Мумия (нет!)

Врываясь в свой отельный номер с аптечкой в руках наперевес, Дазай давится невысказанным «надеюсь, ты додумался отмыться, Чиби!», застывая на пороге беззвучно открывающей и закрывающей рот глупой рыбкой. Что ж, есть, от чего. Он не слепой, сразу оценил привлекательность Чуи и, сам того не желая, подмечал всё новые и новые детали за время их совместной «работы», если это можно так назвать, но сейчас всё совсем иначе. В его номере царит полумрак, и жёлтый свет ночника золотит кожу Чуи, что сидит на пуфике возле зеркального комода в одних только мягких чёрных штанах. Он додумался принять душ, и его длинные мокрые волосы шёлковыми завитками лежат на плечах и ключицах. Ветер задувает в распахнутые окна, цветной тюль колышется, создавая причудливые тени на стенах, и в тот момент, когда Чуя поворачивается к нему, алая ткань взлетает, скрывая часть его лица, оставляя открытыми только глаза, и Дазай чувствует себя пронзённым стрелой - такой наэлектризованный это взгляд, искрит и бьёт током. - Я мог и выстрелить, - устало выдыхает Чуя, опуская и откладывая пистолет. Дазай не заметил оружия в его руках. Дазай едва ли видит в настоящем хоть что-то кроме его будто светящихся прозрачно-голубым в полумраке глаз и красочной, будто живой татуировки на всю спину, из-за которой изначально и замер. Анубис. На спине сидящего к нему полубоком Чуи красуется оскаленная пасть Анубиса. А поверх татуировки красуется порез от клинка, который почти сразу бросается Дазаю в глаза и заставляет встрепенуться, отмереть и подойти ближе. - Нужно обработать рану, - негромко говорит он, опуская аптечку на столешницу. - Надеюсь, не придётся зашивать. Я в этом не очень хорош. - Но умеешь? - уточняет Чуя, наблюдая за тем, как Дазай начинает копаться в аптечке. - Мой дядя - хирург, - поясняет Дазай, доставая антисептик, пластыри и бинты, ватные диски. - Он позаботился о том, чтобы я кое-что знал и умел. Просто на всякий случай - никогда не знаешь, где пригодится. К тому же, я всегда рвался в полевые работы, и мало ли, где оступишься и сломаешь ногу или ещё что. - С трудом представляю тебя в полевых работах, - усмехается Чуя, но как-то по-доброму на этот раз, без привычного желания поддеть. - Ты такой... Взбалмошный и головой совсем не думаешь. Тебе нельзя одному туда, где опасно. - Ты зато много головой думаешь, - всё равно огрызается Дазай и встаёт за его спиной на колени, чтобы лучше рассмотреть порез. Чуя ничего не отвечает и правильно, а то показал бы ему Дазай, что такое неразбавленный антисептик прямо на открытую рану. Потому что Чуя сам виноват в том, что произошло, так что пусть помолчит, глупый болван. Хотя, конечно, изначально во всём виноват Дазай, согласившийся поучаствовать в авантюре Фёдора и Николая в качестве переводчика и человека, в целом знающего всего понемногу, после чего они и нашли Чую, чтобы расспросить его про Хамунаптру, в которой тот успел побывать со своим бывшим напарником-подельником в лице Ширасэ, из-за которого и оказался за решёткой. Дазай намного позже узнал про стащенный Николаем ключ - сложно было не понять, что дело нечисто, когда раскопки в Фивах вдруг оказались каирской тюрьмой - и многое другое, но это значения не имеет. Имеет значение то, что каким-то образом - скорее всего, из-за громогласного Николая - об их небольшой затее узнал местный «авторитет» по кличке Туз, которому не понравилось, что какие-то заезжие «гости» решили позариться на то, что должно - логика, этот человек не знает значения этого слова - принадлежать ему. - Ничего страшного ведь не произошло, - выдержав паузу, пожимает плечами Чуя, даже не вздрагивая, когда Дазай начинает промывать рану. Да, ничего. Никто не умер, ключ всё ещё у них, как и карта, и Николай с маниакальным блеском в глазах пообещал «обо всём позаботиться», когда потрёпанный Чуя ввалился в отель и рассказал, как на него напал десяток бандитов, и он, герой-самоучка, послал их красочным матом и средним пальцем под нос. Этот палец ему чуть и не отхватили в поножовщине. Осторожно проводя пальцем по краям пореза, Дазай радуется тому, что у этих шакалов не было при себе огнестрельного оружия, иначе Чуя вряд ли сидел бы в настоящем на кремовом пуфике в его номере и действовал ему на нервы своим легкомысленным отношением к собственной шкуре. - Закрой. Свой. Рот, - негромко, но вкрадчиво требует он, давая знать о своём отношении. Видимо, Чуя отлично чувствует атмосферу, потому что и в самом деле замолкает и больше не произносит ни слова. Тишина немного примиряет Дазая с действительностью, и он глубоко вдыхает, медленно выдыхает и принимается зашивать порез, оказавшийся достаточно глубоким, чтобы это потребовалось - хорошо, что администратор у стойки такой расторопный и понятливый малый, быстро достал всё, что ему нужно. Однако куда больше, чем на саму рану, Дазай обращает внимание на Анубиса. Татуировка и в самом деле качественная, очень детальная и «живая». Шерсть на острых ушах, жёлтые блики в животных глазах, оскаленные клыки с тончайшими трещинками тут и там, сморщенный в оскале нос, бархатный даже на вид язык. Анубис скалится, пылая яростью в глазах, а на фоне его головы дымятся руины. Дазай почему-то первым делом думает о Фивах. И откуда такая мысль? Впрочем, не столь это важно, как важно желание Дазая прикоснуться, проследить контуры, убедиться, что шерсть - лишь рисунок, которое он пытается сдержать. Безуспешно. Стоит только закончить с раной, и пальцы сами прикипают к гладкой коже. Удивительно, что при таком образе жизни у Чуи почти нет шрамов. Его кожа совсем чистая, загорелая, золотится в свете настольной лампы. Чуя невысокий, но у него достаточно широкие крепкие плечи. Он и сам весь крепкий, подтянутый, жилистый. Быстрый и юркий, и очень сильный: что в метании ножей, что в драке руками-ногами, что в ношении кого-то на своих плечах. Стоит только вспомнить обо всех моментах, связанных с последним пунктом, и Дазай чувствует, как у него нагреваются, наверняка розовея, щёки. Он не романтичный человек по натуре и не трепетная девица, чтобы млеть от такого обращения - будто со страниц книжек банальных приключенческих романов - но Чуя нравится ему. И сам, и своим отношением, и характером, и непостоянством, и твердолобостью, и грубоватой заботой, такой искренней, что у Дазая всё внутри поёт от неё. Его голос, хриплый и низкий, но способный подняться до ультразвука. Его глаза, в которых так много эмоций, и прямые открытые взгляды. Его бесхитростность и неспособность нормально лгать - серьёзно, он просто ужасен в этом. Его смелость и готовность жертвовать собой и защищать абсолютно чужих ему людей. А ещё... - Дазай? Чуя зовёт негромко и как-то... Немного напряжённо? Блуждая в своих мыслях о том, какой Накахара Чуя на самом деле замечательный и отзывчивый человек под своей маской неотёсанного дикаря, которому якобы на всех плевать, Дазай даже не поднимает взгляд. Всё его внимание сосредоточено на татуировке, к которой он всё-таки решился прикоснуться. Она явно старая и зажила хорошо, получив должный уход, но ещё не поблекла, не растеряла резкость контуров и линий. Подушечками пальцев Дазай скользит по острым ушам Анубиса, по линии челюсти, обводит острые клыки и кончик высунутого языка, а после движется рукой дальше, по золотому ошейнику на крепкой звериной шее, по выглядывающей из-за плеча бога-зверя разрушенной колонне, по линиям песочно-бежевых руин, немного вверх и... Чужие пальцы накрывают его собственные, и Дазай смаргивает и резко вскидывает голову, только для того, чтобы оказаться в плену чужого взгляда. Он и не заметил, как скользнул пальцами к плечу Чуи, где тот перехватил его руку. Не заметил, как склонился ближе, как прижался почти вплотную, желая рассмотреть татуировку поближе. Не заметил, как от его близости и тёплого дыхания на коже та покрылась мурашками; как Чуя напрягся, как выпрямился ещё больше в спине и как начал дышать чуть тяжелее и поверхностнее. И только когда их руки соприкасаются и взгляды встречаются, Дазай понимает, что всё это время бездумно ласкал спину Чуи, почти льнул к ней, и, конечно же, это не осталось незамеченным. Но он не успевает извиниться и не успевает смутиться, потому что сразу понимает - это лишнее. Любые слова, связные и бессвязные, в этот миг лишние, потому что в глазах Чуи тлеют готовые разгореться в столь же яркое пламя, что и в глазах Анубиса на его спине, угли. Только Анубис там - воин, завоеватель и покоритель, а Чуя... Впрочем, как понимает с неясным волнением и предвкушением Дазай, Чуя смотрит на него так же. Будто в эту самую минуту едва сдерживает себя от того, чтобы наброситься на него, покорить, завоевать. От этой мысли становится жарко, щёки начинают гореть сильнее, и пересыхают губы. Дазай облизывает их и мысленно громко стонет от того, с какой жадностью Чуя прослеживает это движение, пристально следя за ним через отражение в зеркале - как затаившийся у водопоя хищник, что только и ждёт возможности впиться клыками, разодрать когтями и добраться до нежного сочного мяса, пахнущего парным теплом и кровью. «Я хочу...», - проносится бессвязная мысль в голове; и не находит окончания. Дазай и сам не знает, чего. Они с Чуей... Всё так сложно и просто одновременно. Они ведь совсем незнакомы, ничего друг о друге не знают. С другой стороны, Дазай знает о Чуе так много, что информации хватит для пары-тройки книг. Да что уж там? Общие приключения, которые ещё толком и не начались, уже сплотили их, сблизили невероятно сильно. Встреча в тюрьме, тот дурацкий поцелуй, несколько дней в отеле для составления плана путешествия, потопленный паром, вынужденная остановка в этом крошечном городке, нападение шайки Туза - а ведь это всё только начало! Да, всего лишь начало, но Чуя уже успел спасти Дазаю жизнь и помог ему, не умеющему плавать, добраться до берега реки, а после позаботился о том, чтобы у Дазая был самый лучший номер, и достал ему где-то приличную одежду взамен сорочки, в которой Дазай, несмотря на все смешки со стороны, спал на пароме, давая телу отдохнуть от повязок. - Порез на глазу, - невпопад шепчет Дазай, едва ли понимая, что вообще говорит. - У твоей татуировки. Странно, что не у тебя самого с такой-то неосмотрительностью. Чуя ничего не отвечает. Вместо этого он медленно разворачивается к нему, сидящему у его ног, и обхватывает его лицо горячими ладонями. Он вообще весь горячий, и буквально, и нет. Всегда тёплый, всегда надёжный, как скала. Дазай невольно притирается к его ладоням, одновременно мягким и грубым из-за вечного обращения с оружием, щеками и опускает свои ладони поверх чужих, прикрывая глаза. Приятно. И прикосновение, и внимание Чуи, который продолжает смотреть на него, безмолвно, но с таким коктейлем из эмоций во взгляде, что у Дазая тянет в животе, и мурашки бегут по коже. У Чуи тлеющий взгляд, тяжёлый и вязкий. Голодный. Удушающий. Дазай не в первый раз думает о том, что Чуя сам - красные пески, готовые накрыть волной и погрести под собой любого. И в тот момент, когда Чуя начинает медленно склоняться к нему, Дазай наконец-то понимает, чего хочет. Неважно ничто и никто, обстоятельства, цели и люди, степень их знакомства. Важно лишь то, что Дазай чувствует Чую так, будто знает его очень давно; чувствует к нему притяжение столь сильное, будто в их грудных клетках магниты, и хочет этого. Когда пальцы Чуи поглаживают его скулы, когда он наклоняется ещё ближе, теперь уже отчётливо давая понять, что сейчас поцелует, Дазай прикрывает глаза, давая немое согласие, и думает лишь об одном - как сильно он этого хочет и как сладко ему будет, погребённому под красными песками, которые для него - Чуя, и под которыми он будет биться и задыхаться, вероятно, всю ночь напролёт. - Дос-кун! Где эти двое? Я нашёл этих ублюдков, которые из шайки Туза, но нам надо спешить! Звонкий голос Николая где-то в коридоре за дверью разрушает атмосферу, уничтожает её на корню. Тишина распадается, напряжение рассеивается, и Дазай широко распахивает глаза от неожиданности, одновременно с тем, как Чуя рывком отстраняется от него и встряхивает головой, будто пытаясь прийти в себя. И трёх секунд не проходит, как двери резко распахиваются, и внутрь вбегает Николай. Он сразу находит их взглядом, и Дазай остро хочет схватить пистолет и выстрелить незваному гостю в лицо, когда тот окидывает их цепким взглядом и совершенно паскудно улыбается, бросая короткое: - Ой, пардон! Но до пистолета ещё нужно дотянуться, а Николай уже подлетает к Чуе, бегло осматривает его спину, одобрительно кивает на заботу Дазая о ране и начинает тарахтеть о том, что им нужно идти перебить всех неугодных под покровом ночи, а то потом они потащатся следом, и кто знает, кого в итоге прирежут во сне. - Пойдём-пойдём, - приговаривает он, толкая всё ещё немного заторможенного Чую к выходу, попутно набрасывая ему на голову чистую рубашку и впихивая в руки подобранную с комода кобуру и чехлы с ножами. - Успеете ещё намиловаться. Сначала дела, потом лямур-тужур. Дазай жалеет, что не попытался его пристрелить. Дазай прячет в уголках губ улыбку, а само лицо - в мягком покрывале постели, когда слышит за захлопнувшейся дверью угрожающее шипение Чуи, громогласное «не лезь не в своё дело!» и обещание отстрелить Николаю что-нибудь очень важное-ценное, если тот ещё хоть раз ворвётся вот так же без стука, особенно в личные комнаты Дазая. Ревность ли это? Досада из-за того, что их прерывали? Дазай не знает наверняка, но его настроение до самого отхода ко сну где-то там, в звёздном поднебесье.

|End, but to be continued...|