Свобода от жизни неутолимой

***

Музыка — это наша жизнь, возможность двигаться дальше, не унывать, помнить о красе мира здешнего, ощущать давно забытые эмоции, скрытые нашим сознанием, погружаться в давно забытые времена радости детства или воспоминания, что обещал выкоренить из мозга, но они сидят там внутри, под семи замками, таятся, скрываются, отравляют, когда невольно вспоминаешь о них, но не уходят, не так ли? Что может быть прекрасней-мелодии, что струится из дна нашего сознания? Что может быть удивительней песен, что слышаться на каждом шагу нашей жизни? Что может быть пленительней звуков наших долгих и утомительных страданий, что слышаться из наушников, показывая всю суть нашего бытия, которые ты переносишь изо дня вдень, скрывая это чужих осуждающих или жалеющих взглядов? Эти звуки вливаются неконтролируемыми потоками вливаются в её покрасневшие уши, оглушая своими гулкими словами, заставляя слезы литься сильнее, опалить кожу пламенеющими струйками надежды, любви и давно забытой свободы. Они стекают, доставляя укорызненное чувство слабости за не способность справится, за не способность забыть, за не способность двигаться дальше. Говорят слезы приносят успокоение и легкость, наверное, в большинстве случаев да, но нe с этой девушкой, не с её историей, не с её тратой, не с её временем притупленым горем. Эти палящие жала отнимают ее жизнь, забирают то хорошее, что могло случится за несколько месяцев такой тлеющей уходящей свободы, принося в замен горечь воспоминаний и давно запертые эмоции. Воспоминания те заполняют всё пространство, перенося в былые радостные годы, что так стремительно и нежданно закончились. Хотя нет, нежданными они были только для двоих, для него они не были новостью. Он догадывался, когда это произойдет, но уже ничего не мог содеять… Окружающие бумажные личности смотрят на нее своими корешками потертой кожи, не способны забрать ту боль утраты, что настигла, не то громом с ясного неба. Глядят во все ока, а принять не могут. Тирада длилась недолго, хотя по впечатлениям прошли целые годы, неостанавливающихся рек запертых чувств.

***

— Нет… — сказано достаточно тихо, но с такой твердостью, что остриём древнего кинжала протыкает те невесомые надежды, что таились в его хрупком сердце, что по идеи должно было окаменеть в этом доме, но рядом с этим человеком сбросило весь свой любовный камень, обнажая то юношество на самые лучшие и самые надёжные раны — слов. Эти ранения самые тяжёлые, самые крепкие, самые что ни на есть живучие. Они не заживают, а гноятся что есть мочи, углубляются, принося отраву в виде усложнений и обострений диагноза. Обычное слово «нет», а сколько боли и разочарования оно принесло за считанные секунды, похлеще всяких огнестрельных. Сколько эмоций пронеслось в противоположных оливково-зелёных с яркой охрой по краю глазах: тревога и сильная злость, что не скроется сквозь пелену безразличия. Это не минутний всплеск, это давно полученная обида, что должно быть ранила это невинное тело своим острым лезвием, оставляя рану открытой по сей то день. Но её не пытаются залечить, зашить или хотя бы продезинфицировать, с ней живут, просто живут, наплевав на осложнения. Спасает их вовремя звучащий звонок на ужин. У них есть несколько мгновений дабы добраться до зала с отвратительно приготовленной трапезой. Больше ничего не сказав парень с оливковыми глазами поднимается и попросту уходит, не забыв положить на полочку любовно прочтённую книгу, которая давным давно отжила свой крайний вздох, но её продолжают терзать, даже после ухода с почетного места. Толком не успев понять куда исчез этот человек, молодой парень встаёт, отряхнув скопившуюся пыль на безмятежно истерзанных временем штанах и уходить следом, погруженный в мысли совсем не о еде и не о танцах, а о тех чувствах, что проскочили в таких несказанно близких и застеленных болью глазах.

***

Утро. Подъем у всех одинаковый, монотонный, серый, как будто неживой, покрытый мраком ночи и погубленной юностью вместе со всею оставшейся жизнью. Торопливые процедуры с водой, которые даже не заметны, а просто выполняются как заведённый механизм, что движется по программе и менять ничего не хочет. В этом окоченение, что зовётся утром, он поглощён теми думами. Думами о совершенно незнакомом человеке, его заключённой болью, что проступает о каждом упоминание танцев. Это было легко, легко догадаться, что виной всему приходятся танцы, особенно увидев те глаза, те налитые яростью глаза, что зажглись, как тот уголь с одной искорки. Вода включается с небольшого заржавелого душа, стекает крохотными прохладными слезами по волосам, цвета топлёного шоколада, переходит на лицо. Он зажмуривает свои миниатюрные кобальтовые галактики, чтобы перекрыть доступ несносным водам, но они безоговорочно попадают во все скрытые закоулки этого невинного тела, должно быть пытаются очистить его от мыслей гнетущих. Хорошо, что кабинки на три стены закрыты от чужих глаз; он опирается на одну из — рукой, ощущая табун мурашек по коже, под кричащей рекой, что таки опустошает его мысли хотя бы на время её существования. Все сходятся на завтрак с той же отвратной едой, которую готовят на ужасных, побитых жизнью приборах, не заботясь о правилах гигиены. Один Бог знаете сколько болезней в себе носят эти дети, и сколько переживают их на ногах, а сколько так и не смогли взглянуть на цветущее облаками и солнечными лучами небо — свободы, и юношеской улыбки. Он осматривает каждого парня за столами, длинной в нескончаемых утопических мыслях в попытках найти ту самую голову, ту самую русую голову с длинной челкой на глазах и оливковыми зеркалами души, но тщетно, он будто провалился сквозь землю, забрав с собой ту расцветающую заинтересованность, то чувство близкой неизвестности, что непременно надо уличить с помощью неизвестных никому фактов, забрал с собой тот запax чего-то родного. На те мгновения он думал, что все может изменится, если он ступит те томительные шаги на встречу новому человеку, но все вернулось на круги своя, будто ничего не происходило, не было того бешеного сердцебиения, того тягучего страха и красных ушей, не было окутывающего тепло и родства… Он продолжил свое обучение. После завтрака всем в обязательном порядке надо собрать вещи, выходить на улицу, и двигаться в сторону серого, такого же унылого, опечаленного своей судьбой здания, получившее такой чарующий архитектурный дизайн, но никак не наставлен на счастливую судьбу. Он приглашает заглянуть в себя, познать всю краску своих стен и погрузить в пучину ненавязчивых мыслей о жизни, о ее прелестях, радостях и водовороте нелепых шуток, которые обычно рассказывают для разряжения обстановок, но, как говориться не в этой жизни, возможно в следующей, но явно не сегодня. Класс полный людей, странно, что никто не заболел. Каждый сидит друг за другом. Кто-то прожигает взглядом человека, сидящего впереди, кто-то пытается писать и слушать преподавателей, которые своими рассказами показывают внешний, недоступный, закрытый, но явно привлекательный мир, что не полон неслыханных возможностями, но в разы лучше их. Мысли его наполнены новым человеком, сначала этого бесконечно-длинного дня, наверное, единственным с кем он говорил в этом доме. Дивно, что он его ещё ни разу не видел, это практически невозможно, все ходят в одни и те же душевые комнаты, одни столовые, но лишь распределены по возрасту в классах, но он сам находится в пред выпускном, значит скорее всего новый знакомый старше, скорее всего именно это. Учеба их не слишком сложна и перспективы у них, мягко говоря, плачевные: будущего, как такового нету, они учатся, в основном, ради галочки, кому-то, кто может быть немного умнее, могут дать миниатюрный шанс на сдачу экзаменов в незамысловатый, простенький университет. Таких людей катастрофически мало, и даже если существовует больше, мало кто обратит внимание, ведь их не развивают и не освещают путь, хотя бы мигающим фонарём. Их тропа заложена не то что камнями, а полноценными глыбами, пропадающих возможностей и увязающих шагов на встречу миру. Остальные выжившие дети остаются тут, на территории, куда же им податься ещё; их могут целыми дюжинами забирать на фабрики или заводы, ведь, практически бесплатная рабочая сила нужна всегда. Ту мизерную зарплату отдают приюту на их же пропитание и некую обустройку коек. Кто-то может остаться в зоне фабрик и жить там, среди старых, пропитанных трущобным выживанием недолюдей, но в основном, все приходят обратно, в серые и каменные стены. Они бы могли выйти в свет городских улиц, но ни одна организация или школа не в6озьмет малообеспеченных, необученных ничему путному детей, никому не нужна эта морока. Поэтому выбор невелик, с самого рождения невелик, и такой же увядший, как ромашки в саду. Звонок и все выдвигаются в холл за обедом. Далее неизбежно идут роботы по двору. Кто-то ухаживает за газоном, он до сих пор благоухает свежестью и надеждой на лучшее; кто-то подрезает живую изгородь, растения живут и тянуться к солнцу, а дети гибнут и засыхают; кто-то находит занятным пропалывать грядки с овощами, что иногда могут подавать на приёмы пищи; кто-то рубит дрова, для отопления сего огромного здания, в котором всё равно будет так же холодно, как и на душах его постояльцев. Ужин. Робота над домашним заданием. Отбой.

***

Так идут часы за часами, дни за днями, а той русой головы всё нету и нету. Он и в библиотеку приходил снова и снова, и выискивал во время поедания завтраков, обедов и ужинов. Не было…никого… Он продолжает существовать в этой монотонности и бесконечном механизме одной и той же работы. Как выжить в водовороте одного и того же дела, когда изо дня в день ты встаёшь, ешь, слушаешь чужой сухой пресный голос, возвращаешься и опять по новой. Хуже человека, застрявшего на повторе одного и того же дня может быть только выжитый с ума, хотя даже он быть имеет лучшую реальность, он может без единого препятствия по дороге в школу взять остановится по середине тропы и стоять глядеть на спины таких же инфузорий. Тяжко так выживать, он же может это закончить, просто перекрыть доступ к жизни своему неодушевлённому телу, но что-то до сих пор не даёт это сотворить. Что-то глубинное и необъятное… Так проходит полторы недели жизни на повторе…

***

Солнце взошло, все встают на новый день сурка. Ванна, душ, всё по старой… День новый — жизни извечные. Прямо перед носом падает бинт, длинный и пахнущий свежими лекарствами, он быстро поднимает свои кобальтовые ока на руки, худые, но до боли знакомые, потом на голову, что склонилась за ним и…и сердце падает так громко с самого утёса на острые, объеденные океаном скалы, что каждый раз позволяют этой воде ухватывать кусок себя. Не успел он осознать всю прелесть встречи с этим человеком, как он бросился уходить, да так быстро, что едва кто-то заметил бы упавший бинт, только если бы он не наклонился завязать шнурки, и этот кусок ткани не упал прямо в ноги. Он успел увидеть уходящего и быстро, едва не сбивая прибывающих детей с ног, двинулся за тем чудом. Встреча с этим человек явно изменила весь его крутящийся на одной точке мир, раз сейчас он бежит за ним в последнюю кабинку, куда тот успел зайти, в надежде что его никто не заметил: спрятаться ото всех, и продолжить выживать. Он остановился возле пред последней кабинкой и тихо, дабы не спугнуть, делает шаги на встречу неизвестности. В который раз? Всего лишь во второй. Обладатель русых волос и оливковых с охрой глаз, не заметил нового — старого гостя и продолжает заниматься своей жизнью. Он крадётся как в тот раз, в тот самый ненависно — обожаем раз, изменивший его порядок. Зачем было уходить в самую последнюю кабину, когда перед этим целый ряд свободных? Мысли вертятся, как карусель в парке любимых и мысленно опробованных аттракционов. Он выныривает из-за стены кабинки и видит прелестное юное, но увешаное тяжёлыми и не сильно шрамами тело, плоский живот, хорошо виднеющиеся ребра, поднимается выше и видит тот самый бинт, обернутый первым кругом вокруг…груди? Да именно груди… И она женская… Встречается с этими неизменно непостижимыми глазами и поговаривает слова, что обязательно сменят две юные жизни, если не на всегда, то хотя бы на вечность… — Всё ещё прошу — научите меня танцевать! — Проклятье…