После дождя не выходит радуга

Дверь балкона заперта. Жалюзи закрывают мутное ноябрьское небо своими провисшими светло-серыми полосками. Мокрые тряпки едва просушенного и снова залитого дождем белья гулко стучали в оконное стекло, словно просились обратно в дом. Подвывал ветер; рвал от безысходности последние иссохшие листья и тут же швырял их в промоченный серый асфальт. Звук дождевой воды, разбивавшейся о крышу и стекавшей нескончаемым потоком по водостоку потерял последнюю нотку веселья и утонул в белом шуме, растекавшемся в свинцовой голове. Дом померк; ни ссоры сварливой пары этажом ниже, ни гул холодильника, ни даже хлопка соседской входной двери не было слышно, даже медленно проплывающие и такие бесполезные сейчас мысли спешили ускользнуть, оставив место на сцене разума бескрайней пустоте. Не той пустоте, которая вкрадывается за многозначительной точкой, забытым словом или шорохом занавеса ‒ а пустоте, которая приходит с тоской; которую в иной момент ждешь с распростертыми объятьями, а в другой уже гонишь взашей. Низкий кофейный столик у дивана зачем-то застелен белой скатертью в старых бордовых пятнах, свисающей до пола. Когда встаешь из-за стола, шорох ткани перекликается с тонким звоном бутылок. В повисшей гробовой тишине эта мелодия кажется оглушающей. Захлестывает стыдом и немного кружится голова. Гостиная плывет перед глазами, но уже через каких-то пару секунд все возвращается на свое законное место. Множество мелочей, хранимых просто по старой памяти и переехавших теперь с хозяином размылись и потускнели, хотя и не успели еще покрыться слоем пыли. Обстановка теперь казалась сбалансированной и обилие предметов больше не давило со всех сторон; только пропахшая спиртом духота оседала в теле с тянущей, но терпимой усталостью, слилась с мазками полусвета под пузырем ярко-оранжевого абажура. Он идет на кухню, ругая сквозь зубы заплетающиеся ноги. Блестящие от жира тонкие волосы свились в пряди и рассыпались по сгорбленной спине, на лице ни следа макияжа. Горе и время сами раскрасили его глаза красным и фиолетовым, проложили борозды морщин и сделали его бледным как фарфоровая маска. Кухня такая маленькая, такая темная и переполненная ‒ взбугрившийся кривой паркет жалобно скулит под босыми ногами, столешница засыпана до отказа различными пакетами, коробками и свертками, дверцы шкафов не закрываются от количества напиханного в них барахла. На вытяжке слой вековой пыли, над забитой мойкой одиноко блестит покосившийся кран. Он не слишком ловко пробирается через мусорные мешки на полу и выбирает нужный ящик. Гостиная, скрип дивана, снова заляпанная скатерть, ржавый штопор, стакан. Один ‒ чтобы почувствовать себя живым среди мертвых, второй ‒ мертвым среди живых. Через пару минут он смотрит в закрытое чертовыми серыми жалюзи окно сквозь донышко. Крапающий казалось вечность дождь поутих и теперь только редкие капли со стуком расшибались о стальной отлив. Белый шум в голове захлестнул новой волной. В висках пульсировало, стены грозно обступали, а контуры всех многочисленных мелочей расплылись и потекли, будто бы кто-то окатил водой сырой акварельный холст. Сверху пробежали глухой и тяжелой поступью. Раздался звук усадки металлической конструкции; из открытой у соседей форточки послышался сначала чей-то веселый говор, а затем взрыв хохота и звон стекла. Он скривил свои изломанные светлые брови; уродливые морщины бросили резкие тени на пожелтевшее под светом люстры лицо. Бледные растрескавшиеся губы лишь дернулись, на мгновение обнажив покрытые налетом резцы. Он ненавидел праздники и цеплялся за даты. Он знал ‒ пока несется куда-то красный квадратик в календаре, он не сойдет с ума. Он живет в календаре ‒ набирается до импрессионистских мазков в янтарных глазах и перемеряет несчастья настоящего на одну ошибку прошлого. На самом деле он даже живет в одном квадратике ‒ цифра в нем высечена сейчас на камне. Он только свел брови сильнее, погружаясь в мысли. Сам не зная зачем, потянулся к уже пустой бутылке. Отросшие, потресканые когти заскребли по стеклу, роняя кусочки лака, смешивающегося с бумажной трухой и оседавшего на вишневую ткань. Руки, словно отдельно от воли хозяина, безжалостно разрывали этикетку. Пальцы соскальзывали с узкого горлышка, ногти сталкивались друг с другом, к ним неприятно липла клейкая соскобленная бумага. Потухшие золотые глаза слепо бурили пространство, разум захлестывали воспоминания. Они заполняли сознание своей гнилой водой, и он уходил на дно этой трясины, пока его руки, вымещая агрессию на неизвестного врага, сжимали до побеления без того бледных костяшек стеклянный сосуд. Он оказался замурован в этом болоте ‒ тина и водоросли обвили его конечности, рот залепило илом, а дикие корни свились над его головой. Так он и сидел, оглушенный, замерший во времени и пространстве, в колыбели своего прошлого, до скрипа зубов злой и до невозможности жалкий. Так он и не заметил, как мигнула лампочка в абажуре, как встрепенулись, вытянулись все тени, как из них, морщась, проскользнуло что-то, едва заметное уголком глаза, перетекло в угол комнаты и приняло свою видимую форму, которую он заметил только после того, как оно решило к нему обратиться. ‒ Милый, ‒ позвало видение. Он дернулся, будто бы ему свело судорогой все тело разом. Его выдернуло со дна, легкие расклеились, горя от переполнившей их воды. Мокрые, переплетенные с водорослями и ветками волосы прилипли к лицу, шее, заслоняли весь обзор. Он вращал опухшими глазами, ошалев от ужаса. Некому здесь было его звать. Некому здесь было его звать ЭТИМ голосом.