Равнодушие

Всё время спотыкаясь, падает на алые колени. Горячая, почти кипящая ядовитая кровь стекает с оборванной кожи, разукрашивая землю в багрянец. А сырая земля отдаёт в колени мокрым ноябрьским холодом. Аска издаёт тяжёлый, судорожный выдох и как можно быстрее поднимается на дрожащие ноги и возобновляет бег, игнорируя острую боль в ослабленном и измождённом теле, угрожающим в любой миг подкосить и сдаться. На небе не было ни единого облака и жестокое солнце слепило в глаза, из-за чего Аска не могла увидеть ничего из того, что её окружало. Лишь по ощущениям иногда елозивших по голени острых кустовых ветвей она предполагала, что находится где-то посреди неизвестного поля. Дыхание спирало, выбиваясь изо рта хорошо ощутимыми к коже горячими облачками пара в прохладный воздух. Аска бежала, падая, поднимаясь, и возобновляя бег, потому что сзади за спины её догоняло неистово рыча какое-то ужасное существо, желающее её убить, сожрать, растерзать и расчленить. Она не могла разобрать того, что это существо ей кричит, но голос был писклявый, хоть и низкий, жалобный и мальчишеский. Она и не хотела углубляться в подробности того, что извергает изо своего ужасного рта это существо. Она хотела лишь убежать от него — так далеко, как лишь это возможно. Но внезапно резкий удар лбом об стену заставил её протереть глаза от пыли и разлепить веки. Она посмотрела ввысь, в небо, но вместо неба был только потолок. Сердце, казалось, переместилось из груди в черепную коробку, гулко отбивая свой марш там и наполняя голову безграничной жутью и страхом. Аска взглатывает шерстяной ком в горле и оборачивается назад, ища взглядом существо. Но его там не было. Коридор, в стены которого она со всей дури влетела головой, был мертвенно пуст и тих. Лишь за окнами завывал тоскливый холодный ветер, выбивая стёкла и покачивая безлистные серые ветви деревьев. Она делает напряжённый вдох, и лёгкие наполняются каким-то отдалённо знакомым воздухом, таким чертовски родным и приятным, но недостижимо далёким. Сердце пленила необъяснимая тревога, но Аска всё равно почему-то выдавливает уверенную улыбку и смело ступает (хоть внутри всё содрогается и сердце стучит бешено) навстречу чуть приоткрытой двери, ведущей в комнату, с которой длинными полосами лился слишком яркий и неправдоподобный свет. Аска напряжённо толкает дверь и та с натужным скрипом ударяется об стену комнаты. Коридор за спиной залился ярким светом. Аска так и застыла на пороге, не силясь сделать ни единого движения. С лица так и не исчезала счастливая и искренняя улыбка, хотя синие глаза с каждым мгновением, казалось, постепенно умирали. На полу лежал деревянный стул, её любимый стул, сидя на котором её с ложечки кормила мама раньше. Но со временем этот стул становился всё меньшим, ведь детское тело каждый день взрослело. Теперь стул смотрел на неё исподлобья, перевёрнутый, мягко улыбаясь своей деревянной лакированной улыбкой. Тёплый розовый коврик, такой приятный на ощупь. Иногда Аска любила просто лечь и лежать на нем, глядя на потолок и на картины, что висели на нежных светло-зёленых узорчатых стенах. Мама так любила эти картины, особенно вот эту, с прекрасным весенним полем и горами сзади, которую нарисовала сама Аска на день рождения мамы. Рамы картин блестели на слишком ярких солнечных лучах. Единственное, что не вписывалось в дизайн любимой комнаты — мать, раскачивающаяся со стороны в сторону на петле, подвешенной к потолку. Внезапно Аска почему-то оказалась в своей постели, накрытой тёплым зимним одеялом. Уши донимала упрямая мелодия будильника на телефоне, извещавшая о том, что пришёл час возвращаться к бренной реальности. Взгляд синих глаз был пуст и отрёшен, словно перед ней всё ещё раскачивается на петле мама. Но нет, тело матери давно гниёт в гробу под тремя метрами сырой земли, полной червей и жуков. Поднялась. Натянула белые колготки, расчесала лохматые волосы, нанесла красивый макияж, надела школьную форму, обвязав талию собственноручно найденной лентой, чтоб обратить внимание других на стройность её тела. И уже не было в рыжеволосой голове мыслей о странном сновидении, не было настойчивых воспоминаний далёкого прошлого. Был только собственный взгляд синих глаз в отражении зеркала, взгляд холодный и наглый. Мыслей о сне не было. Но тихое эхо, далёкие отзвуки продолжали гулко отбиваться от стен черепа, выедая кости ещё больше, делая рану ещё глубже, превращая мозг во всё более кашеобразную адскую смесь. Аска скрывала, игнорировала этот внутренний вопль, хотя, конечно, от этого лицемерного равнодушия никуда этот тщедушный крик не исчезал, не затихал. Подсознание пыталось подкрасться к ней, строя мост с помощью сновидений; пыталось обратить внимание на тот "забытый" вопль и на то, что пора закрыть гештальт. Но Аска лишь убегала, упорно забывая каждый сон и упиваясь безликими серыми днями реальности. Так прошла вся её жизнь. Так она минует сейчас, так она и пройдет. Будто сквозь туманную пелену она видит вчерашний день. И отражение в зеркале — видит так, словно сама она лежит на дне океана, а всё происходящее где-то там, на суше. Она видит лишь едва заметные, размытые и ничего не значащие тени, и каждый звук доносится к ней сквозь толщу километров холодной воды. Там, на суше, функционирует кое-что — что-то, которое зовут её именем. Это существо живёт бездумно, постоянно прячась и убегая от чувств, раздирающих её изнутри, пока настоящая Аска лежит на дне и терпеливо ждёт необратимого финала. Под гнётом необъяснимых логикой чувств, она поднимается, закидывает на плечи рюкзак и выходит в коридор, минуя комнату Мисато с открытой навстежь дверью, которая демонстрировала, что хозяйки давно нет дома. Хмыкнув, она зашагала дальше мимо комнаты Синдзи. Но внезапно заметив, что в двери оставлена щель (что бывает крайне редко, ведь Синдзи всегда тщательно запирает дверь, чаще всего на замок) Аска делает поспешные шаги назад и смотрит сквозь узкую прорезь на комнату. Оная была тщательно убранная, в отличие от комнаты Аски. На полу не валялись вещи то тут, то там, а были тщательно сложены по местам. А на краю аккуратно заправленной кровати сидел Синдзи, то ли глядя в окно с видом на помойные панельные дома, то ли вообще никуда не глядя, кроме как внутрь себя. Внезапно тот приподнял ноги и обнял колени худыми руками, пряча лицо. Спина его дрожала, словно тот судорожно рыдает, хотя, может быть, так оно и есть. И к горлу Аски подполз непонятно откуда взявшийся ком. Вишнёвые губы растянулись в злорадной едкой усмешке, угрожая выплюнуть что-то особенно гадкое и ядовитое. Она резко толкает дверь, врываясь в комнату, из-за чего Синдзи, словно пойманный на ужасном преступлении, вскочил на ноги и отрынул от влетевшей Аски к стене, прижимаясь к ней спиной. Рыжеволосая улыбается, глядя на заплаканное лицо Синдзи свысока с нескрываемой насмешкой и презрением. — Ох, наш маленький Синдзи боится идти в школу, бедненький, — медленно проговаривает она язвительным голосом, вскидывая брови и делая ровный шаг навстречу Синдзи, из-за чего тот вжимается в стену ещё сильнее. — Бедный мальчик, до чего же ты жалок! Боишься, что тебя будут обижать? Боишься, что с тобой никто не будет дружить? Боишься, что ты растворишься в обществе и потеряешь свою личность? — Уйди вон отсюда! — вдруг прорычал он. — Ты не имеешь права врываться в мою комнату! — Да ведь я не могла поступить иначе. Я проходила мимо, дверь была незаперта и я услышала, как ты плачешь. Ты считаешь, что я просто должна была уйти, не обращая внимания на то, как мой горячо любимый Синдзи плачет один в пустой комнате? Синдзи, бессильно сжимая ладони в кулаки, не находит слов. В конце концов, он обходит Аску, поднимает сумку с пола и выбегает с комнаты, оставив рыжеволосую стоять там в одиночестве. Та лишь хмыкнула, рассеянно глядя на серые стены дома напротив. Постепенно самодовольная усмешка сползала с её лица, пока окончательно не исчезла.

***

Разрисованные школьниками-вандалами стены, обшарпанные парты, заржавелые турники, разваливающиеся скамейки. Над школьным двором висело на удивление дружелюбное и ясное небо, почти безоблачное. Отовсюду доносились приглушённые голоса, но лишь отдельные слова доходили к сознанию. Взгляд был устремлён то ли в холодную лужу под подошвой старых поношенных кроссовок, то ли в голубое небо. Небо. Оно было везде и было всегда. Иногда — серое, хмурое и тоскливое, повитое тёмными дождевыми тучами. Иногда — спрятанное за потолками унылых домов или испещрённое переплетающимися узорами ветвей деревьев. Оно преследовало. Оно наблюдало. Потому, когда встал вопрос выражения её индивидуальности через внешность от нового психотерапевта, Рей без замедлений отчуждённо предложила вариант перекрасить волосы в цвет небес. Она даже не подумала о том, какое количество косых взглядов одержит в ответ на такое самовыражение. Но было уже поздно — врач с радостными восклицаниями принял такое предложение и тут же позвал отца, чтоб сообщить хорошую новость об улучшении психического здоровья её дочери и рассказать о желании перекрасить волосы. Врач сказал, что это может сильно ей помочь — благодаря самовыражению она будет ощущать себя в своём теле, а после, может быть, даже сможет окончательно вернуться в реальный мир. Но это, конечно, безумно долгий и тяжёлый путь, нужно ещё очень много и упорно работать, чтоб добиться хотя бы частичного выздоровления, так как болезнь, очевидно, ужасно запущена. Отец пожал плечами и дал согласие. После приёма Рей сразу же пошла в парикмахерскую и перекрасила волосы в светло-синий. И, выйдя с блестящими небесными волосами с парикмахерской на улицу, Рей, не ощущая каких-либо изменений, неспешно зашагала домой. По правде говоря, она даже не замечала взглядов прохожих. В её состоянии Аянами не замечала вообще ничего. Мир с его неизменными временем и пространством сквозил через её тело и разум без преграды, словно никакого тела и разума вовсе не существовало. Помогла ли перекраска волос хоть немного в нормализации её состояния? Как сказать... Стоя сейчас в небольшой холодной лужице перед входом в школьный двор, устремляясь взглядом то вниз, то вверх, Аянами ощущала особенно ярко, как растворяется в пространстве и времени. Бледно-синие волосы разливались на ветру, сливаясь цветом с безоблачным небом и отражались в луже. Теперь она — это небо. Тёплый ветер. Но его дуновения едва ощутимы к коже. Кажется, её тело застопорило движение — каждый прохожий раздражённо её толкает или выговаривает что-то грубое... Ах, да, верно. Она ведь стоит на самом проходе. Аянами делает медленный шаг вперёд, а затем ещё один — и так до тех пор, пока не оказывается перед дверью в здание. Странно — внутри пусто. Она впервые за всю жизнь войдёт в школу. Сейчас она сядет за парту и окажется посреди людей. То есть, она будет не простым безучастным наблюдателем, а полноценной частичкой общества — даже не отброшенным миром психически больным изгоем. Но не было ни тревоги, ни радости, ни даже банального любопытства. Ей казалось, что, может быть, хоть сейчас она почувствует что-либо, хоть сейчас ощутит себя наяву, но нет... Время и пространство, одвечные спутники, до сих пор проходили сквозь неё, хотя материальная оболочка всё-таки существовала, по крайней мере, для других людей, и опять препятствовала движению школьной массы, ведь Аянами снова застыла — уже перед школьной дверью. Внезапно какая-то особенно разъяренная её медлительностью школьница со всей силы толкнула Аянами так, что она, сделав несколько быстрых шагов в сторону, потеряла равновесие и упала на задницу. Движение массы возобновилось, но разъяренная школьница не спешила уходить. Рей, лежащая на сырой земле в открытой позе, попыталась сфокусировать взгляд на ярких рыжих волосах приближающейся к ней школьницы. Позади силуэта хлынула суетливая толпа, но некоторые с толпы остановились, с интересом взирая на раскинувшуюся Аянами. А рыжие волосы школьницы, заплетённые в два красивых волнистых хвоста, покачивались со стороны в сторону, как качели на детской площадке или водная гладь в море, но прекратили, когда рыжеволосая девушка остановилась прямо перед её лежащим телом. Аянами отчётливо увидела тёмно-синие глаза рыжеволосой — они злобно и презрительно сверкали свысока. Красные губы, расплываясь в кривой улыбке, насмешливо промолвили: — Прикрой пизду, всем на обозрение. Школьница, в отвращении скорчив рожицу, не дожидаясь каких-либо действий со стороны Аянами, смешалась с толпой и ушла внутрь здания. Тем временем любопытных людей насобиралось ещё больше. Они бесстыдно глядели на неё, хохоча и фотографируя. Лишь теперь, кажется, впервые за всю свою жизнь, Аянами заметила устремлённые на неё взгляды. Лица сливались в одно-единое, хохот каждого по отдельности стал частью всеобщего хохота собравшейся толпы. Этот хаосный шум раздавался в ушах странным гулом. Проходившая мимо девочка подошла к Аянами и, с сочувствием на неё смотря, подала свою руку, помогая подняться на ноги. И чистое небо скрылось за закрытыми дверьми школьного здания.