После дождя не выходит радуга

‒ И это… ты? Собственный голос вырвался из горла болезненной хрипотцой после долгого молчания. Видение, в самом деле не имевшее права выдавать себя за то, чем казалось, проигнорировало вопрос и поправило волосы взмахом головы. Иссиня-черный каскад взметнулся, окатил шелковистой волной щеки и выступившие скулы, и обрамил лицо, изредка покачиваясь под свистящими вздохами сквозняка. Он облизнул губы. Многочисленные вопросы, фразы и чувства в голове хаотично носились, спутывались, сталкивались друг с другом и не приносили никакой пользы. Блеклый оранжевый свет из-под абажура съежился и казался не ярче догорающей спички. Он почувствовал, как болото обступает его вновь. Видение смотрело в его глаза, подняв брови в дружелюбном жесте. ‒ Ты хочешь спросить, как я вернулся? Никак. Оно осторожно сделало бесшумный шаг к дивану. Движение всколыхнуло пропитанный спиртом воздух; Он почувствовал, как холодная поверхность воды смыкается вокруг шеи. ‒ Очень хорошо. Значит, ты меня таким не видел. Могу дальше жить, как жил. ‒ Что ты хочешь этим сказать? Что ты совсем вернулся к прошлому? ‒ спросило Видение, широко распахнув синие глаза, ‒ Ты выглядишь также, как и в тот день. ‒ Вернулся к прошлому? Я был бы счастлив, будь оно так. Но мое прошлое ‒ в настоящем, оно само следует за мной, и это не то, что можно с легкостью изменить или отбросить. Ты ведь сам сказал, что тебя нет. ‒ Просто я не чувствую самого себя. Но это по-прежнему я, а не память о том, кем я был. Мне никогда не избавиться от этой памяти, а ты не в силах ее понять. Впрочем, за мной тоже кое-что бродит по пятам. Его снова бросило в холодный пот. Все вдруг оказалось таким неестественным, плоским, и Он бы непременно вскочил и бросился из дома как был, босиком и в растрепанном плаще, если бы не водоросли, обвившие его конечности неподъемной цепью. Вокруг лишь стоялая вода, торчащие из-под толщи мха извилистые корни, кочки, белые изломанные стволы, стоящие в непроглядном тумане словно скелеты гигантских фантастических существ. Болотная гниль забивает уши, затекает в глаза, а невидимая сила тянет вниз, на дно, и сопротивление ей лишь выбивает из сил. Стволы, напоминающие кости, скрипят на ветру жалобно и жутко. Ничего живого вокруг, лишь тишина и всплески воды, бьющие в лицо. Он зажмуривается. Вдох. Зловонная зеленая жижа заполняет легкие. ‒ Чего ты пытаешься этим добиться? ‒ мягко интересуется Видение. Голос доносится с поверхности, но звучит невыносимо громко, двоится и с силой бьет по пропитым мозгам, смешивая их со скрипучим песком и комьями водорослей. Летальный удар, разгоняющий остаток мыслей, как рыбешек на мелководье. Его снова встряхнуло. ‒ Ничего, ‒ огрызается Он, ощущая закипающую ненависть к тяге задавать очевидные вопросы. Ситуация патовая, полный цугцванг, и дезориентированный разум не подсказывает ничего лучше, чем метаться из угла в угол от одной запертой двери к другой в попытке заглянуть в замочную скважину. Этот бег по кругу за годы его утомительного существования начал изрядно бесить. Видение все-таки отклеило ноги от пола и подошло вплотную. Вырезанные сотнями миллионов мазков бездонных черных зрачков складки белоснежного даже под грязно-желтым светом единственной лампы костюма развеяли странное ощущение, и теперь перед ним стояла фигура ‒ не галлюцинация, не бутафория, не холодная восковая статуя. Перед ним действительно стоял Бруно, склонив голову, так, будто бы тепло его живого тела заменили на свет его самоотверженной души, и это ничуть его не изменило. Остался таким, каким Он его помнит ‒ идеальным. Вечным. ‒ И к сожалению, ты не ошибся, ‒ Бруно, сам того не осознавая, начинает новый виток его сизифовых страданий, и Он обнаруживает себя чудовищно уставшим, словно сорвавшийся с вершины камень расплющивает его обессиленную грудь, ‒ И в конце от тебя останется только вес твоей вины, которую ты усиленно лелеешь, кормя ее своей плотью. ‒ Если собрался заводить очередной бесполезный разговор ни о чем, то лучше проваливай. Он отчаянно стиснул пальцы в замок, пытаясь противостоять накатывающей истерике. Хлипкие слова, клочками сбивающиеся то в одну фразу, то в другую, то ревели, агонизируя, то причитали на странный отчужденный мотив, шептали, звенели на оглушающей громкости в унисон разошедшейся болотной пучине. В конце концов, предсказание Бучеллатти было точным. Разрушительное чувство готово заживо переварить любого, кто окажется недостаточно сильным, чтобы дать ему отпор. Леоне никогда не был. Потом и кровью вырвавшись из каторжного плена всепоглощающей жалости и истязающей ненависти, хватался за руки, которые Бруно жертвенно протягивал навстречу утопающим. А потом спасительной поддержки не стало, и вместе с тем ему снова достался удар немилосердной судьбы, которого он не мог выстоять. Тогда его островок безопасности из иллюзорного ощущения стабильности и благополучия разлетелся в щепки, вскрывая все старые раны, взрывной волной размалывая кости и разрывая мышцы, срывая лоскутами кожу как обрывки старых объявлений с покосившегося столба. Тогда его рассудок окончательно потерял свою мнимую стойкость. И словно это было игрой, у него, морально изломанного, из развороченной искровененной груди вырвали окоченелое сердце и без всякой жалости выбросили в ту же пропасть, из которой он долгие годы безуспешно выбирался. Бруно снова поправил волосы и оперся рукой на обивку дивана. ‒ Уже гонишь меня? Он уронил голову; волосы спали с его острых плечей и повисли льняными нитями, прилипая к шее и лбу. Тот задумчиво провел языком по зубам, нахмуриваясь, и пробормотал из-под ширмы сединно-белых локонов: ‒ Я думал сначала, что это работа стенда. А потом понял, что ни один стенд не может так изобразить человека. Пусть хоть как будет голову дурить. А этот образ мысли и вся твоя естественность, присущая только тебе, пусть он хоть из могилы тебя достанет, а такого ему не повторить. Это я вконец рехнулся. Над ухом противно всхлипнула диванная пружина; в груди неожиданно свело, а в конечностях похолодело. Пересилив себя, Он поднял взгляд на собеседника. Судя по тому, как выедающим глаза тепло-желтым светом над его бровью вырисовалась морщинка, Бруно явно не понравилось, за какую мысль он уцепился. ‒ Ради Бога, подумай о себе. Ему было страшно ‒ страшно оставаться один на один с собой таким, страшно думать об ошибках своего прошлого, страшно вспоминать понимающие, печальные лица, страшно… Он поднял лицо к потолку, проморгался с минуту и повернул голову в сторону Бруно. Отсутствующе очерчивая его взглядом, тот зацепился за синеву внимательно изучающих его глаз, и там и остановился, погружаясь в свои мысли. С горечью и некоторой притупленной злобой он подумал о том, что если Бог действительно существует, то для посылания таких испытаний на людскую долю надо быть конкретным подонком. ‒ Черт возьми, нет никакого больше «я», ‒ гаркнул, как отрезал Он. И сразу же запнулся, сгибаясь под приступом ошеломляющей головной боли. Предельное напряжение внутри черепной коробки разжатой пружиной ударило в глаза, ослепляя на пару секунд и возвращая в до изодранного криком горла обреченное состояние тонущего в болоте. Тот вцепляется пальцами в свое колено, моля себя о том, чтобы не потерять сознание. Гулкая промозглая хлябь разверзлась вокруг него, и свистящие порывы ветра обожгли леденящим душу дыханием смерти из последних сил поднятое над водой лицо. Он делает прерывистый вдох ртом, будто готовится нырнуть, и хрипло закашливается. Каждое судорожное сжатие груди отдается в голову вспышкой боли, и в глазах снова темнеет. Комната ‒ гроб. Вода. Снова гроб. Протравленная спиртом квартира, затхлость которой не исправляют даже промораживающие до костей сквозняки. В лицо прилетает горсть грязи; скрипящие комочки пряной земли напоминают лапки насекомых. Песчинки вспарывают пергаментные щеки, растекаются по волосам черной язвой. Где-то над ухом раздается бормотание, и Он уже не может разобрать, кто и что говорит. Земли становится больше, она рассыпается и перекатывается, липнет, склеивается в плотную непроглядную массу, с ядовитым шелестом обрушивается в уши, нос, склеивает ресницы. Он старается отвоевать пространство для вдоха, тянет руки, чтобы сбросить с лица отсырелый, отдающий холодом и гнилью густой кашеобразный завал почвы. Накрывающее с головой шершавое месиво стерлось в сторону движением руки, оставив четкий грифельный след на мучнисто-белесых костях.