Равнодушие

Синдзи был в замешательстве. Каждую минуту вне стен своей комнаты его разум поглощали настойчивые мысли о том, чтобы как можно скорее возвратиться назад в безопасную зону. Улицы, здания и люди дышали гневом и агрессией. Куда не сунься. Даже другие комнаты его квартиры, и те аналогично не внушали большего доверия, наверно, пугая даже больше, чем иной зловещий коридор. Возможность случайно встретить её синие глаза заставляли кровь предательски застыть в жилах. Ещё хуже было, когда обладательница этих глаз тем или иным образом проникала в его комнату. Это ощущалось почти как осквернение единственного в мире места, где он мог забыться. Несколькими минутами ранее Мисато за ужином вдруг спросила его, что она делает не так. Её усталый взгляд вызывал у Синдзи искреннее сочувствие. Глядя на Кацураги, Икари постоянно находил новые поводы для собственного уничижения из-за того, что он не знал, как ей помочь. А она, в свою очередь, чувствует то же самое — и с Синдзи, и с Аской. — Я не понимаю, что я должна делать... — говорила прозябшим голосом. — Я не понимаю ни тебя, ни её... И себя я не понимаю... Наверное, это была ошибка. Наверное, я не должна была ва-... На этом моменте Мисато опомнилась, осеклась, бросая на Синдзи тревожный взгляд и понимая, что оговорилась. Но было уже поздно. Конечно, Икари догадался, что она хотела сказать и мысленно самостоятельно закончил её предложение. На самом деле, он и сам всё это прекрасно понимал... Почувствовав застывшее в воздухе напряжение, он опустил голову вниз, пряча глаза. — Я, наверное, пойду, — сказал он, поднимаясь. И вдруг осознавая себя мудаком из-за того, что вместо поддержать Мисато, он уходит. — Я... Я выброшу мусор. Может быть, надо что-нибудь купить? — Нет... Не нужно. Извини меня, Синдзи. Это всё исключительно моя вина. Только моя. Дурак дураком. Идиот. Дебил. Тупой, тупой... Слабый. Жалкий. И держа пакет мусора в руках, открывая дверь, он встречает тот самый чёртов взгляд, суворо подтверждающий эти мысли и взахлёб из них смеющийся. Уже в который раз... Как было бы прелестно запереть дверь своей комнаты навсегда, забить окна досками, уши заткнуть наушниками и раствориться, исчезнуть, исчезнуть, исчезнуть, исчезнуть, исчезнуть. Чтобы все, каждая мразь забыла о его существовании. «Неужели? Ты действительно этого желаешь?» Тяжёлые мысли задавливали своим весом его щуплое тело, пока он спускался вниз по лестнице. «Разве ты сумел бы жить в одиночестве? Разве ты действительно хочешь, чтобы все о тебе забыли?» «Да. Я хочу, чтобы все обо мне забыли» «Тогда тебе будет ещё хуже» «Всяко лучше, чем жить в этой грязи» «Тогда ты не хочешь исчезнуть. Ты просто хочешь перестать жить в грязи. И ты не хочешь, чтобы тебя забыли. Совершенно наоборот — ты желаешь, чтобы о тебе помнили, но помнили по-другому. И исчезать ты не хочешь. На самом деле, ты просто желаешь жить иначе» «Может быть... Но это невозможно» Это невозможно. На этом моменте внутренний диалог завершился громким грохотом подъездной двери позади. Вечерний мороз ударил в щёки. Через десяток секунд из состояния оцепенения его вырвал резкий звук открывающейся двери, через миг болезненно ударившей его в спину. Поморщившись, Синдзи сделал шаг в сторону, едва не потеряв равновесие и не свалившись с края порога в холодную лужу. А открыв глаза, он увидел Аску. И тут же закрыл. Казалось, руки вспотели за одно мгновение, из-за чего мусорный пакет выскользнул и упал на землю. Ну и к чертям его собачьим. Аска не сказала ни слова, не выронила даже вздоха. Синдзи услышал лишь её быстрые удаляющиеся шаги и тут же расцепил веки. В кармане вибрировал мобильный телефон. Звонок. Зелёная кнопка. Мисато. — Синдзи, пожалуйста, догони её... — А? — Прошу тебя. Чёрт знает, что она в таком состоянии может сделать... Скажи, чтоб вернулась домой... Икари молчал, глядя, как фигура в чёрной куртке уходит всё дальше и дальше. Его сковали страх и нерешительность. — Пойми, Аска сейчас явно не в себе. Полтора часа назад она избила одноклассницу. Мне постоянно звонят учителя и жалуются на неё... Ещё несколько проступков и её исключат из школы. — Но почему я?.. — едва выдавил он сквозь зубы. В горле застыл шерстяной ком. Голова гудела, будто внутрь черепной коробки кто-то всунул вокзал. — Она меня даже слышать не хочет. Она ненавидит меня. И я не знаю, что ей сказать... А ты единственный, кто может её понять. Пожалуйста, Синдзи... — на последнем слоге голос Мисато дрогнул и она поспешила закончить звонок. Единственный, кто может понять? Что? Но... Но Аска ненавидит его не меньше, чем Мисато... И он тоже не знает, что сказать... «Пожалуйста, Синдзи...» Выбора не было. Ноги сами собой поплелись вслед за уже скрывшейся в проулке Аской. Страх сцепил мышцы, но дрожащий голос Мисато со сквозившим в нём отчаянием управлял им вместо мозга. Он ускорил темп, и наконец увидел длинную чёрную тень. По её нечётким, почти пьяным движениям было невозможно предугадать следующий шаг. Но он не представлял, как подойти к ней сейчас. От неё на километры тхнуло зловещим холодом. Синдзи боялся до дрожи и просто надеялся, что со временем Сорью чуть остепенится, потому решил пока что просто продолжить плестись за ней и, если получится, попытаться выследить, куда же всё таки она направляется, если направляется куда-то. Время медленно-медленно зыбким песком текло сквозь пальцы, облепляя всё тело и утопая в себе всё больше и больше. В конце-концов, небо стемнело. Фонари не горели. Улицы опустели. Вместо сердца в груди отбивала свой ритм тревога. Посреди этой тьмы была видна лишь самая густая тьма в виде сгорбленной и неспешно шагающей вдаль фигуре, от которой Синдзи на протяжении всей дороги держался на расстоянии близко десяти, как наивно казалось, безопасных метров. Они пришли к лесу. Сорью резко остановилась. Синдзи показалось, как она медленно поворачивается и вытягивает из полов своей чёрной куртки острый нож, сверкающий, однако, все равно не так устрашающе, как её глаза. Хорошая идея, Аска... Жилых домов здесь нет как минимум в радиусе километра. Ей остаётся только завести в лес поглубже и тихо прирезать жалкое безвольное тело, которое даже сопротивляться не будет. Разыгралось воображение. К сожалению. Признаться, он был бы рад такому концу. Лес был жив. Порывы ветра заставляли тёмную листву трепетаться, вызывая шорох, напоминая чей-то тихий шёпот. Чьё-то дикое полубезумное бормотание. Аски. Несомненно. Она пошла вглубь леса. Он вслед за ней. Посреди этих деревьев и укрытых гнилью тропинок можно слишком легко потеряться. Потому он подошёл поближе, из-за чего был сразу Аской разоблачён — его выдал тот же шорох листвы под ногами. Сердце Синдзи упало в пятки, когда Сорью искоса бросила на него безмолвный взгляд, продолжая продвигаться внутрь леса сквозь густую чащу. «Беги. Убегай, пока ещё не поздно...» — вторил внутренний голос. Икари нервно взглотнул. «Пожалуйста, Синдзи...» — отбивалось отчаянно от стенок черепа голосом Мисато. Пускай идиот, пускай трус, пускай жалок — но не предатель. Если он не сделает всё возможное, чтоб вернуть её Мисато, то наверняка будет корить себя до конца своих дней. Но он не имел ни единой идеи, как провернуть это. Скорее уж Аска вернёт его в небытие, чем он её домой. Хотя... Так или иначе... Пускай. Чувства его бросили. Вместе с разумом и осознанием действительности. Как обычно бывает в стрессовых ситуациях — уход в себя и отрицание происходящего как реальности. Очень легко в который раз убежать, ежели попытаться взять под контроль. Не так ли, Синдзи? Пускай. С каждым шагом вокруг всё более зловеще поглощала пространство беспроглядная тьма. Синдзи не видел уже ни очертаний силуэта Аски, ни даже собственных рук. Ориентировался по слуху, суто по шороху листвы от её шагов и неровному дыханию, то и дело царапал руки об острые ветки подлых деревьев. Но боли не ощущал. Странный... Странный сон... Как он оказался здесь? Где его сознание? Кто он? Почему так темно? Странный... Вдруг окружение начало проясняться. Он не знал, куда его привели. Место это было ему совершенно незнакомо. Небольшая ослеплённая лунным светом поляна, свободная от поглощающих лучи деревьев... Тишина. Лес умер. Больше не было слышно шагов, шороха листвы, ветра, сверчков. Лес погиб вместе с разумом. Но чей-то силуэт впереди обернулся к нему, устремляя на него до дрожи промозглый взгляд исподлобья. Брови были чуть сдвинуты к переносице, выдавая какой-то отчаянный гнев. Губы искажены в злобном оскале. Он не знал, что делать. Странное видение. Решил молчать. Время тоже тянулось необычно. Странный сон. Он вдруг вспомнил где-то невзначай услышанный факт, что на самом деле сновидение длится не более нескольких секунд. Это просто в нашем разуме оно растягивается почти до бесконечности, странной и неосязаемой. Он не знал, правда ли это, но звучало забавно. Хотя какая разница, как тянется время?.. — И нахуя ты поплёлся, идиот? — голос, на удивление, достаточно спокойный. Даже слишком. Подозрительно слишком спокойный. Тот же вопрос... Тот же вопрос. — Тебе нужно вернуться домой, — поспешно выговорили губы и Аска осклабилась ещё сильнее. Что он сказал? — Ебанулся? Я бы хотела сказать тебе свалить отсюда, но ты опоздал чутка. Просто свалить я тебе теперь не позволю. — Тебе нужно вернуться домой, — повторил. Как жаль, что сознание покинуло тело. Как жаль. — Что же сделать? Может, убить втихаря? — Давай. Что он сказал? — Давай, — молвила она и вытащила нож, сразу же внедряя вглубь холодное лезвие в свои же вены на запястье, рассекая кожу вдоль. Синдзи с удивлением наблюдал за происходящим: нож с глухим звуком упал на влажную сырую землю, а из раны хлынула тёмная багровая кровь, окрашивая алыми потоками бледную руку. Безумно красиво. Она почти воздушно повалилась вниз вслед за орудием самоубийства, удовлетворённо вздыхая и устремляя на парня красноречивый взгляд. Ему часто снится подобная чернуха. Вот же странный сон! И как же реалистично смотрится рана на запястье... На что лишь не способно человеческое сознание. Сон. Один из тех самых бесчисленных кровавых мерзких снов, посещающих его постоянно через одну ночь. Нет даже смысла что-либо предпринимать, итак вскоре проснётся. Но смотреть на это было тяжело, тяжело... Она ухмыльнулась, смотря на парня. — Сними на видео. — Что? — глухое. — Сними... Вы же все так жаждали моей смерти. Покажешь другим, будут рады. — А? Хорошо... Что он сказал? Неважно. Она улыбнулась ещё шире, почти по-доброму, пока лицо бледнело на глазах. А он послушно вытащил из кармана телефон и включил камеру. — Представляю, как ты мне завидуешь сейчас. Вряд ли ты когда-нибудь на подобное осмелишься. — Что? — пробормотал, приближая её лицо на экране телефона. Бля... И зачем снимать это, если когда он проснётся, все кадры итак исчезнут? А... Что он делает? Пальцы онемели. Тело мгновенно и резко схватила в захват безграничная паника. Что блядь он делает? Сознание решило, что пришло время возвратиться? Как бы не так... Лучше оставался бы там, внутри. Здесь реальность, и реальность пугала. Реальность душила. Воздуха категорически не хватало. Собственное бездействие напрягало. На лицо от страха выступили слезы, а на грудь будто разом уселись сто слонов, давя к земли так, что отправляя на небеса. Он дрожащими пальцами переключился на рабочий стол, чтоб найти иконку с телефоном и позвонить Мисато. Та взяла трубку сразу. Но слёзы и паника сдавили горло настолько, что он не мог выдавить ни звука. Воздуха не хватало в лёгких настолько, что невозможно было даже единый вздох издать. Он не мог перевести взгляда от поникшего тела и от угрожающе буравящих синих глаз. Лишь мычал и кряхтел беспомощно. Жалко... Жалко... — Что? Что случилось, Синдзи? — в голосе Мисато был отчётливо слышен испуг. Ещё бы... Такими глухыми мычаниями, звуками удушения вместе с загробным безмолвием можно напугать любого. Глаза застилала мутная пелена. Плечи неумолимо тряслись. Он ощущал, как горячие дорожки слёз стекают с его подбородка, подобно крови на запястье Сорью. — Синдзи! Очнись! Что с Аской? — Р-руку... Порезала... Наконец-то. Хоть что-то. Молодец, Синдзи, так держать. — То есть? Что?.. Синдзи, прошу тебя, слушай внимательно... Перевяжи рану. Сними кофту и туго перевяжи, чтоб хоть немного задержать кровь! Быстро скажи, где вы? — В лесу. — Перевяжи рану и неси её с леса на выход, что ближе всего к дороге. Быстрее! Сейчас только ты можешь её спасти. Я уже вызываю скорую... Руки на автомате начали снимать куртку, а затем и кофту. Синдзи не ощущал холода в воздухе, пронзившего его тонкое худое тело, но плечи неосознанно сжались. Он схватил окровавленную руку, поднимая её из небольшой лужи уже подостывшей крови. Наверно, позже он эти мгновения будет вспоминать с ужасом, вот только сейчас он не понимает ничего. Он, казалось, не видел даже, как пропитывает чужая кровь ткань его кофты. И не его руки сейчас тянут за краешки и завязывают узел, чтоб остановить кровотечение. Не он поднимал это тело и нёс его к выходу, руководствуваясь остатками памяти. Она глухо рычала, когда он перевязывал её рану: — Если ты сейчас спасёшь меня, я позже в долгу не останусь. Синдзи сразу понял, что она имела ввиду.

***

Солнце почти испекало своими яркими лучами красочную детскую площадку, подобно яблочному пирогу в духовке. Небо вместе с облаками кружилось вокруг, и в глазах крыши домов прыгали то вверх, то вниз. Синие металлические прутья карусели отдавали к коже рук мягким и приятным холодком на этой жаре. Ребята сидели рядом, смеясь и резвясь. Аска тоже, вместе с крепко зажатой игрушкой в руках. Вдруг её близкая подруга, сидевшая рядом, прошептала на ухо что-то знакомому мальчику, и тот удивлённо вытянул своё некрасивое лицо. Подруга широко улыбнулась и хихикнула. Мальчик 5 секунд спустя, переварив полученную информацию, передал её дальше сидящему рядом и каждый сидящий проделал также. Когда последняя девочка с любопытным лицом услышала чрезвычайную новость, вместо того, чтоб прошептать её Аске, она безмолвно слезла с карусели, удаляясь вон. Вместе с ней одновременно спрыгнули на землю все другие и ушли играть к песочнице. Ход замедлился — карусель почти перестала крутиться. Крыши домов тоже уже не прыгали вверх и вниз, и небо не кружилось. Голоса друзей стихли, со временем и вовсе исчезая. Лишь нытливо поскрипывала карусель, но и она через миг окончательно остановилась. Тоскливо-тоскливо смотрела на неё зажатая в почти удушающих объятиях кукла. Аска осталась одна... Куда же они ушли? Странно... Она спрыгнула с карусели, и от прыжка она вновь начала кружиться, хоть Аска этого уже и не видела, потому что бежала к играющим на песочнице друзьям. Те, лишь увидев её ещё издалека, тотчас же испарились. На песочнице остались лишь брошенные в бегу формочки и игрушки. Аска осталась одна. Вздохнув, она в недоумении села на колени в песочнице, машинально начиная копать песок лежащей рядом лопаткой. Мысли кружились в испечённой голове, словно карусель. Туча вопросов. Почему они избегают её? Что они шептали друг другу? Аска не понимала, почему она осталась одна. Грусть сковала сердце. Болело. Но болело не столько из-за того, что все ушли. Болело из-за того, что она совершенно не понимала, почему так случилось. Мысли болели. Она играла на площадке в одиночку долгое время, задыхаясь от этих мыслей. Бесчисленные догадки и предположения посещали разум, размышления ковыряли в ней глубокую и сквозную дыру. Может быть, подруга рассказала им, как Аска плакала, когда один мальчик её обидел? Но нет, это невозможно... Ведь она обещала Аске, что никогда и никому этого не расскажет. Но тогда что ещё могло случиться такого, из-за чего они могли уйти? И вдруг сознание озарило и взгляд её прояснился. Точно! Это же шутка! Они просто решили подшутить над ней! В тот миг на горизонте кто-то явился. Кто-то из тех ребят, бросивших её. Аска улыбнулась. Наверно, он хочет рассказать ей, что это была шутка, а она повелась! Наверно, хочет попросить, чтоб не обижалась. И из-за деревьев сейчас выпрыгнут все другие и начнут смеяться. Но вид его был мрачен. Взгляд — хмур. Аска и себе нахмурилась. Мальчик сел рядом, тоскливо взирая на её куличики. Он собирался со словами и Сорью нервно взглотнула. — Послушай, Аска... — начал он, вздыхая. — А... А это правда, что... — на этом он заткнулся и шмыгнул носом. — Ты о чём? — Правда, что тебя мама бьёт каждый день по пять раз?... — выговорил он на выдохе, стыдливо опуская глаза. — Что? Нет, конечно! Что за бред?! Кто это придумал? Мама меня даже пальцем никогда не тронет! — выкрикнула она, злостно взирая на мальчика, а тот отсунулся от неё на край площадки, от греха подальше. — Но ведь все говорят, Аска... И эти синяки... Тоже... — бормотал он. — Какие синяки?! — Да вот же... Везде. Посмотри на свои руки... Аска опустила взгляд вниз и от ужаса воздух застыл в лёгких. Во всех местах её руки были сине-фиолетовые, в многочисленных кровавых царапинах и порезах. Она тотчас же ощутила страшную боль во всём теле и от неё лицо искривилось. — Когда?.. Это же... Что это?.. — шептали синие губы. Она широко распахнула глаза, смотря на мальчика. Тот в испуге отсунулся ещё дальше. В конце-концов он не смог больше терпеть тяжести полубезумного взгляда, вспрыгнул на ноги и сорвался на бег в неизвестном направлении. Поднялся в воздух песок и распался на мелкие частицы, искрящиеся на свете. Подобно мыслям и чувствам внутри. Нос мгновенно заложило от бьющего чувства тревоги и абсолютной потерянности. Логика канула в лету, вместо неё сел на свой величественный трон абсурд, заявляя о своих правах. Сразу же накрыло осознание: на самом деле, она не знает этого мальчика. Она не знает его имени, не знает возраста, не знает даже, как они познакомились. На самом деле, на этой площадке она впервые. Если оглядеться, станет очевидно — здесь всё чуждо, а если приглядеться, ты с ужасом поймаешь чувство потери связи с реальностью, потому что каждый песочный куличик, каждое облако в небе, каждая горка на этой детской площадке — всё было нарисовано. Бережной и вдохновенной детской рукой. На самом деле, она не помнит, что делала вчера. Пытаясь вытащить хоть какое-либо воспоминание, её разум тут же находило ощущение пустоты и последующей паники. На самом деле, она не знает, кто она. Как только задаётся этим вопросом — мир вокруг начинает неумолимо дрожать, угрожая вот-вот рассыпаться на крошечные изрисованные клочки бумаги. А жива ли она? Пытаясь прислушаться к сердцебиению, она слышит только крик. Абсурд страшный, абсурд пугающий. Абсолютная бессмыслица, постепенно набирающая обороты и затягивающая тебя внутрь в свои бездонные глубины, в океанах которых ты теряешь логику, теряешь смысл, теряешь себя. Остаются лишь жалкие невесомые ошмётки собственных мыслей и приглушённых тоннами воды чувств. И мысли и чувства мешаются в этом потоке, они теряюся, мокнут, расспыпаются на ещё более крошечные части, их съедают рыбы и в конечном счёте они становятся одним целым с океаном абсурда, становятся абсурдом и в абсурде теряют жизнь и теряют смерть, превращаясь в один лишь... Абсурд. Мир задрожал, зашипел, подобно радио не поймавшему радиоволну и развалился на свои фальшивые составные с глухим разрезающим уши треском. Будто разбитое стекло — части посыпались друг за другом. Откололась карусель, качели, солнце налилось кровью и раскололось надвое словно орех, упало небо и облака, рассыпался песок вместе с землёй и вместе с телом. Абсурд. Начался дождь. Песок намок. Пора домой. Тёмный тесный переулок, впритык зажатый серыми хрущовками. Сюда не проникало солнце, здесь не гуляли люди. Дождь стекал могущественными водопадами с распущенных волос, затекая за шиворот и сползая ледяными змеями по разгорячённой спине. Каплями падал с острого подбородка и кончика носа, оставался на ресницах широко раскрытых синих глаз. Она сделала шаг вперёд. Под ногой брызнула лужа и вода сразу пленила стопу, подло заползла внутрь обуви и оцепила холодом. Аска ступила дальше без раздумий и вторая стопа была отравлена абсолютно также, как и первая. Она зашагала вперёд. Дождь со свойственным ему металлическим глухим стуком ударял в крыши, сползал по трубам и выливался в очередную лужу под ногой. Аска увидела брошенный на земле зонтик и подумала взять его с собой, чтоб защититься от дождя, но зонт тотчас же подцепил порыв сильного промозглого ветра и утащил прочь в серую высь. И здесь Сорью с ужасом припомнила потерянную куклу. Похоже, она забыла её на площадке... Да, точно... На той карусели. Она держала свою любимую куклу, а потом, уходя, забыла. Она должна вернуться туда! Но как? Аска обернулась и увидела позади себя красноречивый глухой кут, который ясно давал понять: здесь прохода нет. Оставалось только идти вперёд... Ей надо как можно скорее вернуться домой и рассказать маме о кукле! Да, верно! Мама поможет найти ей куклу! Надо быстрее вернуться домой. Просто надо быстрее вернуться домой! Она сорвалась на бег, и вода в лужах с каждым погружением в них ноги проползала все глубже и глубже в нутро. Казалось, в её теле не осталось ни единой сухой клетки. Всё, абсолютно всё было отравлено дождём. Даже каждый кирпичик домов — те тоже, казалось, на все сто процентов состоят из дождя. Курящий на балконе угрюмый человек... Он тоже состоит из дождя... Дым его сигареты — это испарённый дождь. Серый взгляд — замороженный дождь. Краски его лица смыла вода, дождь превратил его тело и душу в себя, подчиняя себе всё. Только надо быстрее вернуться домой. Спустя минуты она наконец увидела впереди родной дом и ещё более воодушевлённо побежала вперёд, почти не падая от потери равновесия. Подбежав на приличное расстояние, она разглядела очертания знакомого силуэта. Это была мама. Она стояла, протянув к ней руки. И Аска начала бежать ещё быстрее, хоть и казалось, что быстрее уже некуда. Мама улыбалась и от её улыбки внутри поселилась уверенность, что сейчас всё точно будет хорошо. Мама найдёт куклу, мама остановит дождь, мама возвратит солнце, мама обнимет, поцелует и вернёт спокойствие. — Мама! — раздался радостный возглас Аски перед тем, как она бросилась к матери в объятия. Родной запах... И так приятно мягкие локоны её волос щекочат нос. Тепло. Тепло и спокойствие. Находясь в объятиях, она слышала, как постепенно утихает дождь, вскоре и вовсе сходя на нет. Но не видела, хоть и знала совершенно точно, что небо разъяснилось и из оков тёмных беспросветных туч освободилось солнце — чистое и светлое, неосквернённое, бросая вокруг свои длинные и жёлтые лучи. Тёмный жуткий переулок превратился в радостную залитую солнечным светом улицу, на которую не брезгуют выйти люди, радуясь закончившемуся дождю. — Мама... — вновь проговорила Аска, обнимая мать крепче. — Ты не поверишь... Сегодня мне было так жутко... Меня бросили друзья. А ещё я потеряла куклу на детской площадке. Мам, ты поможешь найти мне её? Пожалуйста... — Как жаль, — ответила мама и чуть отстранилась в сторону, вглядываясь Аске в глаза, ласково улыбаясь и после вновь заключая в объятия. — Конечно, я помогу тебе найти её, моя дорогая Аска. — Хорошо. Спасибо, мам. Но это ещё не всё. — Есть ещё что-то? — спросила, не отпуская из объятий. Крепких-крепких, почти болезненных. — Ага. Один мальчик на песочнице... Это было так странно, мам! — Что он сделал? — она погладила её по спине своими тёплыми пальцами, чуть царапая острыми ногтями. — Он сказал кое-что странное! — Что же? — локон волос матери сам собою закрутился вокруг шеи Аски. Ей это показалось забавным. — Он сказал, что ты избиваешь меня каждый день по пять раз! Что за чепуха! Правда, мам? — Да. Полнейшая бессмыслица, — вокруг шеи закрутился второй локон. — А когда я сказала ему это... Он сказал взглянуть на свои руки! Сказал, что они все в синяках! Представляешь? — Какой дурак, — её ногти проделали на ткани одежды тонкие дыры. Теперь не мешала терзать в кровь тонкую детскую кожу. — Да... Но, мам... Когда я посмотрела вниз, то увидела нечто ещё более странное... — Что ты увидела? — на этот раз отстранилась Аска, чтоб посмотреть матери в глаза. Вернее, попыталась остраниться. Сцепившие шею волосы тотчас же приковали тело к другому обратно. — Я увидела... Неважно... Давай лучше пойдём искать куклу. — Куклу? Так я уже нашла её. — Где она?.. Мам, пожалуйста, отпусти меня. Я сейчас задохнусь. — Вот же она. Ты задыхаешься? Странно. Я же обнимаю тебя. Также, как и ты свою куклу. — О чём ты говоришь? Мама, где кукла? Звериные когти остро вонзились в кожу спины и Аска издала тихий болезненный крик. Она попыталась вырваться из захвата, но тщетно. Волосы вокруг шеи при каждом, даже наименьшем шаге вызывали удушье. — Отпусти меня! Отпусти меня, пожалуйста! Мама! Зачем ты делаешь это?! Мама! — прокричала, пока волосы медленно сжимали шею. — Не души меня, мама! Не надо! — Умри со мной, Аска. Ты же моя дорогая Аска. Ты же не бросишь меня, верно? Давай тогда умрём вместе. Ты же любишь меня, правда? Ты же хочешь остаться со мной навсегда? — Прекрати! Прекрати! — Аска! Умри со мной! — Я не хочу умирать! Нет! — появившееся в руке лезвие отрезало душившие её шею материнские волосы и Аска сразу же вырвалась из захвата матери, отступая на несколько метров назад, взирая на неё глазами, полными слезами. — Аска... Мать вздрогнула и в отчаянии закрыла лицо ладонями. Упала на землю кукла. Любимая кукла. Упала и залилась багровой кровью. Аска в ужасе проделала ещё один шаг назад. Она оглянулась вокруг — везде сновали люди, с нескрываемым любопытством наблюдая за происходящим. От их взглядов Сорью ощущала себя осуждённой на инквизицию. — Аска... — судорожно прошептала мать и, до сих пор неосознанно пятясь назад в безмолвном ужасе, Аска смотрела, как навстречу её матери из небес медленно спускается петля, и как мать благодарно поднимает к петле свой взор, нетерпеливо ожидая, пока она опустится достаточно низко, чтобы схватить её и зацепить на свою шею. Когда петля была уже почти подле неё, мать склонилась, чтобы подобрать упавшую на землю куклу и нежно её обняла, что-то тихо прошептав, после чего завязала петлю вокруг шеи, всё ещё держа куклу в руке — до того мгновения, пока она не выпала из зажатой ладони в лужу крови — уже после самого последнего вздрога умирающего тела. Кровь. Толпа людей окружила Аску, словно стая голодных псов. Мама?..