, теснее пристраиваясь к моему члену, и довольно вздохнул, ощутив, к моему смущению, отклик.              — Да, приятней, чем холодные озёра Сабины, — Тит подставлял банщику свою грудь. — Правда, некоторые из тех водоёмов я вспоминаю с наслаждением.              Оба расхохотались. Марк повернулся ко мне, его член тут же столкнулся с моим, вызвав ещё больший прилив крови к многострадальному органу.              — Удовольствие… — протянул он, глядя мне прямо в глаза. — Оно зависит от компании.              Его рука погладила мой бок и спустилась ещё ниже, я попытался стукнуть по ней, но промахнулся и только плеснул водой, добившись в ответ ленивой отповеди:              — Осторожней! Какой ты неуклюжий.              Я почувствовал, что чужой руке надоело гулять вокруг моего пупка, она потянулась вниз, сжала в кулаке оба наших члена и начала ритмично двигаться, скользя вдоль напряжённых стволов. Вторая рука уютно устроилась на пояснице, осторожно поддерживая, не давая упасть. У меня подкашивались ноги, во рту пересохло, а стояло — после нескольких недель воздержания — так, что я боялся опозориться прямо в бассейне. Я продолжал намыливать ему грудь, не сразу заметив, что и моя левая рука давно уже спустилась и путается среди жёстких светлых волос, там, внизу, подталкивая и направляя мозолистую от меча ладонь. Я бы, наверное, застонал в голос, если б его серые глаза не рассматривали меня с такой насмешкой. И если бы Марк всё это время не продолжал спокойно беседовать с Титом, может, только чуть больше обычного растягивая слова. Эта римская собака прекрасно владела собой, зато меня шатало из стороны в сторону. Поняв — ещё минута, и всё, я пискнул:              — Хватит! — И тут же поправился: — Достаточно ли тебе... господин?              Марк сделал вид, что задумался, и бросил мне:              — Хорошо, довольно. — Мне показалось, голос у него всё-таки дрогнул. — Жди меня в раздевалке. — Тяжёлый вздох и шепоток на ухо: — Надо будет научить тебя массажу.              Он выпустил мой член и нырнул, перебираясь поближе к своему командиру. Уже убегая и прикрываясь обеими руками в тщетной попытке скрыть стояк, я ещё успел услышать, как негодяй жаловался на то, что евреи совсем не владеют умением правильно омывать своих господ.              Спотыкаясь по дороге — я трижды поскользнулся, пока добирался до предбанника, — я наконец повалился на лавку, стараясь успокоиться и прийти в себя. Тело ещё хранило ощущение чужих прикосновений. Перед закрытыми глазами мелькали сильные руки и дразнились столько раз уже целованные мной ухмыляющиеся губы. Поспешно одеваясь, я старался не глядеть на разбухший, пульсирующий отросток. «Это предательство и позор», — попробовал я сказать самому себе, прислушиваясь к плеску в соседнем помещении. И с ужасом понял: никакого позора я не испытывал. Смущенье — да. Мне было стыдно, что наши игры могли заметить, но ведь я никого не предавал. И ещё я чувствовал тянущую боль прерванного удовольствия и желание продолжить, правда, может, и не в таком людном обществе. Ну и хотелось немного отомстить.              Когда шумная толпа, гогочущая на латыни, заполнила раздевальню, я уже полностью пришёл в себя. Натягивая на Марка тунику, я всё-таки поддался жажде мести и осторожненько погладил уютную ложбинку. Столкнулся с откровенно поощряющим взглядом и отдёрнул руку, решив больше не рисковать.              У входа римляне распрощались и заторопились по своим делам. Рука Тита снова уверенно легла Марку на плечи. Он подтолкнул его вперед, и мне оставалось только следовать за ними, прислушиваясь к их разговору и скрипя зубами.              — Да, ты прав: восток развращает. — Видно, Тит продолжал разговор, начатый ещё в купальне. — Мы всегда замечаем ошибки других, того же Гессия Флора, например, но мало обращаем внимания на свои. — Марк пожал плечами, я вообразил его унылое лицо и тихо порадовался. Оказалось, радовался я слишком рано, потому что Тит добавил: — Вот возьмём тебя… Не возражай, Марк! — Менторские нотки в голосе наследника звучали так явственно, что, закрыв глаза, я легко мог представить себе своего учителя. — Пять рабов, Марк!              — Четыре! — Спина Марка закаменела.              — Да, четыре раба и один пленник, — наследник заговорил тише, — который шляется по дворцу, где ему угодно, непонятно, что видит и чем занимается.              — Мальчишка служил в городе переводчиком. Он точно не командовал отрядом местных мятежников.              Я сжался. Господи, как я забылся! Мои утренние приключения предстали передо мной совсем в другом свете.              — Его положение при тебе неясно, — наследник вовсе не собирался отступать, и его звание давало ему право не просить, но требовать. Даже если приказ был облачен в шелка, а не в дерюгу. — Он не спит в твоей комнате и, как ты сегодня видел, может в любое время очутиться в любом месте.              Марк промолчал. Да, этой ночью моя постель уже не будет такой удобной. Я мысленно попрощался со своей комнатой и поздоровался с клеткой в глубоком подвале. В лучшем случае.              — Хорошо. — Марк, похоже, решился, и я навострил уши. — Я отошлю двоих слуг.              — Троих! Останешься с двумя, как все мои командиры.              — Троих. И пленник переедет обратно ко мне. Прости, не думал, что тебе не хватает комнат.              — О, комнат у меня достаточно — до тех пор, пока каждый из моих трибунов не захочет заполучить отдельные покои для своих любимчиков. Прости, Марк, не хочу создавать тебе неудобств. Я помню, тебе никогда не нравилось чужое присутствие в спальне. Но имея только одного раба, ты не сможешь как следует охранять твоего пленника. Если же он ещё раз будет найден в неподобающем месте, я не смогу защитить тебя от обвинений в измене.              Марк покорно кивнул. Что ж, его спальня лучше подземелья. Я всё-таки вздрогнул, припомнив заломленную за спину руку, впрочем, он же отпустил меня — тогда. Да и сейчас… не сказать, что он чрезмерно воспользовался ситуацией. Хотя… И я неудержимо покраснел.              — И займи его чем-нибудь днём! — Тит оглянулся, заметил приближавшегося историка, и в его голосе послышался отзвук новой мысли: — О, Иосиф!              Бен-Матитьягу поспешил присоединиться к нам, роняя на ходу свитки, которыми были забиты его руки и сумка. Меня передёрнуло, когда еврей склонился перед римлянами. Хотя разве его поклон был хуже моего стоящего члена?              — Кстати, — голос наследника стелился мягче шёлка, — Иосиф давно мне жаловался, что ему не хватает секретаря. И хвалил твоего — как его? — Бен-Ами.              Иосиф склонился ещё ниже, бормоча нечто лестное про мои познания в языках. Наверное, мне всё же стоило в детстве больше интересоваться Торой, а не латынью и греческим.              — Вот и решенье. Твой... пленник поможет ему в его труде. Флавий присмотрит за ним днём, а ты ночью. Мне совсем не улыбается снова неожиданно натолкнуться на твоего еврея. Особенно во время прогулок с принцессой. Знаешь, я тоже ценю некоторую… ну, скажем, приватность в своей жизни. А в последнее время её стало гораздо меньше. Или ты предпочтешь для него подземелья? Так как, договорились?              Марк рассмеялся, поднимая большой палец вверх:              — Пощады, командир! Приказ понят.              Иосиф удивлённо взглянул на меня. Открыл рот и очень аккуратно снова его закрыл. Поблагодарил обоих римлян и немедленно попросил, верней, радостно приказал мне явиться к нему, как только я освобожусь и приведу себя в порядок. Он явно намекал на мои всё ещё мокрые, спутанные ветром волосы.              — Да, Марк, через час — у меня в кабинете! Объяснишь, что там тебе не понравилось в картах. — Полководец кивком распрощался с нами, подозвал к себе священника первой череды и удалился. Я проводил их взглядом. Бен-Матитьягу что-то втолковывал Титу, размахивая руками. Тот делал вид, будто внимательно слушает.              Я не сразу обратил внимание на воцарившуюся тишину. Марк сделал мне знак следовать за собой. Он не произнес ни слова, пока не дошел до двери. Втолкнул меня в свою комнату, гневно притянул к себе и, глядя прямо в глаза, зашипел:              — Ещё раз поймаю тебя подглядывающим или подслушивающим, прикажу выпороть публично у столба! Понятно? — Дождался моего кивка и добавил: — Вечером придёшь ночевать сюда. — Он отпустил меня, заново притянул к себе и поцеловал, так сильно, что у меня сбилось дыхание. И снова оттолкнул со словами: — Не волнуйся, девственник, твой чести, как и твоей заднице, ничего не грозит. — Потом провёл рукой по моему лицу, прикусил ухо и прошептал: — Пока сам не захочешь!              Не помню, как я выбежал из комнаты. За дверью я стукнул кулаком по стене и прислонился к ней горящим лбом. Так и стоял, пока не успокоился.              Позднее, когда я вспоминал эти дни, мне не раз виделось жалкое судёнышко, мечущееся по волнам. Вот его завертело порывом ветра и понесло вдаль, вот волной перекатило через рифы, вот опустило в спокойную бухту. Моряки бормочут благодарственную молитву, но грядёт новый вал, и судно выносит в открытое море, гонит всё дальше, в туман. И только сведённые губы кричат во тьму: «Шма Исраэль!»              Не знаю, почему мне так часто представлялось море. Может быть, виноват шум, доносившийся из процветающей, несмотря на затянувшуюся войну, гавани. Иосиф, получивший разрешение таскать меня за собой куда угодно, как-то заметил, пробираясь между тюков с товарами в гомонящей толпе, что война, разоряя многих, увеличивает благосостояние некоторых. Я, больно ударившись мизинцем о груду мечей, захромал и, с трудом догнав своего спутника, возразил, что не разглядел среди преуспевающих наших соплеменников.              — Ты вообще мало что видишь, не знаю, научишься ли ты когда-нибудь смотреть. — Я удивлённо захлопал глазами, силясь понять, чем заслужил столь суровую отповедь, едва смягчённую дружеским тоном. Иосиф усмехнулся: — Время разбрасывать камни и время собирать их! Всё пройдет, и твоя молодость тоже.              Я поблагодарил своего новоявленного учителя, не забыв напомнить о том, что уже года два, как бреюсь сам. Иосиф замолчал, обидевшись, я же задумался о его словах и, чем больше думал, тем больше признавал их справедливость. Впрочем, такое случалось со мной уже не в первый раз.              А может, я столько думал о воде, потому что всё чаще пробуждался по утрам на мокрых простынях, чего неимоверно стыдился. Если б мои проклятия сбывались, Марк, проснувшись, с удивлением обнаружил бы у себя вместо члена репку. Хотя, рассуждая здраво, проклинать я должен был одного себя.              В день возвращения в спальню римлянина я задержался в покоях Бен-Матитьягу до неприличия. Дважды переписав начисто — без всякой на то причины — свидетельство вдовы Мирьям из Амация, я наконец был изгнан из его комнаты до следующего утра, пусть и с благодарностью за моё усердие. Постаравшись продлить удовольствие от прогулки по дворцовым закоулкам, я был быстро отловлен зевающим рабом Марка и водворён в спальню. Марк развалился среди подушек, он лежал нагой, как в день творения. Лёгкое покрывало валялось на полу скомканной кучкой. Он читал свиток, изредка помечая что-то на полях. Завидев меня, Фабий ухмыльнулся и постучал стилосом по свободной половине ложа. Ноги сами понесли меня к нему. Наверно, я залез бы в его постель, уткнулся ему подмышку и позволил бы делать со мной всё, что придет в его, а ещё лучше — в мою голову. Но серые глаза в свете лампиона сверкнули, и так язвительно, что я развернулся и устроился на знакомом ещё по Бейтару тюфячке. С постели послышался смех. Марк, картинно потянувшись, перевернулся на живот и тут же заснул. Дождавшись, пока его дыхание станет ровным, я подошёл к ложу и долго любовался на длинные ноги, крутой изгиб ягодиц и — особенно — на любимые мной широкие плечи. Мне так хотелось поцеловать родинку на его лопатке, провести по ней губами, лизнуть — меня остановила только боязнь разбудить бывшего легата. Марк совсем по-детски вздохнул, поджав под себя руки. Я поднял покрывало и накинул на него.              Все эти дни, конца месяца швата и начала адара, я плохо спал, зато хорошо рассмотрел моего… гхм, уже непонятно кого… господина?.. любовника?.. одним словом, римлянина. Мне нравилось его тело, начиная от сонного члена, прикорнувшего среди жёстких волос. Нравился старый шрам на бедре и даже его привычка посапывать во сне носом. Вряд ли Песнь Песней предназначалась для того, чтобы один мужчина описывал мужские прелести другого, но именно этим я и занимался почти каждую ночь, часами рассматривая человека, которого до смерти хотел. А может, и больше, но об этом я старался вообще не думать.              По утрам мне было стыдно смотреть Марку в глаза. Я боялся, как бы он уже не прознал о моих ночных прогулках — между его и моей постелью. Иногда мне казалось, будто ночью его плечи трясутся от сдерживаемого смеха, но, вставая утром, мы перекидывались всего лишь несколькими словами, а в те редкие вечера, когда возвращались домой пораньше, чаще всего молчали, и вовсе не находя слов, а только искоса поглядывая друг на друга. Чтобы как-то разбавить молчание, Марк принёс из города доску и научил меня играть в латрункули. Не знаю, поддавался он или нет, но научился я быстро и уже через два-три вечера выигрывал каждую вторую партию, так что интерес к игре не угасал. А главное, размышляя о ходах, можно было не думать, о том, что близится весна, Тит скоро выступит к Иерусалиму, Марк уедет вместе с ним. И всё закончится. Правда, что такое было это «всё», я сам не мог понять.              Моя новая должность — писца, секретаря, переводчика, переписчика, а заодно и мальчика на побегушках — тоже заставляла меня невесело размышлять о будущем. Ещё несколько лет назад я прыгал бы от восторга, приблизь меня сам Иосиф бен-Матитьягу к своей особе. Мне и сейчас было интересно слушать его, читать только что рождённые строки. Только написанное в них не радовало. Не знаю, всю ли правду он писал, но мои приключения и участь Бейтара были изложены вполне достоверно. И всё равно — даже если далеко не всё в его записках правдиво, при чтении их мне становилось тошно.              Герои, которыми я всегда восхищался, представали в его текстах слабыми людьми, ведомыми страстями. Они совершали ошибки, забывали и не заботились о людях, шедших за ними. Их подвиги оборачивались смертью невинных жертв, победы — поражениями. Мы много ездили, встречались с выжившими, с пленными, на лицах которых застыло угрюмое безразличие. Мы говорили с пережившими голод семьями, которые, со спокойствием отчаянья, рассказывали, как теряли своих близких. Как-то, вернувшись после встречи со вдовой, чьи дети умерли от недоедания и болезней, а муж покончил с собой, я отказался есть. Марк долго уговаривал меня, пытался расспрашивать. Я швырнул на пол тарелку и забился в свой угол. Меня трясло. В конце концов Марк вылетел из комнаты, разыскал Иосифа и выведал всё о нашей поездке. Возвратившись, он уселся за стол, едва тронул пальцем свой кубок с вином и тут же оттолкнул, оставив на столе красное пятно. Молча завалился на ложе, крикнув рабу загасить свет. Я скорчился в своем углу, не в силах заснуть, и только часа через два с его ложа донеслось: «Что поделаешь, это война».              Наверно, как раз в те дни я учился думать — задавать вопросы, сопоставлять факты, вникать не только в слова древних мудрецов, не первый век ожидавших воскресения из мёртвых, но в записанные торопливой рукой рассказы живых. Учился всему — даже ошибаться. Это было так трудно, что от усталости у меня краснели глаза, а вечерами трещала голова. Не могу сказать, что уже многое понял. Но это было начало.              Недели через две Иосиф сообщил мне: царевна Береника приглашает нас обоих на субботнюю трапезу. Я попытался было отказаться, но Иосиф лишь досадливо покачал головой и бросил: «Хочешь что-то понять, учись слушать любого».              Старательно одеваясь, я обнаружил, что давно уже не отмечал шаббат иначе, кроме как молитвой и благословлением. Марк, услышав, куда я иду, кивнул головой и, к моему удивлению, пожелал мне хорошей субботы. Я так удивился знакомым словам, произнесённым на латыни, что пожелал ему того же, и ушёл.              Принцесса приняла нас за накрытым столом — одетая в традиционную одежду, не накрашенная, непривычно тихая. Она попросила Иосифа занять место во главе стола. Историк благословил вино и разломил хлеб. Он запел субботний гимн, привычный, как лепёшка, что он обмакивал в соль. Я зажмурился, на секунду мне показалось, что все эти последние годы — всего лишь затянувшийся сон. Вот я открою глаза и снова окажусь у себя дома. Отец спросит меня о недельной главе, мать положит на тарелку лучшие кусочки, рабы присядут рядом с нами, радуясь отдыху. Всё станет простым и понятным, как было когда-то. Глаза распахнулись — я сидел во дворце римского наместника, рядом с царевной моей страны, любовницей сына римского императора, и по щеке у неё ползла слеза.              У Иосифа дрогнул голос, он закашлялся, и принцесса подпела ему — сильно, высоко, я присоединился. Закончили гимн мы уже втроём. Береника глотнула вина, укусила мелкими белыми зубами кусок лепешки, проглотила, тщательно прожевав. Тронула цветы на столе и рассмеялась: — Колония прокажённых!              — Принцесса! — в голосе историка звучал упрёк. — Суббота! Прокажённые!              Береника, не глядя, протянула мне кубок и, любуясь, как льётся в чашу красная струя, возразила:              — Прокажённые тоже отмечают субботу. Знаешь, когда-то их увозили на остров, вон там, за отмелью. Тогда у нас ещё был свой флот, и мой брат отдал новенькую фелуку, только для них. Прилив заливал берег, а они вставали с рассветом и молились в сторону Храма, так же как и мы. Представь себе, дорогой родич, что римляне вокруг нас — те самые волны, грозящие затопить наш остров. Скажите же мне, о мужи Израиля, что мы собираемся делать?              Иосиф почесал себе ухо:              — Каждый прокажённый должен решать за себя. Я решил!              — Так поделись же с нами своим решением, о мудрейший!              — Я уеду в Рим. Расскажу о том, что здесь происходит. Летом падёт Иерусалим…              Я стукнул кубком по столу, расплёскивая вино. Иосиф посмотрел на меня с укоризной. Принцесса — с насмешливым безразличием.              — Даже думать об этом измена! — голос у меня задрожал, я привстал, уже собираясь уйти… и остался на месте.              — Летом падёт Иерусалим! — повторил Иосиф настойчиво, словно споря с самим собой, не с нами. — Кто знает, что случится с Храмом? Еще месяц, два, год, но мы проиграем. Те, кто останутся, должны будут растить детей, пасти овец, строить разрушенное. Нужны будут деньги, много денег. В Риме, Александрии, Антиохии наши общины обязаны будут взять расходы на себя. Помочь! Я должен убедить их!              — И что ты скажешь общинам? В ответ на их обвинения в предательстве? — А вот теперь равнодушие в её голосе стало уж слишком наигранным. Казалось, ей хотелось разговорить собеседника, заставить его убедить самоё себя.              — Я принесу им свою книгу — хроники, записи бесед. Прочитаю её Веспасиану, попрошу позволения начать нам всё заново. И если Гидеон поедет со мной, он станет свидетелем, что всё было так, как написано.              Я поперхнулся. Не зная, есть ли для меня всё ещё место в этой стране, я не хотел уезжать. Но был ли у меня выбор? Моей судьбой распоряжались другие. Этот самый изменник — священник первой череды, Марк и даже его раб, требовавший, чтоб я носил туники покороче, потому что его господину так нравится. Если меня кто-то спросит, хочу ли я поехать в Рим, я однозначно отвечу: нет. Только вряд ли кто-то задаст мне этот вопрос.              Принцесса махнула рукой, как будто отметая разом и мою возможность добраться до Рима, и способность кого-то в чём-то убедить.              Я в первый раз заметил, как она устала. Под глазами залегли тени, лицо осунулось. Она сидела, сгорбившись, скрестив руки под подбородком. Свет, падавший от светильника, подчёркивал жёсткие складки возле пухлых губ.              Иосиф почтительно замолчал, поглядывая на неё с любопытством.              — Храм… — её голос потеплел. — Женщин ведь не пускают дальше вторых ворот. Но однажды я была там. Меня — ночью, тайно — взял туда брат. Я видела эти стены. Я никогда не ощущала такого, посещая храмы Египта, ни в римских святилищах, ни даже восходя на Акрополь. Но Храм... Я завидую первосвященнику, раз в году приближающемуся к Святая Святых. Только он понимает до конца. Храм надо спасти. Там… Что мы и кто мы без Храма? Веспасиан, Тит, они могут помочь. — Мне показалось, она выплюнула эти слова: — Они — римляне, но только они смогли бы… Ради Храма я готова…              — Только ради него? — Они похожи, эти два потомка Хасмонеев. Темноволосые, с насмешливыми глазами. Умевшие одним движением брови заставить другого ощутить свою ничтожность.              — Нет! — Ничто, казалось, не могло нарушить её спокойствия. Что ей, правнучке великого царя, до булавочных уколов какого-то вольноотпущенника? — Не только ради него. И для себя тоже. Мне нравится быть той, кто я есть сейчас. Но Храм должен стоять. Он выстоит, спасённый моей рукой. Рукой слабой женщины. Я пойду к ним, как шла Хадасса-Эсфирь к Артаксерксу. Защищу его. Храм будет стоять в веках.              Настала очередь Иосифа покачать головой:              — Ты думаешь, Веспасиан позволит сыну?.. Что Тит сумеет?..              Береника улыбнулась, складки у рта исчезли, казалось, светильники засияли ярче, защищая изысканные покои. Лицо помолодело, голос запел, как арфа Давида. Движеньем руки, подобно Деворе Воительнице, она отбросила все возражения.              — Он сделает то, о чем я его попрошу! Он не сможет отказать мне. Не сможет!              — Отказать тебе в чём, дорогая? — голос в дверях заставил нас всех вздрогнуть. Тит подошёл, коснулся губами её щеки и подсел к ней на ложе. Марк, вошедший вслед за сыном императора, двинулся в мою сторону, бесцеремонно освободил себе место, прилёг рядом со мной и улыбнулся.              Иосиф бросил печальный взгляд на свободное место за своей спиной. Подумал немного, задумчиво пожевав губу, и радостно высказался:              — Как жаль, что император не с нами! У каждого еврея в этой комнате был бы свой римлянин.              Тит расхохотался:              — Ты прав, мой дорогой историк. Хотя не уверен, что отец оценил бы твою компанию. Обычно он предпочитает женщин. Прекрасная! — он дотронулся до надушенного платья своей соседки, голос потеплел. — Твой родич не дал тебе договорить. Скажи мне, в чем ещё я не смогу тебе отказать?              Глаза Береники сверкнули торжеством:              — О, мелочь! — Она тряхнула головой, и я заметил, как ноздри Тита расширились, вдыхая аромат её духов. — Я всегда ненавидела лето в Иудее. Думаю, мне хотелось бы провести его в Риме.              Мне показалось, наследник остался доволен. Он переглянулся с Марком, и я замер, поняв, что означает этот взгляд. Он не желал, чтобы любимая женщина оставалась в стране, когда падёт Великий Город. Тит погладил складки одежды принцессы, занявшие почти всё ложе, и разразился длиннющим панегириком о красоте «второго солнца, кое осветит Рим этим летом». Принцесса, улыбаясь, потянулась к нему. Длинные, тонкие пальцы коснулись мужского запястья. Движенье было настолько личным, что я зажмурился, впрочем, только для того, чтобы через мгновенье заново распахнуть глаза. Береника отняла руку и, поправив прическу, добавила нарочито спокойным голосом:              — С официальным визитом.              Марк за моей спиной закашлялся. Тит, не глядя, пододвинул к нему кувшин с вином. Он мешкал, явно ища причину для отказа. Её просьба означала приём во дворце. Формальное представление сенату, возможность личных встреч с императором. Я взглянул на Бен-Матитьягу. О, этот был доволен! Не обращая внимания на общее замешательство, он тщательно вытер руки о скатерть и зааплодировал:              — Какая прекрасная мысль! Тебе понадобится свита, царевна. Возьми меня с собой. Я преподнесу императору первый том моего труда, как и обещал. Ты разрешишь? — Он ещё раз хлопнул в ладоши, обернувшись к наследнику.              У Тита дёрнулись уголки губ. Он покачал головой, отказывая:              — Я солдат, а не политик, принцесса, даже не сенатор. Я не принимаю таких решений. Ты просишь невозможного.              Тёмные брови на женском лице сошлись одной полосой. Береника нахмурилась. Иосиф забарабанил пальцами по столу.              — Я слышал… — таким тихим, чуть с хрипотцой, голосом Марк разговаривал со мной только на ложе, — что в субботу у вас не говорят о делах. — Он придвинулся ко мне ближе, обнимая за плечи. У меня по телу побежали мурашки. Я попытался высвободиться, дёрнулся, но не сумел, меня крепко держали. — Хотел бы я ближе познакомиться с вашими обычаями, — продолжал Марк всё тем же сладким голосом, не забывая поглаживать меня по плечам. — Например, узнать, о чём можно беседовать в ваш святой день? — Одна из рук скользнула мне за спину и пощекотала поясницу.              Иосиф огорчённо вздохнул:              — Не стоит надоедать вам скучными ритуалами. Во время трапезы мы обсуждаем Писание, беседуем о красоте текстов, выбираем главу…              — Как интересно! И о чём же вы говорили сегодня? — мой римлянин явно уводил разговор подальше от щекотливой темы.              Иосиф беспомощно всплеснул руками. Высокий женский голос, в котором зазвучали железные нотки, безжалостно перебил моего замешкавшегося соседа:              — О верности! — Эта дочь Лилит даже не покраснела. — Мы обсуждали историю Руфи.              Я хмыкнул — до прочтения свитка Руфи оставалось не меньше двух месяцев. Береника начала рассказ, по привычке теребя ожерелье на шее. Руфь — молодая моавитянка, после смерти мужа-еврея бросившая семью и свою родину ради возвращения в Иудею вместе со свекровью. Береника пересказывала эту древнюю историю, глядя Титу прямо в глаза. Наследник покраснел. Этот простой рассказ «о верности» бесспорно его задевал. Мне же в эти минуты было не до прекрасных слов, в которых Руфь выражала свекрови свою бесконечную преданность. От груди Марка шло приятное тепло. Его рука на моей пояснице спускалась всё ниже, а каждый раз, когда я пытался сдвинуться ближе к краю, Марк невинно интересовался, удобно ли мне, не забывая огорчаться, что мы, евреи, не привыкли есть лёжа, на римский манер. Занятый любимой игрой Марка, которую я давно уже прозвал про себя «давайте смутим Гидеона на публике», я пропустил конец давно знакомой истории и очнулся только на комментариях Иосифа к словам «твой народ — это мой народ». Судя по всему, Марку тоже стало интересно. Так что мою поясницу наконец оставили в покое.              — То есть?.. — в голосе моего трибуна продолжали звучать медовые нотки. — Вы признаете верность, только когда следуют за вами?              Тит внимательно посмотрел на лежащую рядом с ним женщину. Он ждал ответа. Пальцы, играющие с зелёными, под цвет её глаз, камнями, разжались. Принцесса хорошо расслышала затаённую насмешку.              — Что ж… — она вовсе не собиралась скрывать своего раздражения. — Я не ожидаю глубокого понимания верности от человека, только недавно наказанного за то, что в его стране, да и у нас тоже, сочли бы изменой. И всё потому, — её голос сделался до омерзения вкрадчивым, — что он предпочёл юные... ягодицы преданности своим воинам.              Рука Марка дёрнулась у меня на плече.              — Принцесса! — Теперь я понял, как звучит голос Тита на поле боя.              Иосиф встревоженно забормотал что-то о символичности Писания, о пророке Самуиле, создавшем книгу Руфи для царя Давида в память о его великих предках. У меня поплыли красные круги перед глазами. Эта женщина оскорбила нас обоих. И я не понимал, что меня больше разозлило — намёк на себя или я так рассвирепел из-за Марка. Круги ширились, сливаясь между собой; мне показалось, светильники враз потускнели, а от жаровен понесло нестерпимым жаром. Эта женщина — о которой ходили упорные слухи, будто количеством любовников она превзошла самых распутных римских императриц и что в их числе был даже её брат, пьяница и развратник, всю войну прячущийся в мирном Сепфорисе — била наотмашь, срывая свою обиду и не рассчитывая удара. Я не удержался:              — У тебя были плохие учителя, благородная! В книге Руфи свекровь верна своей невестке, так же как и невестка ей. Забыв об умершем сыне, она устраивает судьбу Руфи с другим мужчиной. Впрочем, возможно, тебе ближе история Фамари и Амнона.              Красные пятна пропали, предметы заново обрели чёткость, и только тогда я заметил, что в комнате воцарилась тишина. Иосиф вытаращил на меня глаза. Не разбиравшиеся в наших священных преданиях римляне переглядывались между собой. Береника рванула ожерелье с такой силой, что зелёные камни покатились по столу. Я только что обвинил её в инцесте с родным братом. С ужасом сообразив, что никакие извиненья тут не помогут, я поднялся, не чуя под собою ног, невнятно поблагодарил за приятный вечер и позорно сбежал в спальню.              Прислушиваясь к монотонному капанью воды в клепсидре, я старался заставить себя не размышлять о том, что меня ожидает. Казалось, Господь сотворил небо и землю быстрее, чем я расслышал в коридоре знакомые шаги. Скрипнула дверь. Я отогнал от себя соблазнительную мысль повалиться на пол, моля Марка о быстрой смерти. Вздёрнул голову повыше, встретился с ним взглядом и тут же потупился... Пусть делает всё, что хочет. Впрочем, долго разглядывать цветные плиты на полу мне не дали. Марк пальцем приподнял мой подбородок. Я ничего не смог прочесть на его бесстрастном лице, но отметил бьющуюся на шее жилку и растянувшиеся в какой-то хищной улыбке губы. А в серых глазах… хотел бы я понять, что в них вижу. Я сглотнул, с ужасом приготовившись к худшему.              — Иосиф рассказал нам историю этой Фамари. — Однажды я видел в Иерусалиме снег, от него несло таким же холодом. — Хорошая дочь, послушная. Возлегла с братом по приказу отца. — Интересно, как это Бен-Матитьягу умудрился так интерпретировать этот мерзкий рассказ? — У вашей царевны тоже разболелась голова, и она удалилась к себе, оставив его развлекать нас вашей религией. Двух язычников, по-моему, так вы нас называете? — Я непроизвольно кивнул головой. — Оказывается, в вашей святой книге есть весьма игривые истории, ничуть не хуже похождений наших богов.              Я попытался отвернуться, но палец Марка продолжал крепко удерживать мой подбородок.              — Я понял вашу проблему. Вы пытаетесь жить так праведно, как велят вам ваши жрецы. Раввины, говоришь?.. хорошо, пускай раввины… Разницы нет. Так вот, жить по их указаниям у вас получается плохо. Люди не боги! — Теперь мою голову поддерживали уже две ладони, пальцы ласкали мне щёки. Лицо Марка оказалось совсем близко. Я попытался прикрыть глаза, но не сумел, так и стоял, даже не моргая, прислушиваясь к повелительным ноткам в низком, почти охрипшем голосе: — Мы, римляне, давно даже не пытаемся быть достойными повелений наших богов. Живем, как получается. Вы же… стараетесь. — Жёсткие пальцы забрались дальше и огладили мои скулы. — Делаете всё, чтобы стать достойными наказов вашего бога... Не получается? Не правда ли, Гидеон? Ваши крепости открывают врата добровольно очень редко и только после долгих уговоров. — Я почувствовал лёгкое прикосновение твёрдых губ к виску. Такое лёгкое, что может быть, оно мне почудилось. — Эту крепость я осаждал достаточно долго. Не хочешь ли сдаться?              Я замотал головой, боясь, что если открою рот, голос мне изменит.              — Что ж, я и не ожидал другого ответа. — Меня вовсе не собирались отпускать. Моё лицо оставили в покое, но теперь Марк ухватился за ворот хламиды. Сильные руки потянули её вниз, обнажая плечи. — Тит приказал мне примерно наказать строптивого пленника, обидевшего свет его души. Впрочем, он не мог не обратить внимания, что оный свет оскорбил друга его детства, так что мне позволено самому выбирать твоё наказание... Я выбрал!              Меня толкнули в сторону ложа, мгновенье — и разорванная хламида осталась в руках римлянина. Обрывки ткани полетели в сторону; отбросив их, он потянулся к набедренной повязке. Я отступил, оказавшись на шаг ближе к ложу. Марк ухмыльнулся:              — Не хочешь снять сам? А то они у вас хлипкие, чуть тронешь, сразу рвутся. — Марк ухватился за край материи. Ткань затрещала.              Ещё шажок — и я споткнулся, растянувшись на ложе. Попытался немедленно соскочить, но был пригвождён обратно безжалостной рукой. Марк наклонился надо мной, дёргая за многострадальную повязку. Он был так близко, даже через его одежду я чувствовал жар его тела. Не знаю, был ли это страх или возбуждение, скорее оба, но я ощутил, как мой член наливается кровью.              — Вот видишь, опять порвалась! — Лоскуты разодранной материи отправились вслед за хламидой. Марк удовлетворённо хмыкнул и наклонился ещё ниже, раздвигая языком мои губы. Поцелуй длился так долго, что я задохнулся, не заметив, что тоже целую его в ответ. А когда чужие губы оторвались от моих, я захныкал от потери.              — Так вот, — Марк привстал, зашелестел одеждой и снова склонился надо мной, голый, возбужденный, красивый настолько, что у меня перехватило дыхание, — знаешь, мой праведный, это и есть твое наказание. Ты не виноват! С тобой это делают, и ты ничего не можешь изменить. Не правда ли? — Марк лизнул мне шею, подул, лизнул ещё раз, поцеловал и, не встретив достойного сопротивления, присосался к коже.              «Завтра у меня будут засосы», — тупо подумал я, даже не сделав попытки вырваться, чему сам же крайне удивился. Руки сами собой поднялись, вцепились в его короткие волосы, направляя голову и позволяя целовать ещё и ещё.              — Видишь, — шёпот щекотал мне ухо, заставляя ёжиться от удовольствия; я и не заметил, как чужое колено раздвинуло мне ноги, — каким приятным может быть наказание! Ты этого не знал? — Он положил руку на мой пах, даже не двигая, просто держа её там, и я взвыл, прижавшись к ней своим напряжённым отростком. Тёрся, как кошка, о твёрдую ладонь — прижимая его руку своей, царапая головку о шершавые бугры и шипя от обиды, что мозолей от меча на его ладони так мало.              Марк сжал до боли моё бедро, тяжело задышал, потянулся к своему члену — и вдруг остановился, приподнявшись на локтях. Губы его шевельнулись. Я понял: ещё минута, и он уйдет. Уйдет, если я не подам ему знак: да, я готов, согласен, на всё согласен. Проклятый римлянин, даже сейчас он оставил выбор за мной! И я потянул его на себя.              — Гидеон… — Что же ему ещё от меня надо? Горло пересохло, я всё равно не мог выдавить из себя ни слова. Попросту ткнул его в локтем в бок и развёл ноги.              — Сейчас… сейчас! — Меня развернули на живот, оседлали бёдра. Марк прижал меня к постели, нащупывая что-то на столике возле ложа. Я закусил подушку, не понимая — от страха или от желания. Меня потряхивало. — А… вот! — Звякнуло стекло, в воздухе запахло цветами, и я сжался, впервые ощутив скользкие от масла пальцы внутри себя.              Наверное, Марку было трудно со мной в нашу первую ночь. Я так стискивал его, что чуть не сломал ему палец. Сжимался, когда уже три пальца орудовали внутри меня. Ругался и стонал от боли, хватая его за руки каждый раз, когда он пытался отстраниться. Он вздёрнул меня на колени, шепча, что так легче, просил успокоиться, расслабиться, а я всё не мог. Никак не мог. И всё же упрашивал его, требовал — не останавливаться. Говорят, сам Господь предостерегает мужчин от извращений, присылая им эту боль. Я и не представлял себе, что будет так больно. Я изгрыз подушку до дыр. Поднял голову, отплевываясь от прилипшего пуха, обернулся… И увидел столько нежности, столько желания в глазах Марка, что даже застонал. И вдруг успокоился.              А дальше… я не слишком-то хорошо запомнил. Пальцы вдруг куда-то исчезли, сменившись чужим членом, поглаживающим мой вход. Марк гладил меня им так долго, что я даже замычал от возмущения, пока поглаживания не сменились тычками, сначала нежными, потом всё более настойчивыми. Боль вернулась, заставляя меня снова сжиматься. Марк рывком перевернул меня на спину, задрал ноги повыше. Крикнул: «Смотри на меня!» Развёл ягодицы и, глядя мне прямо в глаза, наконец вошёл. Он продвигался толчками, медленно, застывал, давая мне привыкнуть, и двигался дальше, сцеловывая слезинки в уголках моих глаз. Я что-то пытался сказать ему, потянулся к своему члену. Он отбросил мою руку с рычанием: «Нет, моё! Не мешай!», — и тут же: «Прости!» А я… запутался в своих желаниях. Потому что сквозь страх и боль я ощутил наслаждение. Да такое, что опавший было член снова воспрял, требуя своего. Я тёрся о твёрдый живот между его толчками и опять стонал, но теперь уже не от боли. Укусил Марка за плечо и всё-таки добрался до своего члена, судорожно тыкаясь в собственный кулак, пока не заорал в голос, кончая. Марк толкнулся ещё несколько раз, дёрнулся, закричал сам и обмяк, уронив голову мне на грудь.              Мы долго лежали, не имея ни сил, ни желания двигаться. Он не спеша водил пальцем по моей груди, шепча, что горд, что никогда ещё ни у кого не был первым. Я умудрился хихикнуть, спросив, часто ли ему приходилось наказывать своих любовников таким непристойным образом. Получил шлепок по бедру, шевельнулся и закусил губу от боли. Марк потянулся выйти из меня, но я закинул ногу ему на спину — так и задремал, всё ещё ощущая его в себе.              Проснулся я ближе к утру, пошарил по постели, не открывая глаз. Марка в ней не было. Морщась от всё ещё тянущей боли, я уселся на ложе. В углу исходила паром ванна, валялась тряпка, которой, похоже, меня уже обтёрли. Марк, одетый в домашнюю тунику, чисто выбритый, сидел у стола, рассматривая запечатанный свиток. В ответ на мою улыбку, он попытался растянуть губы, но так ненатурально, что я немедленно вскочил и, путаясь в накинутом на плечи покрывале, прошлёпал к столу.              — Я сделал, что-то не так?              Марк помотал головой, налил кубок вина, глотнул и, хмурясь, пододвинул его ко мне. Он так долго молчал, что меня затрясло.              — Вот! — Он наконец-то решился, указав кивком на свиток. — Ваш Бен-Матитьягу прислал его со слугой уже несколько часов тому назад. Мне не хотелось тебя будить. Ты даже не проснулся на стук в дверь. Гидеон, это… от твоего отца. Наверно, он зовёт тебя. Я сидел тут и думал, что… если ты уедешь…              Я много раз представлял себе, как кинусь к отцовскому письму, если только... оно придёт. Теперь же, взяв протянутое мне письмо, я повертел его в руках и бросил на стол. Марк резко отодвинул стул, отошёл к окну. Я долго смотрел на валяющийся на столе свиток. Колос пшеницы на печати был смазан, как будто послание запечатывали второпях. Если бы отец хотел меня видеть, он бы сам приехал. А может быть, он не смог? Дрожащими руками я сломал печать. Иегуда бен-Ами, мой отец, написал всего несколько строк. Я с трудом разбирал скачущие перед глазами буквы. «Мне сообщили, где ты и с кем живешь. У меня больше нет сына. Лучше бы я узнал, что тебя распяли. Для меня и матери ты всё равно что мёртв. Мы отсидим по тебе шиву, римская шлюха».              Свиток упал на пол. Я сполз туда же, плечи у меня затряслись. Я плакал в ту ночь. Плакал — впервые с момента своего пленения. Впервые с начала войны. Марк одним прыжком оказался рядом. Обнял, пытаясь утешить. Утащил на руках к ложу, сорвал запятнанную простыню, укутал меня одеялом, а я всё не мог успокоиться. Я плакал, вспоминая того мальчишку, что сбегал из дома посмотреть на скачки. Оплакивал юнца, записавшегося в ополчение и проведшего три года войны в библиотеке. Злился, утирая слёзы, на молодого болвана, верившего, что написанное слово может изменить жизни людей. Я прощался с семьёй, чудом спасённой римлянином — и изгнавшей меня навсегда. «Шлюха! Римская шлюха!» Я не продался римлянину, не струсил, меня не покупали, мне никто не грозил. Я решился на это сам. Мужчина, испуганно склонившейся сейчас надо мной, подарил мне наслаждение. Ему всё равно, молюсь ли я на рассвете, благословляю ли хлеб, пощусь ли в Судный день. Он принял меня тем, кто я есть, не задавая вопросов; взяв в плен, даровал свободу быть собой. Не знаю, останется ли он со мной. Не знаю, зачем я ему нужен, но он готов принять меня таким, каким вы не примите меня никогда. Отсидите по мне траур, как по мёртвому. А я жив. Жив! И пошли вы все… Вы, ваш Бог, ваш Храм и эта проклятая, никому не нужная война. Вы проиграете... мы проиграем… А когда мы проиграем… Боже, не дай нам проиграть!.. Хотя...              — Марк, — я утёр злые слёзы кулаком. Губы у меня ещё дрожали, но я постарался говорить внятно. — Тит согласится на просьбу Береники?              — Уже согласился. Обещал написать императору... — В голосе Марка я расслышал удивление и плохо скрытую тревогу. — Гидеон, что там в письме?              — Неважно! Отец написал, что занят, а я вырос. Они без меня обойдутся… — Марк огорчённо кивнул головой, попытался задать вопрос, но я его перебил: — Если ваш император согласится, то ей понадобится сопровождение... свита. Ты сможешь уговорить Тита отпустить тебя?..              Серые глаза зажглись пониманием. Марк тряхнул головой, улыбнулся:              — Я говорил ему уже не раз, что устал от войны. Тит хотел услать меня в Британию, но думаю, я сумею убедить его поменять место моей ссылки на Рим.              — Я… я хочу уехать отсюда. Навсегда! Хочу забыть весь этот ужас. Жить для себя, с тобой… Он… мой отец написал мне, что в их глазах я умер. Понимаешь? Я мёртв. Они неделю просидят на полу, в разорванной одежде. Соседи придут, сядут рядом, жалея умершего… а я жив, — голос у меня сорвался.              Меня молча притянули к себе. Я положил голову на твёрдое плечо. Я же римская шлюха, чего мне стесняться? И потянулся к Марку за поцелуем:              — Марк?              — Угу! — мой любовник вовсе не собирался прекращать поцелуй, а я ему мешал.              — Марк, я что-то мало распробовал.              Римлянин рассмеялся:              — Завтра поймешь, насколько ты распробовал и нужно ли тебе ещё, во всяком случае, в ближайшие дни. Впрочем…              — Что?              — Могу показать тебе, ммм… другие возможности.              Я кивнул, соглашаясь. А позже, много позже, устав до полусмерти и сорвав голос от криков, пока губы и язык Марка трудились над моим членом, уже почти засыпая, я вновь вскинулся, потряс Марка, и поскольку он не торопился проснуться, ущипнул его за руку.              — Что? — Марк тоже охрип, но голос его был донельзя довольным.              — Прикажи приготовить мне побольше вашей одежды и сжечь весь этот, — я ткнул пальцем в свой угол, — здешний хлам. Я буду одеваться только по-вашему.              — Как скажешь, мой еврей… — Он засыпал, и я прижался к его тёплому боку:              — Марк! — И, услышав в ответ сонное мычание: — Не зови меня больше евреем.                     __________________________________________________       1. Шимон (Симон) Бар-Гиора — один из вождей сикариев («кинжальщиков» — радикального крыла религиозно-политического течения зелотов). В самом начале Иудейской войны 66–73 гг. сикарии под его предводительством нанесли значительные потери римской армии. Он собрал большое войско, обещая рабам свободу, а свободным — улучшение их материального положения. Был одним из главных организаторов защиты Иерусалима во время осады города римлянами. При этом в Иерусалиме соперничали между собой и вдобавок с местной аристократий («друзьями Ирода и римлян») и партией «умеренных» три группировки, возглавляемые Симоном, Иоанном Гискальским и Элеазаром. Иосиф Флавий утверждает, что Симон руководил отрядом из 10 000 своих сторонников и 5 000 союзников из Идумеи, а под командованием Иоанна было 8 400 зелотов. С падением Иерусалима был схвачен и затем казнён в Риме в 70 или 71 году: император Веспасиан и его старший сын Тит отпраздновали совместный триумф над Иудеей, который закончился ритуальным удушением Симона.       2. Иоанн Гискальский — из города Гуш Халава (греч: Гискала) в Галилее, человек влиятельный и храбрый, дважды возобновил разрушенный сирийцами родной город. Он был врагом командовавшего в Галилее Иосифа Флавия, изображавшего его как человека «подлейшего и хитрейшего». Гискала пала много позже Иотапаты; после взятия Гискалы Титом Иоанн с тысячью сторонников сумел бежать из города и добрался до Иерусалима, где стал одним из трёх вождей восставших. После взятия Иерусалима сдался Титу и умер в римской тюрьме.       3. Элеазар бен-Шимон (сын Симона) — предводитель третьей «партии» восставших Иерусалима, вождь зелотов. С самого начала Иудейской войны в 66 г. н.э. до разрушения храма в 70 г. н.э., он сражался и против римских гарнизонов в Иудее (воевал с Цестием Галлом, Веспасианом и с Титом), и против своих политических противников-евреев, желая создать независимое еврейское государство в Иерусалиме. При разгроме в 66 г. XII легиона посланного Нероном в Иудею легата Сирии Цестия Галла взял богатые трофеи. Хотя поражение в Иерусалиме не может быть полностью отнесено к его вине, но его неспособность установить единство с Иоанном Гискальским и Симоном Бар-Гиорой привело к ожесточенной гражданской войне, ослабляющей еврейское сопротивление против Рима. Об этой войне Иосиф Флавий писал: «Враждебные действия зелотов против народа, носившие в себе начало падения государства,... можно назвать... мятежом в мятеже, который, подобно взбесившемуся зверю, за отсутствием питания извне, начинает раздирать своё собственное тело. ...внутренние враги города были разъединены на три враждебных лагеря: Элеазар и его приверженцы, под охраной которых находились посвященные храму первые плоды, неистовствовали против Иоанна, а шайка последнего грабила жителей и стояла против Симона. ...Последствием было то, что всё вокруг храма было сожжено, что в самом городе образовалось пустынное место, вполне пригодное для поля битвы между воюющими партиями, и что весь хлеб, которого хватило бы для осажденных на многие годы, за небольшим исключением был истреблен огнем» («Иудейская война», кн.V, гл.I). На Песах 70 г. люди Иоанна Гискальского убили Элеазара, стремясь взять под свой контроль всех зелотов. Борьба между Симоном и Иоанном вынужденно прекратилась, когда римляне подошли к стенам города. Летом 70 г. Тит завоевал Иерусалим.       4. Береника родилась в 28 г. н.э., дата смерти не известна. Дочь царя Ирода Агриппы I, сына Аристобула и внука Ирода Великого. Ирод Агриппа I правил Иудеей с 37 по 44 гг. н. э. и соединил в себе две правящие ветви — Иродов (от отца) и Хасмонеев (от матери Мириам). Сестра Ирода Агриппы II, одно время считалась соправительницей брата. Ироды — правящая династия Иудеи, по происхождению — идумеи (эдомитяне). Идумеи считались иудеями, потому что примерно в 125 году до н. э. хасмонейский правитель Йоханан Гиркан заставил их сделать обрезание (Хасмонеи правили в 142-63 годах до н. э.).       5. Шма Исраэль! — еврейская молитва. «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть; И люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душею твоею и всеми силами твоими. И да будут слова сии, которые Я заповедую тебе сегодня, в сердце твоем. И внушай их детям твоим и говори о них, сидя в доме твоем и идя дорогою, и ложась и вставая; И навяжи их в знак на руку твою, и да будут они повязкою над глазами твоими, И напиши их на косяках дома твоего и на воротах твоих». (Второзаконие. 6:4-9. Синодальный перевод Библии.) Шма Исраэль занимает в еврейской духовной жизни центральное место. Эту молитву произносят дважды в день, во время утренней (шахарит) и вечерней (маарив) молитв. Это первая молитва (тфила), которую произносит ребёнок, и последние слова, которые произносит умирающий.       6. Одиннадцатый месяц при отсчёте от нисана, обычно соответствует январю-февралю. Шват (шеват) длится 30 дней.       7. Адар — двенадцатый месяц еврейского календаря, считая от нисана. Приблизительно — февраль-март.       8. Латрункули (латинск.: latrunculi) — «солдатики», или «наёмники», древнеримская игра по типу шашек.       9. Лилит — первая жена Адама. Согласно преданию, расставшись с Адамом, Лилит стала злым демоном, убивающим младенцев.       10. «Но сказала Руфь: не проси меня покинуть тебя и уйти от тебя обратно, потому что, куда ты пойдешь — пойду и я, где ты заночуешь, там заночую и я. Твой народ — это мой народ, и твой Бог — мой Бог» (Руфь. 1:16).       11. Сепфорис — город в Галилее; современный Ципори.       12. Фамарь и Амнон — библейские брат и сестра. Амнон — перворождённый сын царя Давида от его супруги Ахиноамы; Фамарь — дочь Давида от другой его жены, Маахи. Амнон испытывал страстное желание к красавице Фамари и притворился больным, попросив Фамарь приготовить кушанье для его выздоровления. Когда девушка вошла в покои Амнона, тот овладел ей силой, а потом выгнал. Царь Давид разгневался на сына за свершённое им прелюбодеяние, но не стал сурово его наказывать, однако родной брат Фамари Авессалом, третий сын Давида, «затаил в сердце своём злобу против Амнона и через два года на празднике, бывшем по случаю стрижки овец, приказал своим отрокам убить его» (2Цар. 13:29).       13. Шива — траур по умершему; буквально: шив-а (שבעה), то есть семь дней скорби.