Мастер

Наше время

«Вот это, — старшая горничная указывает на самый большой член из имеющихся, — размер нашего Мастера, ты всегда должен быть готов на случай, если на тебя обратят внимание.» Ван Ибо сидит на коленях внутри клетки и старательно растягивает себя двумя пальцами. Он не смел даже мечтать, что однажды Мастер обратит на человека своё внимание. Но вот уже сейчас юноша под взглядом старшей горничной учится подготавливать себя, чтобы, если повезёт, он смог удовлетворить своего господина. Долго стоять на коленях, приподнимая пятки вверх и упираясь носками в пол, не получается, поэтому юноша опускается задницей на щиколотки, расслабляя носки, а левой рукой упирается перед собой, раздвигая ноги как можно шире. Правая рука отекает от напряжения, пальцы дрожат и не могут пробраться глубже из-за неудобной позы. «В его доме есть мужчины горничные, но он редко вызывает кого-нибудь из них.» У каждой, совершенно у каждой, которая имела анатомию женского тела, был шанс оказаться с Мастером наедине. Но не у него. Не у Ван Ибо, человека, слабого, с выгоревшими волосами от палящего солнца настолько, что они обесцветились. А член с яйцами между ногами и вовсе стали для него приговором. То, чем гордится каждый человеческий мужчина, мешало ему встретиться со своим господином. Мысли о Мастере разогревают тело юноши ещё больше, и он, наконец, берёт в руки первый дилдо, который выглядит более безобидно, чем остальные. Член в руке слегка мягкий и шершавый, с неявными венами и выглядит в руке совсем уж подростковым. Ван Ибо прогибается в пояснице и заводит правую руку назад, приставляя головку ко входу. Член входит с лёгким сопротивлением, растягивая нежные стенки. — Работай усерднее, раз уж не можешь вставить в себя три пальца. — Д-да, фрейлин. Этот резиновый розовый член не намного больше, чем его два пальца, поэтому уже через какие-то жалкие секунды Ван Ибо смог сесть на него до конца, соприкасаясь своими яйцами с ворсинками ковра. — Раз Мастер удостоил тебя такой чести и сам привёл в свой дом, позволив у себя работать, то я даю тебе два дня, чтобы самому подготовиться к размеру господина, — с этими словами старшая горничная выходит из комнаты и закрывает за собой дверь. Два дня. У него есть два дня, чтобы провести это время наедине с собой и мыслями о Мастере. С этой мыслью не привыкшее к ласкам тело обмякает.

Три месяца назад

В последнее время дела у людей на планете Вормир идут совсем плохо. Из-за жары, которая не спадает уже на протяжении года, достойного урожая нет, то, что получается вырастить, отправляется в столицу для уплаты налогов. Дети от года до семи лет погибают из-за жары, грудные дети вместе с матерями сидят в по́дполах, прячась от палящего солнца и дыша земляным воздухом, надеясь, что артроплервы не придут на звуки копошения. И хоть это и наземные членистоногие, но погодные условия изменили быт абсолютно всех на этой планете, а пропавшие папоротники и многие растения добавляют мыслей о новом возможном способе питания тысяченогих. Вода испаряется, ходить за ней, чтобы набрать как можно больше бочек для полива, приходится всё дальше и дальше, поэтому сейчас, самые выносливые из людей ушли на юго-запад. Закрытая одежда отягощает путь, головные уборы, призванные для защиты голов от солнечного удара, с каждым шагом начинают давить на череп всё отчётливее. Спасаясь от солнца, люди начали забывать о тепловых ударах. — Видимо, это наш последний год. Мужчина лет тридцати приваливается к дереву, укрываясь в его тени, где температура хотя бы тридцать шесть градусов. Самые сильные и стойкие, у которых жизнь только встала на свои места, начали терять веру на хороший конец. — Жалко, конечно, но быстрее бы уже помереть, — ещё один мужчина решил поддержать разговор, на который ни у кого нет сил, но возможность дожить свои последние месяцы в тишине пугает всех присутствующих больше, чем потраченная впустую энергия. — «Новое правительство думает о всех существах планеты, абсолютно все будут признаны Вормиром», — передразнивает мужской голос, пытаясь скопировать отчуждённую интонацию тёмных эльфов. — Бо́льшей чуши я никогда ещё не слышал, — проговорили откуда-то справа. Ван Ибо, самый младший из всех присутствующих, повернул голову, чтобы вспомнить говорившего, но не преуспел, наблюдая за мужчиной, вытащившего язык на манер тех странных животных из книги бабушки. Если верить её словам, то они так делали, чтобы хоть немного охладить себя. «Интересно, хоть немного помогает?» — юноша делает глубокий вдох носом и закашливается в приступе, закрывая лицо руками и надеясь, что не умрёт на месте от только что вдохнувшего раскалённого воздуха, и его не бросят здесь умирать, ведь сил тащить его на себе обратно в деревню, чтобы попрощаться по традициям, ни у кого нет. На юношу покосились отнюдь не с сочувствием, а с глубоким раздражением. — Вставайте, нужно докатить воду до деревни. И все встали. Встали с мыслью, что горячая вода не успевает остыть за ночь. Что смысла поливать давно сгоревшие саженцы нет. Что груднички выживают лишь за счёт молока матерей, которые иссыхают на глазах. Что спасения из столицы им ждать не стоит. Но все встали, потому что не могут умереть просто так. Нельзя показывать слабость своим детям и жёнам. Нельзя умирать, сдавшись. Это и отличает людей от всех тех существ, что населяют эту умирающую планету. Воля. Но подходя к деревне, на глаза бросилась другая сопутствующая жаре проблема. Оборотни. Из-за духоты они все посходили с ума из своих волосатых шкур; в поисках еды, воды и прохлады бросаясь на всех, кто встаёт у них на пути. А сейчас, разрушая их дома, пытаются пробраться вниз, к земле, где прячутся самые слабые. Где прячутся их надежды на существование. Их слабость. Груднички. Но что они могли сделать? Их тела ослаблены. Оружия нет. А воля, которой они так гордятся, на исходе. — Фрэнсис! — Вейт! — Сёма! Все отцы, которым ещё было что спасать, бросились вниз по склону. Остальные начали откатывать бочки, чтобы их труды не пошли даром. А Ван Ибо… Он просто стоял и смотрел. Смотрел, как одного мужика откидывают в сторону, и он ударяется головой об давно ненужный колодец. Смотрел, как оборотни начали накидываться и друг на друга под искажённым сознанием, где даже нюх не помогал узнать своих сородичей. Смотрел, как последний из трёх оставшихся, что ещё стоит на ногах, телом закрывает путь к полу. Имя его юноша не сможет произнести даже мысленно, хоть и привык его пытаться называть настоящим именем — Лапленти. Хороший мужик. Самый необычный из всех: со светлыми волосами от рождения и глазами цвета неба. Вот и умрёт скоро их диковинка. Наблюдая за всем этим безобразием, Ван Ибо и сам не заметил, как к нему начали подкрадываться из-за спины. Развернувшись на звук сломанной ветки, парень в считанные секунды оказался прижатым к земле сильным волосатым телом, частично вошедшим в трансформацию, но не успел он даже испугаться, как с тонким скулежом с него скатились и схватились за голову. Над Ван Ибо возвышался самый настоящий тёмный эльф, пришедший, видимо, из самой столицы. Загорелая кожа, тёмные волосы, одежда, глаза, которые смотрят на него с лёгким прищуром. — Вставай, — голос низкий, тихий, но хорошо поставленный, командный, пробирающий до костей. Неизвестно, что послужило толчком, но глаз юноша отвести уже не мог. Так и смотрел своим немигающим взглядом, пока вставал с земли и периодически облизывал свои губы, которые потрескались то ли от варварского отношения, то ли от нехватки воды. — Как ты смеешь так нагло смотреть Мастеру в глаза! — не успел Ван Ибо окончательно встать, как его вновь толкнули на землю и придавили голову гравитацией к земле. — Оставь, посмотри остальных. — Слушаюсь, Мастер. — Вставай. Тяжесть исчезла, но сил, чтобы выполнить приказ — не иначе, — не было. Голод и обезвоживание вкупе с тяжёлым физическим трудом сделали своё дело. Послышался тяжёлый вздох, после чего его преподняли над землёй и попытались поставить на землю двое в плащах. «И как им только не жарко». — Как долго твоя деревня и вы в таком состоянии? Обращались, по видимому, к Ван Ибо, которого потрясли в две руки. Пришлось сглотнуть неизвестно каким чудом взявшуюся слюну, чтобы была возможность ответить: — Не помню. Всегда, — голос его безбожно охрип и сел из-за долгого молчания; в отличие от своих сородичей, он предпочитал всегда молчать, чтобы хотеть меньше пить. Молчание затянулось. Ван Ибо окончательно обмяк в чужих руках, склонив голову от тяжести, а потому не видел, с каким лицом за ним наблюдают. Задумчивым, вопрошающим и… непонимающим? — Мастер, среди людей погибших нет, оборотни обездвижены и отправлены на стрижку. — Хорошо, восстанови здесь всё, вплоть до посевов и домов. — Слушаюсь, Мастер. — Тебе повезло, человек, — юношу опустили на землю, посадив на колени и отойдя подальше, в то время как сам Мастер начал медленно приближаться и говорить, заставляя этим поднять на него голову, заинтересовавшись в словах: — обычно я не даю выбора. Ты выбираешь остаться здесь, чтобы восстановить деревню вместе с сородичами и солдатами столицы или служить мне? Быть верным только мне, делать всё то, что я говорю, и считать меня Мастером, откинув волю и мысли, став моим целиком и полностью. Смотря в эти глаза, до боли откинув голову назад, так как приблизились к нему сейчас вплотную, не оставляя возможности на сопротивление, Ван Ибо перефразировал для себя его слова. «Хочешь ли ты продолжать мучиться, думая, принимаешь ты правильное решение для выживание или нет, или хочешь, чтобы все твои заботы на себя взял другой, более сильный, позволяя не думать о пропитании, воде и прохладе.» Выбор был очевиден, а на раздумья ушли мгновения. — Я весь ваш, Мастер.