Равнодушие

— Тебе нравится в школе, Рей? — мужчина едва сдерживал себя, чтоб не начать переминать пальцы или рисовать чёртиков в своём блокноте из-за давящего на грудь чувства неуюта. Чем больше он работал на этой должности, тем лучше мужчина понимал, что, кажется, профессия психотерапевта не для него, совсем. С каждым днём внутри разрасталось напряжение, готовясь поглотить его сознание целиком. Оно отпускало, когда его пациентам становилось лучше: он видел результат своей работы. Но, к сожалению, случай Аянами казался безнадёжным. Ни одна попытка вылечить её или хотя бы подтолкнуть к поправке ни разу не увенчалась успехом и вряд ли вообще увенчается. Видя это застывшее выражение абсолютного равнодушия во взгляде, у мужчины опускались руки и он ощущал себя загнанным в угол. — Не знаю, — спустя полминуты медлительно ответила Аянами. Мужчине захотелось потереть себе шею, но он вовремя себя одернул — этот жест выставляет напоказ его беспомощность и растерянность. Но потом он понял, что, вообще-то, стараться что-либо скрывать и казаться профессионалом нужды не было. Девушка едва слышит его вопросы, куда уж ей заметить его движения, и, тем более, расшифровать. Потому он выдохнул, потёр шею и даже разрешил себе трясти коленом. — Рей, тебе хотелось бы пойти туда ещё раз? — спрашивает. Аянами в ответ пожала плечами. Видимо, чтобы не повторяться. Ладно, хотя бы помнит и осознаёт свои предыдущие действия — хоть что-то. — А там случалось что-нибудь, что тебя удивило? Или просто что-то, что ты хотела бы мне рассказать, Рей? — Нет. — Ладно. Ты помнишь, что случилось в среду после школы? — Что? — Ты же помнишь, Рей. Расскажи, что было в тот день, — мужчина сцепил пальцы ладоней и вопросительно уставился на девушку. Та нахмурилась. — А среда.. она когда была? Я не разбираюсь в днях недели. Мужчине захотелось влепить себе пощёчину. Просто так. — Когда ты возвращалась домой со школы, тебя встретили несколько парней. Помнишь, Рей? — Немного, — ответила Аянами. — Расскажи, как это произошло, Рей. — Я плохо помню. Прекрати задавать мне вопросы. Я не люблю их. — Они сняли с тебя одежду, Рей. Помнишь? И сняли на видео. — Я попросила прекратить задавать мне эти вопросы. — Я помню, Рей. Но это важно, хотя, кажется, тебя это совершенно не волнует? Вся школа увидела тебя голой. Знаешь ли, в обществе порицается раздевать друг друга без согласия и на общее рассмотрение. Нельзя показывать части тела. Это считается личным. — Я ничего плохого не сделала. — Конечно, ты ничего плохого не сделала. Я просто объясняю тебе ситуацию, Рей. — он замолчал на несколько секунд, а после продолжил: — Кстати, среди твоих одноклассников не было кого-то, кто заинтересовал бы тебя? Аянами не отвечала. Она отвлеклась — взгляд её был направлен в окно. Последние дни почему-то особенно сильно завывал ветер и облака плыли из-за него быстро-быстро, почти снося с пути солнце. Мужчина забыл, что у Аянами привычка отвлекаться на небо, и когда она в кабинете, надо задёргивать шторы, иначе диалог будет ничем не отличаться от монолога. Вздыхая, он поднялся и перекрыл своим телом вид на улицу. — Рей, — сказал он, — ещё несколько минут — и ты сможешь выйти на улицу. Она перевела взгляд в пол. Ладно, реакция, отлично. Мужчина задёрнул шторы. — Повторю вопрос. Ты была в школе и там было много твоих сверстников. Ты обратила на кого-то из них внимание? Тебе понравился кто-то? Нет, давай следующим образом... Рей, скажи, кого среди них ты запомнила. Сколь асоциальной бы Аянами не казалась, хоть кто-то из толпы должен бы суметь привлечь её внимание, разве не так? Какие-либо знакомства, может быть, даже дружба — это очень важные пункты в становлении личности и однозначно то, в чём нуждается Аянами. — Только одного. Мужчина воодушевлённо улыбнулся. Да, конечно, шанс есть. — Кого же, Рей? Опиши его. — Человек с длинными яркими волосами в двух хвостах. Они постоянно танцевали со стороны в сторону, как огни пламени. — Ты запомнила этого человека из-за цвета волос? — Может быть. — Ты знаешь, как его или её зовут? — Аянами не отреагировала. Психотерапевт принял это за «нет». — Хорошо, тогда твоё задание на следующую неделю — подойти к этому человеку и спросить его имя. Поняла, Рей? Аянами не отреагировала. Психотерапевт принял это за «да». — Хорошо, Рей, ты можешь идти. Я не имею больше права тебя задерживать, — сказал он, — но если ты ещё хочешь что-то мне рассказать — можешь говорить. И вообще, Рей, с тех пор, как я дал тебе свой номер, ты ни разу мне не писала. Я хочу, чтоб ты знала, что у тебя всегда есть к кому обратиться и ты не одна. Пусть я пока не особо хорошо тебя понимаю... Знай, я всегда готов помочь. Ладно? Хорошо, Рей? Аянами, стоящая у двери, скупо кивнула. Взглядом и мыслями она была в узкой щели, нечаянно оставленной между шторами с просветом неба. Психотерапевт, уловив её взгляд, обречённо вздохнул. — До свидания. — До свидания, Рей. До следующей субботы. Спустившись по невысокой лестнице, она покинула здание и оказалась на улице. Совершенно безоблачное небо и солнце слепило в глаза, почти выжигая. . Внезапно в сознании промелькнуло тусклое воспоминание. Аянами не знала, когда случилось вспомнившееся ей событие и даже не была уверена в его достоверности, но, тем не менее, воспоминание было, и такое явление уже большая редкость. Лишь уловив его отголоски, Рей уцепилась за его тонкие нити: отчего-то не хотелось терять. А горький опыт подсказывал, что не вспомнив случай однажды — ты не вспомнишь его никогда. Воспоминание затухнет, размокнет, утонет в переплетениях нейронов гнилого и растерянного мозга. Потому, застыв посреди улицы, Аянами направила все свои малоразвитые когнитивные функции на возвращение воспоминания. Это было сложно и длилось долго. Потому что единственное, что Аянами имела на данный момент — это ощущение жжения где-то в теле. Она помнила прикосновение солнца к коже — солнца жестокого, злобного, агрессивного. Неистовыми болезненными волнами оно горячило плоть. Импульсами передавалось к мозгу, распространялось вместе с кровью, поражая каждую клетку. Наверное, она ненавидит солнце. Ведь, действительно, в этой безмятежной бледной синеве яркий агрессивный круг совсем лишний. Аянами так и не смогла вспомнить. Время истекло, она отвлеклась на мысли о ненужности солнца и потеряла все имеющиеся тонкие нити. Естество её пленило что-то, отдалённо напоминающее разочарование, а на самом деле являющееся лишь глухим его отголоском. Словно эхо похороненных чувств. Телефон в кармане разразился рингтоном, сообщая о входящем звонке. «Отец». Аянами нажала на зелёную кнопку. — Рей, ты где? — сказал мобильник. — Психотерапевт должен был отпустить тебя полтора часа назад. — Я на улице. — Скоро вечер. Ты должна быть дома. И я не помню, чтобы разрешал тебе гулять после сеанса. — Я забыла. — Иди домой, быстро, — вырыгнуло мобильное устройство и прорыдало утробными потусторонними гудками. Аянами осмотрелась вокруг — её окружали незнакомые дома с квадратными жёлтыми ртами, жаждущими проглотить снующих туда-сюда людей. Позади росло дерево с толстой сероватой кроной, своими грязными тёмными ветками терзающее благословенное небо. Проезжали тупые машины, бессмысленно уменьшающиеся в размерах отдаляясь. Звуковыми волнами распространялись привычные уху голоса людей, шаги, смех, рычание моторов автомобилей. Где в этом пространстве она? Кажется, здесь. Где-то здесь. Но сделав шаг, она больше не будет здесь, а будет в другом месте. А она точно здесь? Её же не видно. Нет, кажется, её здесь нет. Но её руки и ноги точно есть. Значит, она тоже здесь есть. Или это недостаточное доказательство того, что она находится здесь? Как доказать, что она в действительности существует? И что это за место и как добраться к дому? Зачем есть пространство? Ведь без него было бы легче. Из-за пространства надо шагать, надо передвигать материю. Зачем существует материя? Как и откуда? Белый шум.

***

Аска не подавала виду, но под пристальным взглядом кровавых глаз синеволосой она ощущала себя немного странно. Синдзи же совершенно никаких волнений не представлял. Он, как всегда, беззвучно сидел в самом углу, прячась от опасного общества в наушниках за воображаемыми стенами. Но на самом деле, хоть от него и не было ни единого, даже беглого взгляда, Аска ощущала всю его внутреннюю сконфуженность из-за случившегося в субботу. Представляла его попытки осознать, происходило ли всё это в действительности, и если да — как верно интерпретировать? Всё воскресенье он пробыл заперт в своей комнате наедине со своими тараканами. И не то, чтобы Аска за ним наблюдала, но... Да. Аска за ним наблюдала. Слишком огромное любопытство роилось внутри, слишком сильно хотелось увидеть его реакцию. Зачем же ещё идти на столь безумные действия, как не из-за любопытства? Ну и ещё, конечно, ради чувства нахождения на троне внимания чьих-то раздумий. Быть в чужих мыслях чертовски приятно. Такое сладостное чувство, блядь. Понимала ли Аска свою ебанутость? Да, несомненно. Признавала ли она её? Нет, конечно. Она же ебанутая. Подруга рассказывала о своем весёлом и насыщенном провождении прошедших выходных, а Аска слушала её в полуха, подпирая голову ладонью и бурля глазами доску, на которой что-то мелом писала учительница. Едва заметно Сорью скользнула взглядом по изменившему свою позу Икари. Тот теперь глядел в учебник усталым задумчивым взглядом. Интересно, о чём он думает сейчас? Пусть и примитивен, и глуп, но всё равно спрятан за широкими стенами так, что хуй его поймёшь. Звонок. «До свидания». «Ура, домой!». А Аске захотелось курить. Безумно сильно захотелось наполнить свои лёгкие ядовитым дымом никотиновых сигарет. Выдохнуть изо рта седое облачко пара в белесое пространство, наблюдая, как дым растекается в воздухе, подобно акварели в воде. Тоскливая зависимость. Она накинула на плечо рюкзак и покинула учёбное заведение. Ветер своим порывом едва не сдул с головы капюшон... А ведь с каждым днём погода становится всё холоднее. Хоть и кажется, что зима ещё далеко — её присутствие всё равно всегда ощутимо, даже в жаркую пору. А в осень же её мёртвый мороз дышал в затылок, вызывая дрожь и оцепенение. Мёртвый, пустой холод. Глядя лишь под ноги, Сорью пошла в пустынные переулки, откидывая кроссовком крышку банки пива по земле. Та с металлическим звуком ударялась в асфальт и рикошетила далее. Балтика. Мисато любит. Спёршись об стену панельного дома, она вытянула с кармана последнюю сигарету, и, глядя на неё, грустно вздохнула, понимая и принимая её скоропостижную смерть и отсутствие ей замены в ближайшее время. Достала зажигалку, ладонь озарилась рефлексами пламени — и огонь отразился в синих зрачках. Зажгла сигарету, сделала глубокую затяжку, позволяя никотину проникнуть в самый глубокий уголок своего нутра. Выдохнула тучку и рассмеялась над собой, представив, как смешно выглядит со стороны (как подросток, желающий показаться крутым и взрослым). Ещё одна затяжка, уже не такая глубокая. Телом прошёл табун нежных мурашек из-за приятного расслабления, губы расплылась в лёгкой довольной улыбке, спеша сделать ещё одну медлительную затяжку. Она подумала о том, насколько удивительные ждут её минуты впереди. Куда там подруге с её весёлыми выходными... Ей никогда не понять того спокойствия, гнездящего в душе, когда в губах дымится сигарета. Однако внезапно на панельную стену дома напротив упала высокая чёрная тень, из-за чего Аска резко встрепенулась, оборачиваясь к медленно шагающему навстречу ей человеку. Странно, ведь этим переулком никто и никогда не ходит. Переулок проверен временем на приватность и никак не мог подвести. Но тень всё приближалась, и Сорью наконец разобрала в тёмной фигуре знакомые очертания благодаря выбивающимся из-под капюшона светло-синим прядям. Разумеется, Аянами задание психотерапевта не забыла. Оно было чёткое и конкретное, а потому лёгкое к выполнению. Много лучше его идиотских распросов о том, как она чувствует себя сегодня или что её наиболее поразило в ситуации "Х". Подойдя к рыжеволосой и застыв на расстоянии около трёх метров, она уставила на неё свой невыразительный багровый взгляд, глядя в чужие тёмно-синие глаза. Злые. Сорью нахмурилась и прорычала: — Что тебе надо? — Как тебя зовут? — раздался лишённый интонации вопрос. Повисло десятисекундее молчание, внезапно взорвавшееся звучным матом. — Какого хуя? Ты отвлекаешь меня, чтобы спросить моё имя? — Мне надо, — отвечает. — Зачем? — Это задание от психотерапевта. Рыжеволосая опять застыла с неподвижным выражением на лице, исподлобья глядя в алые глаза. Вдруг вишнёвые губы исказила гадкая ухмылка, тёмно-синие глаза открыто смеялись. — Ебать, задание от психотерапевта... Пиздец просто, — насмешливо пробормотала, переводя взгляд на тлеющую сигарету и делая очередную затяжку. — Знаешь, а ты могла бы без каких-либо проблем узнать моё имя через каких-то одноклассников, если уж это настолько тебе надо. Или просто подойти и посмотреть на подпись тетради. Но это слишком гениальные мысли для тебя, верно? Надо, блядь, подойти к человеку во время его любимого ритуала, оторвать от любимого занятия и спросить ёбаное имя. — Но психотерапевт сказал, что мне надо именно подойти к тебе и узнать твоё имя. Рыжеволосая опять ухмыльнулась — странно и дико, а от Аянами же не было ни единой эмоции, ни единой значительной реакции — даже когда Аска сделала навстречу ей резкий угрожающий шаг. — Вот как... Я поняла. А почему именно я? — Психотерапевт спрашивал у меня, кто среди всех мне запомнился. — Тогда почему тебе запомнилась я? — угрюмо спросила, опять сокращая расстояние. Оставался один метр. — Я не знаю. Не задавай мне вопросы. Я не люблю на них отвечать. — А я не люблю, когда меня отрывают от любимого занятия. Грубо. Бескомпромиссно. Аска делает ещё один не менее пугающий шаг — и теперь находится на расстоянии вытянутой руки от синеволосой. Глядя на Аянами исподлобья из-под тени капюшона, Сорью делает неспешную затяжку. Ещё один шаг, последний. Бледное лицо впритык к такому же бледному лицу. Робко проникали сквозь панельные стены серых зданий изящные полосы света, испещряя тьму своими искрящимися нитями и позволяя увидеть Аске совершенно ничего не выражающие черты лица синеволосой. Словно два замороженных кристалла крови сверкали апатичные и равнодушные глаза. Смотря в них вот так, вблизи, ещё сильнеё был ощутим застывший глубоко внутри них холод. Мёртвый мороз. Аянами пахла зимой. Неспешным движением свободной от сигареты руки Аска сняла с голубых волос капюшон, позволяя тусклому свету упасть на эту синеву скудными пыльными нитями. Сцепив зубы, она медлительно зарылась ладонью в синие волосы, тем самым подчиняя каждое движение Аянами своей воле. Эти кристаллы крови были непривычно сосредоточены, и, казалось, в действительности видящие. Не спуская с них глаз ни на один градус в сторону, Сорью неспешно выдохнула застрявший в лёгких дым никотина в бледное равнодушное лицо. Рей не закашлялась и даже не попыталась вырваться с захвата, лишь продолжая внимательно всматриваться в Аску. Вглубь. Почти до дрожи. Вишнёвые губы искривились в зверином оскале. — Закури со мной, Аянами. А потом я скажу тебе своё имя. Не дожидаясь ответа, Сорью воткнула в чужие губы свою сигарету. — Втяни в лёгкие дым. Рей сделала затяжку, следуя указаниям и вызывая этим безэмоциональным послушанием гнусную полубезумную улыбку у Сорью. Задержав никотин внутри на какое-то время, Аянами неспеша его выдохнула. Сцепившие волосы пальцы запрещали сделать это не иначе, как в чужое лицо. — Молодец, — прошептала и отпустила хватку, освобождая светлые синие волосы. — Меня зовут Сорью Аска Лэнгли.

***

Возвращаться домой было странно. В голове будто застыл облик угрожающе осклабившейся «Сорью Аски Лэнгли», с полубезумным взглядом впихивающей ей в рот сигарету. От вида Сорью Аянами так же триггерило, как от холодной воды и солнца и, конечно, Рей не имела понятия, почему это так. Может быть, из-за цвета? В смысле, её волосы — солнце, а глаза — холодная вода... Ладно, всего лишь мысли. Вернувшись домой, отец учуял запах сигарет от Рей и спокойно спросил, курила ли она, на что синяя ответила утвердительно. А ей и не объясняли никогда, что курить плохо, ещё и в таком возрасте. А если даже объясняли, мозг воспринял эту информацию как бесполезную и поспешно удалил. Потому ответила, как в самом деле было. — И кто же дал тебе сигареты? — незлобно спрашивает отец и получает совершенно внятный и уверенный ответ. Сорью Аска Лэнгли. Кто бы мог подумать, что из-за подобного у рыжеволосой потом будут проблемы? Если подумать, общество само себе придумало различные бессмысленные вещи, придумало концепции, придумало границы хорошего и плохого и придумало запреты зачем-то... Зачем? В чём смысл создавать что-то, чтобы позже это запретить, да ещё и наказывать за неповиновение, вместе с этим заставляя бедные несчастные человеческие создания переживать ещё более ужасные страдания. Жизнь и без того устрашающа, а человек себе сам лишь всё усложняет. Глупо. А кровать приняла к себе уставшее тело с распростёртыми объятиями, предоставляя тепло одеяла и мягкость подушки. Закрыв глаза, Аянами оказалась в мире «Y». Он более красочный, чем мир «Х», да и в плане интересности сюжета (да в любом плане) с огромным перевесом переигрывает мир «Х». Здесь небо не затемняло ни одно чёртово здание, ни одно дерево — небеса были чисты и благословенны в своей лаконичной красоте. Вокруг всё было залито нежным светло-голубым светом, лишь несколько невзрачных и ненастойчивых тучек блуждали синевой подобно лодкам в море. Под ногами — тёплая и мягкая почва, цветы и свежая трава. Ландшафт без границ, в котором было идеально абсолютно всё: небо, земля, отсутствие солнца и, конечно же, отсутствие мысленного потока. Время от времени завывал лёгкий летний ветер, ласково касаясь кожи. Шло время. Неспешно воспламенялось безсолнечное небо, окрашивались яркими вечерними оттенками облака. И внезапно из самого края горизонта на фоне закатного неба появилась чья-то чёрная неразличимая фигура. Позади фигуры выросло красное, злобное и палящее солнце. Приближалась фигура, и вместе с ней увеличивалось и красное солнце в размерах. Аянами готовилась к худшему. Как будто назло, минуты тянулись чертовски, чертовски длинной вереницей и лишь спустя примерно условный час (времени здесь на самом деле не существовало) Рей (или та абстрактная субстанция; безличностный наблюдатель мира... то ли зритель, то ли подобие персонажа, а, может быть, даже автора) разглядела на фоне огромного агрессивного тёмно-красного круга металлические доспехи и соломенную конусообразную шляпу, называющуюся касой. На ветру трепетался выбивающийся из-под доспехов подол чёрного цвета кимоно. Человек держал руку на боку, где в ножнах был вложен меч, в любой миг готов к тому, чтоб изрезать единственным движением чью-то плоть. С каждым шагом, делающимся этим самураем, воздух становился всё горячее и гуще и возрастало непонятное напряжение. И вдруг самурай резким движением вытягивает из ножен меч. Аянами слышит металлический скрежет и пятится, пятится по каким-то причинам. Оборачивается, чтоб не видеть этого самурая, но и за спиной находится такой же, в точности идентичный первому пейзаж: такое же нереалистично огромное кровавое солнце позади медленно приближающегося самурая, крепко держащего в ладони свою надёжную катану. Аянами смотрит во все стороны, но куда бы не упал её взгляд — везде было палящее солнце и угрожающий самурай с зажатым в ладони холодным и острым оружием. Рей хотела сорваться на бег, но в какую сторону бежать, если самурай везде? Зажал с каждого угла. Да и зачем убегать? Пусть пугающий, но что даже он, великий страшный самурай, способен сделать такого, чего бы действительно боялась Аянами? Потому она продолжила неподвижно стоять на своей позиции, ожидая самурая. И тот пришёл. Лишь вблизи она рассмотрела у самурая длинные красные волосы, остающиеся ранее незаметны из-за солнца на фоне. Он был в маске дракона — такой же красной, с небольшим отверстием на месте рта. Делая несколько быстрых шагов, самурай становится к ней впритык и поднимает навстречу её тела свою холодную катану, жадную к свежей крови. Аянами видит — из отверстия для рта у самурая выбиваются седые облачка дыма. А красные волосы горят неистовым пламенем, как настоящее солнце. Самурай неспешно проводит плоской металлической гладью по бледной щеке, склонив голову чуть в сторону и Аянами чувствует на коже касание самого льда, так сильно разящимся из бьющим в лицо кипящим адским дымом и жаром вокруг. Аянами внимательно следит за каждым действием. Самурай это внимание замечает и в ответ его красная драконья маска улыбается. Вдруг поднимает свою катану, замахиваясь, чтоб нанести удар. Сон закончился, похоже, так как место действий вдруг мгновенно изменилось из красного горящего поля на спокойный пастельный оттенок стен её комнаты. Возвращение в мир «Х». А жаль, мир «Y» (или как люди его обычно называют, сон) был удивителен, хоть и несколько странный. Белый шум. Из провала бессознательности она вырвалась лишь на улице, в одном из тёмных переулков, прижата спиной к стене холодного здания. Провалы, конечно, привычное дело, и особо не мешают, но иногда всё же бывает сложно понять, означает ли этот провал провал в одном лишь мире, или, может быть, резкий переход из мира «Х» в мир «Y»? Конкретно сейчас Аянами предполагает, что находится в мире «Х». Почему? Неба не разглядеть, вокруг тьма. Но Рей не может быть уверена, так как в сегодняшнем сне небо под конец тоже исказилось и загорелось. А небо — один из немногих ориентиров в её разоблачении так называемой реальности. Со временем зрение чуть прояснилось и она разглядела очертания знакомой фигуры. — Самурай? — невнятно прошептала губами и получила бессердечный удар под дых, из-за чего последовало болезненное столкновение черепа головы со стеной. Самурай жёстко схватил её за подбородок, холодно буравля синими проницательными глазами. Сейчас на нём не было страшной драконьей маски, но, на самом деле, его реальное лицо пугало во много раз больше, чем маска. — Самурай? — повторил он стальным голосом за Аянами. — Ты ёбаная психически больная хуемразь... Ещё один удар, и снова острая боль пронеслась по всему телу. Физические ощущения пробуждали сознание и возвращали к миру "Х". Может быть, в какой-то мере даже давали возможность на миг удостовериться в своём существовании. Из носа потекла кровь — алая, густая. Аянами коснулась её одним лишь кончиком ледяного пальца и увидела на нем багровый след, из-за чего новая странная волна резко пронеслась телом, вызывая непонятные ощущения, такие странные, удивительные и нереальные. — А ты ведь, похоже, даже не понимаешь, что сделала... — сказал самурай. Аянами перевела взгляд со следов крови на него, безмолвно наблюдая. Красные волосы его развевались на холодном ветру подобно пламени. — Тогда я тебе объясню. Самурай присел на корточки, в нескольких сантиметрах от Аянами, и вытянул из кармана зажигалку и пачку сигарет. Потрусив пачкой у синей перед глазами, демонстрируя её внутреннюю пустоту, самурай бросил её вон. В следующий миг в синих глазах отразилось дрожащее пламя зажигалки, зажатой в его ладони. Аянами видела, как зажигалка медленно превращается в горящую неистовым пламенем катану. Самурай приблизил пламенное оружие почти к самому её лицу, почти что тыкая в глаза, из-за чего кожу резко обдало горячим потоком. — Ты, блядь, забрала у меня смысл. Я теперь не увижу сигареты как минимум месяц. Из-за того, что ты, сука, рассказала своему папаше, что я заставляла тебя курить за гаражами, — прорычал самурай. Аянами увидела позади него непонятно откуда взявшееся огромное красное солнце, непроизвольно её глаза широко раскрылись, пытаясь запечатлеть в памяти мгновение и ощущения в теле. . Было слишком жарко, солнце нещадно палило тело, вызывая всё более нарастающую боль. — . На самом деле это был огонь зажигалки, уже почти начавший поджигать широко раскрытые ресницы глаз, смотрящих уже не на самурая, а на солнце позади. Самурай видел этот странный взгляд, и из-за него по его спине под металлическими доспехами пробежал табун мурашек. — Какое солнце? Какая катана? — Красное, огромное солнце. Оно позади тебя, из-за катаны. Слишком жжёт. Я его ненавижу. — Позади меня нет солнца. И катаны я не держу, — странным тоном ответил самурай. — Но я чувствую, как оно горит. Мне больно. Самурай помолчал, лишь отдалил катану от бледного лица, через миг и вовсе вложив его назад в ножны. — А теперь? — спрашивает самурай, внимательно глядя в чужие глаза. — Солнце исчезло? Красный круг постепенно таял, утрачивая свой кровожадный алый оттенок, пока вовсе не исчез. Вместе с этим утихала боль и Аянами перевела взгляд назад к лицу самурая. А в его чертах уже не было убийственного гнева и стали, лишь застывшее холодное любопытство. — Что? — Солнце исчезло? — повторяет он вопрос. — Да, его больше нет. — Его и не было. Та боль, которую ты ощущала была из-за пламени зажигалки. Красное солнце вместе с катаной существовали лишь в твоём воображении. Аянами ничего не ответила. — Какой у тебя диагноз? Самурай и тут не получил никакого ответа. Через минуту самурай осознал, что у него затекли ноги и неспешно поднялся, этим движением вызывая металлический дребезг своими узорчатыми доспехами. Не говоря ни слова, самурай лишь бросил последний быстрый взгляд и ушёл прочь, и с каждым его шагом все тише были слышны его доспехи и всё менее ощутимы остатки жара. Через минуты мир вокруг вновь погрузился в серые невзрачные краски и Аянами ощущала, как с каждым мигом сознание становится всё более жидким и неуловимым. Свойственное лишь подобному состоянию предчувствие скорого погружения в омут бессознательности мира «Y» переполнило её разум, и она с апатичным принятием и повиновением поспешно в этот омут отправилась. Белый шум. *** Суровыми печальными столбами, забитыми в холодную багровую почву земли деревянными крестами — старыми, потрескавшиммся и обветшалыми — со всех сторон окружали холодные стены панельных домов. Они пленяли, замыкали в себе и держали тебя внутри, словно узника. Они смеялись и говорили: «Тебе никогда не убежать отсюда. Ты здесь родилась, и ты здесь погибнешь». Не имеет значения, где ты находишься: пусть даже в лесу или в горах, они всё равно рядом с тобой, холодные стены всё равно продолжат окружать тебя в своём безмолвном плену. Заточили твоё сознание навек между четырёх тесных углов, бьющих промозглым холодом. Она минует дома, ищет «свой» посреди рядов одинаковых коробок. Находит, входит в обоссаный подъезд, мрачным взглядом проходит по расписанных на сырых подъездных стенах матерных словах и нарисованных хуях, поднимается по лестнице на «свой» этаж, останавливается перед «своей» дверью. Идиотка. А ведь там никто тебя не ждёт. Никому ты там не нужна. Будут косо глядеть, тайно желая, чтоб ты побыстрее свалила, ибо твоё гнилое присутствие напрягает. В собственной комнате каждая вещь вопит о том, чтоб она быстрее оттуда выметалась. Чужие глаза смотрят со страхом, ненавистью, непринятием. И никто: ни среди «родных», ни среди «друзей», никто никогда не посмотрит на неё без скрытого желания убить, ни в одном взгляде не увидишь простое человеческое понимание. Да и разве она его заслуживает? Разве такая гнусная тварь, как она, заслуживает понимания? Она достойна счастья? Посмотри, блядь, в зеркало, и ответь сама себе, достойна ли. Признайся честно, что ты кусок вонючего дерьма. И в этом мире, полном дерьма, ты не создаёшь ничего, кроме нового дерьма. И сжираешь это дерьмо и заставляешь других его жрать. И создавать новое дерьмо. Дверь сама отворилась. Карие глаза раскрылись почти в ужасе и парень рефлекторно отшагнул назад. Синдзи опустил взгляд. — Прости, мне надо пройти... — промолвил он и попытался обойти мрачное подобие человека. — Проваливай. Икари миновал Сорью и спустился вниз по лестнице. Дверь в квартиру оставалась открыта. Аска вошла внутрь. Затхлый запах. — Ты вернулась... Аска, нам надо с тобой серьёзно пого-... Громкий хлопок двери и Сорью опять в подъезде. Сорвалась на бег, с бешеной скоростью взбежала вниз по лестничной клетке, вырвалась из вонючей пасти подъезда — их холодных стен в другие холодные стены. Беги. Беги. Вырывай пряди волос из головы. Ищи убежище. Рыдай. Страдай. Кури. Терпи. Умирай. Ищи тепло в холоде. Ищи просвет во тьме. Ищи прорезь в стенах. Не найдёшь. Потому что стены не снаружи. Они внутри.