Реальный дар

      Честно говоря, он не понимал, какого дьявола здесь творится. Что, бога ради, здесь происходит? Вероятно, много-много лет назад, Бруно бы отдернул себя от упоминания святого и грешного почти в один и тот же миг. Сейчас же он искренне не мог разделить добро и зло, даже если непроизвольно продолжал стучать по дереву и бросаться солью: как и стены дома, его прошлая надежда и уверенность, что каким-то чудом оставались с ним все это время, рассыпались в жалкое подобие руин. Ему удавалось заглядывать в будущее, чтобы увидеть величественные заброшенные храмы; такие загадочные, каким-то образом правильно истрепанные временем, места. Он не знал, что это и где они находились, но оставшиеся в памяти картины были одним из исключений, которые не давали ему ненавидеть свой дар еще сильнее. Касита же, как и он сейчас, походила лишь на извращенно-смешную пародию всех тех образов.       В конце концов на эти обломки осел неясный туман, окутавший давно седеющую голову. Бруно в какой-то степени даже жалел, что он метафоричен, а не просто создан Пеппой. Ведь так было бы в разы легче. С другой же стороны, он чертовски рад, что у каждого из них есть время наконец побыть людьми. Обычными и нормальными, может, даже счастливыми людьми.       Но не у него: за эти годы он, видимо, совсем забыл, как быть человеком. Иначе почему все кажется ему настолько неестественным? Почему абсолютно все, что его окружает, выглядит как ужасный, непродуманный и сырой спектакль? Во всем этом густом и беспросветном дыме своей головы, у него был один единственный постоянный маяк — вопрос, который терзал его на протяжении всего времени отстройки дома:

«Какого, блять, хуя они улыбаются?»

      Но сейчас он был слишком уставшим, слишком рассеянным и, вероятно, даже испуганным, чтобы правильно задать его.

      Но он просто не понимал.

      Он искренне не понимал, как это все работает. После долгих и изнурительных лет пренебрежения, презрения и избегания. После всего «правильного воспитания на благо Энканто» его мать просто обняла, поцеловала и притащила обратно? Это нормально? Это так работает? И если да, то почему он чувствует себя таким обманутым? Бруно знает, люди так быстро не меняются: люди не меняются даже за неделю. И даже за месяц. Да, кажется, он изменился. Но у него было целых десять лет. Целый юбилей, чтобы полностью себя выжать. Это не одно и то же.       Пепита радостно бросается на него после долгих лет обиды на неудачную шутку. Джульетта успокаивает и говорит, что все хорошо: извиняться ему не надо. Но как насчет…

Как насчет них?

      Наверное, это один из немногочисленных моментов в жизни, когда он пытался сделать шаг навстречу первым. И, конечно же, с естественным для себя треском проваливается. А кто бы сомневался, да?       Бруно ставит на то, что просто сейчас все слишком нервные: такие же, как и он. По крайней мере, в это так сильно хочется верить. И он продолжает свое оптимистичное выступление во время всех строительных работ и, оставаясь достаточно открытым, ответно улыбается семье и горожанам. Настолько искренне, насколько вообще возможно улыбнуться людям, запрещавшим до этого даже произносить его имя, а теперь пытающихся лживо — Мадригал в этом уверен — держаться с ним доброжелательно. Бруно не совсем понял, с какой целью Падре даже снял парик, но лишь тихо хмыкнул после. Достаточно изобретательная вышла издевка.       Когда поместье снова ожило, а волшебство с их дарами вернулось, Бруно пришлось собрать все свои усилия, чтобы окончательно не рухнуть от тяжести, которую ему так щедро взвалили на плечи снова. И еще от обиды. Никто так и не извинился. Ни один человек даже не подумал об этом. Он до истощения выжал все свои возможности, стойко пережил возникающие на каждом углу идиотские недоразумения, перетерпел бесчисленные постыдные для него ситуаций, открыто выходил на разговор и ждал. Ждал с такой детской надеждой, что теперь становится стыдно.       И, все же, почему? Кулаки под руаной медленно сжимаются до белых костяшек, а челюсть непроизвольно пытается выдавить верхний ряд зубов. Достаточно, чтобы на место душевных терзаний пришла еще и головная боль, заставившая его ненадолго расслабить тело. Это просто уморительно: ему не хватает сил даже нормально позлиться.       Остальные правда так легко решили свои проблемы? Просто вздохнули, улыбнулись и пошли дальше? Или все опять скрываются? Но это же не имеет смысла: они только вернули Каситу. Значит, с ним действительно что-то не так? Так много вопросов, а из мнимых ответов только новая хранительница дома, которая радостно, без тени обиды или нерешительности, проносится доброжелательным ураганом по всей Касите.

И вот опять: какого черта?

***

      — Как ты это делаешь? — тихо спрашивает он, подлавливая ее в поздний час, когда Долорес пошла отдохнуть в свою звуконепроницаемую комнату. Мирабель лишь смотрит в его впалые глаза с недоумением. — Ты…— на секунду запнувшись, он продолжает снова — ты так легко все приняла. Они клевали тебя десять лет, и ты спокойно все отпустила? — Его племянница выглядит сбитой с толку еще больше, поэтому он прилагает все силы, чтобы удержать хриплую усмешку.       — Я просто поняла, насколько всем на самом деле было тяжело. Я хочу двигаться дальше и наверстать все упущенное. Мне надо… Мне нельзя не отпустить, иначе я застряну. — Мирабель отвечает достаточно быстро и уверенно. Но Бруно все еще не имеет понятия, солгала она или нет.       Его племянница так повзрослела за несколько месяцев, пока он оставался на том же уровне спустя долгих десять лет. Все-таки, что-то не так с ним. Кажется, с ним даже слишком много чего не так. И Бруно совершенно не знает, сможет ли он отпустить хоть что-то. Единственное, что ему сейчас хотелось — вернуться за стены и спокойно жить с крысами. Но Касита предусмотрительно уничтожила даже намеки на его прошлое гнездо. У него уже давно не было сил на сражения, доказательства или споры. С ним осталась лишь сладкая ирония: человеческое общество оказалось еще более крысиным, чем сама стайка этих добродушных грызунов.       Когда Альма вскользь (то ли намеренно, то ли по старой привычке) шутит про семью, жену и детей, Бруно делает еще один шаг в сторону своего личного обрыва. Он молится оставшемуся чуду, чтобы она не говорила это серьезно. Ему 50. И хотя люди в Энканто живут намного дольше, он надеется отбросить коньки лет так через пять. И еще на то, что магия каким-то образом не вернет его к жизни. Кому как не ему знать, что она всегда была проклятием, так что почему бы ей не пошутить над ним еще раз.       Он их любит. Он безумно любит их всех, ведь иначе все не было так больно. Легко забыть неприятное, когда это просто горожане. Правда, очень и очень легко, особенно с его то опытом. Но это единственные родные его люди, ради которых он был готов запереться хоть на всю жизнь. Ему придется поиграть на этой искаженной сцене еще немного, пока про него снова просто-напросто не забудут. Врать столько, сколько придется. Избегать и юлить.       Бруно горько усмехается с кривой уродливой ухмылкой. Кажется, среди всех живых существ, единственной настоящей крысой оказался он сам.