Мумия (нет!)

Раннее утро постепенно разбавляет синюю серость неба бледно-розовыми росчерками готового вот-вот взойти солнца. Прохладный ветер проникает в спальню через приоткрытое окно, и Дазай сладко ёжится, вытягивая ноги под тонким покрывалом и в полной мере наслаждаясь теплом груди, на которой он лежит, и тяжёлой рукой поверх своей спины. Чуя до сих пор спит, хотя обычно первым подскакивает ещё до рассвета, чтобы заняться своими пробежками-отжиманиями-издевательствами-над-телом, и Дазай не может не усмехнуться. Чуть поёрзав, он запрокидывает голову и блуждает взглядом по лицу своего вот уже как четвёртый год законного мужа, ласкает взглядом приятные взгляду, родные и любимые черты. - Дазай, я дом... Чуя даже договорить не смог, когда увидел его, вышедшего ему навстречу. Что ж, Дазай всегда любил удивлять его - чаще неосознанно из-за своего самодурства, но детали - а этот дурацкий сон был таким навязчивым. Сколько ночей ему снилось, как он в костюме какой-то одалиски танцует перед неясным силуэтом, скрытым в тени? Сколько раз видел протянутые к своим бёдрам руки, желающие смазать золотую охру на его коже? Сколько раз Дазай просыпался, задыхаясь от чувств и неясного жара в груди? А сколько раз он просыпался возбуждённым только для того, чтобы понять, что постель пуста и холодна, а Чуя опять куда-то свинтил под покровом ночи? «Я сделаю это», - решил Дазай и кивнул самому себе в отражении зеркала, будто подвёл черту. Он не умел танцевать и уж тем более не был знаком с восточными танцами, понятия не имел о тех танцах, которые были на праздниках Древнего Египта при фараонах, но не то чтобы всё это затевалось ради танцев как таковых, верно? А вот заказать полупрозрачные слоёные повязки на бёдра, приобрести звенящее переливом монисто, раскрасить себя узорами золотой и чёрной охры и найти украшения для волос, тонкие цепочки на бёдра и широкие золотые браслеты на запястья и щиколотки Дазай смог. Как смог и украсить спальню прозрачными тканями, понаставить везде свечей и подготовить вино и фрукты. И даже то, что Чуя вернулся домой, вымазавшийся после очередной авантюры с приобретёнными партнёрами в лице Акутагавы и Накаджимы так, будто только-только выполз из какого болота - что не исключено - нисколько не испортило планы Дазая; который был очень доволен собой, когда ему пришлось спуститься вниз только для того, чтобы буквально вернуть челюсть Чуи на место, прижав её пальцами, и заставить его, очарованно застывшего столбом, пойти вслед за собой в ванную. - Глупый Чуя, - бормочет Дазай и ужиком смещается вверх, чтобы уткнуться лицом в чужую шею. Не то чтобы от воспоминаний накатывает смущение или стыд, и всё же Дазай чувствует тепло в щеках. Это так странно - быть таким любимым и желанным, самым важным и ценным. Чуя всегда смотрел только на него, видел только его одного, но Дазай знает, отношения со временем приедаются, чувства имеют свойство тускнеть. И так приятно осознавать - и не верить, и бояться верить - что это не про них. Чуя всегда смотрит на него со светом в глазах. Чуя всегда обнимает крепко, целует от души, шепчет о чувствах от всего сердца. Но этой ночью всё было будто помножено на сотни и сотни мерил. Дазай думал, это будет маленькой игрой, воплощением его сна, но Чуя поклонялся ему. Отмывшись от грязи, переодевшись в любимый домашний шёлковый халат тёмно-синего цвета, он был усажен на прикроватную банкетку и глаз с него не сводил, почти не дышал, пока Дазай под тихую, переливчатую музыку, будто для зачаровывания змей, покачивал бёдрами, плавно передвигаясь по комнате, чтобы завесить шторы, чтобы зажечь свечи, чтобы разлить вино по бокалам. Чуя тянул к нему руки совсем как та тень во сне, но каждый раз то одёргивал себя сам, то Дазай ловко ускользал. А когда не получалось, когда подушечки пальцев касались бёдер или живота, смазывая узоры из охры, обоих будто било током, и дышать становилось так тяжело. Воздух казался плотным пуховым одеялом, глаза Чуи, бликующие в полумраке, приобрели хищный блеск, и Дазай чувствовал себя так, будто сам - свеча, что тает, тает, тает под жгучим жаждущим взглядом. - Жадный, - шепчет Дазай, чувствуя тепло в кончиках ушей; вжимается губами поверх следа от собственных зубов, оставленного в изгибе между плечом и шеей. Да, Чуя оказался жаден. Может, потому что они не виделись больше нескольких недель из-за его новой авантюры. Может, потому что эта маленькая игра завела их обоих слишком сильно. А может, Дазай просто слишком долго оттягивал тот момент, когда им будет позволено коснуться друг друга, и этим раздразнил зверя. В любом случае, когда он закончил кормить Чую виноградом с рук и позволил коснуться своих бёдер, мир очень быстро закрутился и завертелся, сам он оказался спиной на алом покрывале, а Чуя будто сошёл с ума. Зацеловывал его лицо и плечи, размазывая узоры на теле Дазая, пачкая губы в золотом сиянии. Касался жадно и несдержанно. Сжимал так, что Дазай вскрикивал от тонкой грани между удовольствием и саднящей болью. Трясущимися пальцами путался в золотых цепочках украшений, когда ласкал живот и бёдра, тёрся щеками о колени и приникал губами к подъёмам стоп. Жадный. Бесконечно жадный, он заставил Дазая почувствовать себя настоящей наложницей фараона - бесконечно прекрасной, желанной и драгоценной. Заставил извиваться, просить, умолять дать больше, чем это жадное, но поверхностное поклонение телу. А после, вместо того, чтобы дать, взял. Взял именно так, как когда-то представлял себе их первый раз Дазай в том номере в отеле, годы назад, в начале их самой первой на двоих авантюры. Так, как брал до этого не раз. Так, как не брал никогда. Напор смешивался с нежностью, страсть - с желанием подарить легчайшую ласку, почти грубая несдержанность - с бережными прикосновениями трясущихся от благоговения пальцев. Дазай тонул в этом. Тонул в поцелуях Чуи, в тяжести его тела на своём, в том, как Чуя накрывал его лавиной красного песка, заставляя биться и задыхаться, впиваться пальцами в его лопатки и тонко скулить ему на ухо от переполняющего удовольствия. Чуя был везде, как песчаная буря. Под его поцелуями и прикосновениями кожа горела и плавилась. Зарываясь пальцами в огонь его волос, плавая в жарком мареве удовольствия, возбуждения, лёгкого алкогольного опьянения и кипящей любви к этому мужчине, что когда-то вручил ему кольцо - в коробочке в виде головы Анубиса, Чуя до сих пор любит посмеяться на тем, что Дазай пришёл в больший восторг от неё, чем от самого кольца - Дазай чувствовал себя так, будто перерождается во что-то новое, сплавленное из рубинов, жара вулкана и золота. - Я люблю тебя, - шептал Чуя ему в губы, втирал слова поцелуями в кожу везде, где мог дотянуться. - Я люблю тебя, Дазай. Я так люблю тебя. И Дазай шептал едва слышно, почти отчаянно «люблю тебя, только тебя, всегда тебя» каждый раз, когда слышал новое признание, потому что это именно то, чем он чувствовал себя этой ночью в руках Чуи - воплощением самой любви к нему и страстным желанием быть с ним и только с ним, всегда оставаться рядом. Это продолжалось долго. Очень долго, как понимает Дазай, притираясь носом к тёплой коже Чуи и вновь чувствуя, как сладко тянет в груди от тепла, комфорта и нахождения любимого человека рядом, по которому он безмерно соскучился. Весь поздний вечер и всю ночь, и так, пока не прогорели все свечи, не сбились совсем комом сырые от пота простыни, не заныли истерзанные этим жадным порывом тела, не распухли ставшие до боли чувствительными губы. Губы, которые всё встречались и встречались друг с другом то для новых поцелуев, то лишь для того, чтобы позволить перетекать воздуху из одних лёгких в другие, будто между ними невидимые песочные часы. И так до того момента, пока, спутавшиеся в единый комок, будто два осьминога, они не отключились, не столько уснув, сколько потеряв связь с реальностью после очередного оргазма, почти сухого, почти болезненного, но будто ударившего током, подвёдшего сладчайшую черту. «И ты ещё удивляешься, почему он до сих пор спит?» - спрашивает ехидный голосок в голове. Дазай мурлычет, полный тихого довольства из-за всего произошедшего. Что ж, да, это было глупо. Конечно, Чуя будет спать. Во-первых, он только из поездки. Во-вторых, они до самого утра занимались любовью. Сам Дазай проснулся только из-за того, что хочет пить, а ещё из-за того, что одна из цепочек - одна из непорванных цепочек, потому что в какой-то момент Чуя рванул пояс декоративной повязки на Дазае под звон звеньев, и ладно, это было чертовски горячо - неприятно впивается в тазовую кость. И как бы ему ни не хотелось отлипать от Чуи, приходится всё-таки осторожно выскользнуть из его полуобъятий и слезть с кровати. Подцепив с пола шёлковый халат Чуи и отметив надорванный рукав - что ж, Дазай этой ночью тоже не совсем контролировал себя и свою силу, чего стоят следы его зубов на плечах Чуи, ауч даже на вид, но в третий заход Чуя кончил от такого вот укуса, так что всё в порядке - он окидывает взглядом являющую собой чистый хаос спальню, бросает тёплый любящий взгляд на развалившегося звездой по постели Чую и бесшумно покидает комнату, направляясь к лестнице, ведущей вниз. Съехать бы привычно по широким перилам, но тело вряд ли одобрит подобное после всего, что произошло ночью. Дазай ловит себя на том, что негромко посмеивается себе под нос, пока спускается по ступеням. Что ж, пусть со стороны это и выглядит глупо, но он счастлив и не собирается этого скрывать. Да и кто вообще его видит? - Доброе утро, Дазай-кун. Дазай чуть не врезается носом в пол, споткнувшись, когда проходит мимо гостиной и слышит из её глубины «голос из прошлого». Молясь, чтобы ему лишь показалось спросонья, он медленно делает несколько шагов назад и громко мученически стонет. Фёдор Достоевский сидит на диване его любимой гостиной и невозмутимо пьёт его любимый чай с кардамоном, а в кресле напротив него сидит Николай Гоголь, и вокруг них чемоданы, и от них буквально несёт неприятностями! - Нет, - припечатывает Дазай, указывая на дверь. - Даже знать не хочу, откуда вы и зачем, и как влезли в наш дом, но я говорю - нет! А ещё я говорю - вон! - Какая жалость, - невозмутимо говорит Фёдор, окидывая Дазая цепким взглядом с ног до головы, и возвращается к его глазам; едва заметно усмехается. Дазай даже не думает поправлять халат и пытаться прикрыть покрытую засосами, укусами и следами несдержанных прикосновений Чуи кожу. Пусть вообще спасибо скажут, что он решил хоть что-то на себя накинуть и не предстал перед ними новорождённой Венерой. - Потому что всё это началось из-за вас с Накахарой Чуей, и кто знает, чем оно, всё это, может закончиться. - Какого чёрта? - прищуривается Дазай, бросая полный подозрения взгляд на Николая. - В какое дерьмо вы уже успели впутаться? - Ну, это ведь Чуя перепутал мешок с золотом и мешок с Книгами, когда я случайно активировал древнюю ловушку в Хамунаптре, и всё начало превращаться в склеп, - жизнерадостно напоминает Николай. В его голосе, как и в переглядываниях этой парочки, Дазай улавливает пусть и немое, но конкретное: «Это ведь Чуя специально швырнул обе Книги в колодец с водами реки Смерти, чтобы они больше не попали в корыстные человеческие руки». И что ж, он уверен, что Чуя действительно солгал тогда, потому что Чуя - отвратительный лжец, и поверит в его ложь только последний тупица, но не то чтобы Дазай злился из-за этого поступка, хотя и желал изучить эти Книги от корки до корки, потому что... Ну... Восставший жрец, много смертей, много мумий, и снова жрец, и снова мумии, и сопутствующее дерьмо - не то чтобы Дазай не мог понять. Николаю так вообще на Книги наплевать было, его радовало золото, а вот Фёдор брюзжал очень долго. Очень. В смысле, даже после того, как они разъехались, от него всё ещё приходили порой письма с брюзжанием, из-за чего Дазай откровенно веселился, а Чуя бесился, сжигая очередной конверт. Кстати, о Фёдоре. - Догадываюсь, кто здесь корень зла, - фыркает Дазай и скрещивает руки на груди, впиваясь в Фёдора красноречивым взглядом. Тот допивает чай, промакивает губы салфеткой, а после скрещивает руки на груди и почти обиженно фыркает. - Что ж, Накахара Чуя выбросил бесценные Книги, Хамунаптра погребла их под песками, и я решил, что так суждено. Но после я познакомился с человеком, который познакомил меня с человеком, который познакомил меня с человеком, который оказался частью культа поклонения тому жрецу. Мне нет дела до живой-мёртвой мумии, но меня до сих пор интересуют Книги, так что... - Так что Дос-кун решил их проспонсировать! - хлопает в ладони Николай, озаряя Дазая лучистой улыбкой. - Но вышла небольшая накладка, потому что они решили прибрать Книги к рукам, а там ещё на календаре какой-то год Скорпиона, и есть древняя египетская легенда, гласящая, если коротко, о том, что все мы окажемся в заднице, если не завладеем браслетом Царя Скорпиона, который где-то чёрт знает где. - И Книгами, - подчёркивает Фёдор. - И Книгами, - согласно кивает Николай. И оба смотрят на Дазая, будто два наглых изнеженных кошака, ожидающих, когда их соизволят накормить паштетом из бесценной рыбы, когда хозяева себе таких роскошеств и излишеств не позволяют. - Нет, - уверенно повторяет Дазай. - Что бы ни. И разворачивается, чтобы продолжить путь на кухню, как... - Мифический оазис Ам-Шер, - ненавязчиво замечает с мурлычущими интонациями Фёдор, глядя на свои ногти. Дазай замирает с занесённой над полом ногой. - Бесценные отпечатки цивилизации в тех долинах, - вкрадчиво воркует Николай. - Сокрытые архивы и библиотеки, в которых наверняка описаны завоевания тех времён и становления того, кто по легендам повёл армию бога, - выдыхает Фёдор, сверкая фиолетовым кошачьим глазом. - Браслет Анубиса, - вкрадчивым шёпотом заканчивают они в один голос. Дазай оборачивается к ним лицом и чувствует себя глупой змеёй, зачарованной флейтой. Он не поддастся, ни за что! Но... Ам-Шер? Нет, это ведь легенда! Заманчиво, но оазис не существует! С другой стороны... Книги якобы тоже не существовали... Но это место искали во все века и не находили! Но вдруг им повезёт... Нет, Дазай не полезет в очередную опасную авантюру и не потащит за собой Чую! Но браслет Анубиса... - Я ненавижу вас, - вздыхает он, зарываясь пальцами в кудри, ероша волосы на затылке и стараясь не вслушиваться в спорящие в его голове голоса. - Вы купили дом только потому, что я нашёл, где сбыть всё золото, - напоминает Фёдор. - И потому что мы в этом «где» сумели содрать цену втридорога, - поддакивает Николай. Что ж, это правда, и Дазай ненавидит это, потому что этот долг никогда не отдаст, но факт есть факт. Он понятия не имел на тот момент, куда соваться со всеми новообретёнными богатствами и как не быть «обкраденным», Чуя - тоже, так что если бы не эти русские - хитрожопые, но честно всё поделившие, не попытавшиеся их надуть - не было бы у Чуи и Дазая в настоящем своего дома, не было бы любимой работы, авантюр, шикарных отпусков, определённой репутации в научно-социальных кругах, полного медицинского обследования для параноидального Дазая после всех тех «пыльных» приключений и многого другого. Может, они бы даже не были женаты. Может, давно бы рассорились из-за чего-нибудь и разбежались. И опять же, помимо прочего, Дазай привык отдавать долги; даже если не может сделать это деньгами. - Чуе это не понравится, - сдаваясь, всё же предупреждает он. Потому что когда Чуе что-то не нравится, он имеет привычку метать ножи. Иногда - чаще - по живым мишеням. И очень редко - никогда - промахивается. - Уверен, ты сумеешь его уговорить, - усмехается Фёдор, явно довольный пусть и мелким пока, но успехом, и ещё раз окидывает его фигуру красноречивым взглядом. - Да пошёл ты, - фыркает Дазай и разворачивается обратно к лестнице. Но, вообще-то, именно что уговаривать - ну, или не совсем - он и собирается, когда забирается в постель, подкатывается к Чуе под бок и тут же оказывается в крепком кольце рук, потому что Чуя привычно проснулся из-за того, что остался в постели один. Получив несколько нежных утренних поцелуев, Дазай прижимается щекой к его ключице, выводит пальцами на его грудной клетке «ILY» и под сонно-нежный смешок в макушку прочищает горло. - Так... Ты теперь свободен? Ваши дела с Рюноске и Ацуши...? - Улажены. Совсем. Свободен, как птица, - мурлычет Чуя, прижимая его теснее к себе, пробираясь рукой под халат и ласково, без подтекста начиная поглаживать по голому бедру. - Как насчёт небольшого отпуска? - О, у меня есть на примете одно место, - с готовностью отвечает Дазай. - Знаешь, романтичный, сказочный оазис. Белый горячий песок, пальмы, прозрачная вода, коктейли с крошечными зонтиками... - Звучит неплохо, - согласно мычит Чуя и целует его в макушку. - Просто сказка. Дазай улыбается и притирается щекой к его груди, прикрывая глаза. Своё дело он сделал. Для того, чтобы вспомнить о том, что кожа Дазая и оазисы с их палящим солнцем несовместимы, Чуе нужно выпить кофе. А когда он пойдёт пить кофе, то увидит две наглые кошачьи русские морды посреди их дома, и Дазаю останется только невинно хлопать ресницами и стоять на его стороне. Конечно, браслет Анубиса - это прекрасно, но куда больше Дазая устраивает живой и здоровый Чуя под боком, так что как тот решит, так и будет, а Дазай, если что, поможет ему выкинуть чужие чемоданы вслед за бессовестными русскими в окно.

|End. Теперь совсем|