Задеть за мертвое

      Дарина пытается сосредоточиться на отблеске огней с площади Калинина — сейчас они застилают собою весь пол. Окно снова открыто, поэтому она слышит, как совсем рядом ездят машины. Длинные тонкие пальцы сжимают черное покрывало, а плечи едва заметно подрагивают. Дарине страшно. И интересно. Взгляд, которым Дамир смотрел на нее те долгие полчаса, пока они добирались до его квартиры, она никогда не забудет. Желание. Злость. Обожание. Снова злость, но уже граничащая с яростью.       Сейчас Дамир смотрит на Дарину иначе: с долей заинтересованности и неясной улыбкой на губах. Их разделяют метра полтора — не больше; он стоит в дверном проеме, прислонившись к косяку, она — сидит на постели. И боится. И то ли от страха, то ли, напротив, в попытке этот страх обуздать, Дарина закидывает ногу на ногу.       Белое платье в черный горошек, что на талии перехвачено тонким красным ремешком, почти сразу же поднимается выше допустимой границы. Кожа ее узких бедер почти прозрачная, а тонкие паутинки вен — практически готовая карта будущих неправильных решений.       — Хочешь чего-нибудь? — осторожно интересуется Дамир, скользя по Дарине взглядом, от которого кожа ее покрывается все новыми и новыми мурашками. — Есть чай, кофе. Есть даже вино.       Она сразу вспоминает ту вечеринку, на которую ее затащила Алина, и тошнотворно-горький привкус пива. Вино наверняка лучше, но рисковать все равно не хочется. И Дарина на одном дыхании бросает:       — Я не пью.        Это — четко сформулированный отказ от алкоголя, но не от кофе или чая, но Дамиру достаточно. Он отрывается от косяка и медленно, так что шагов не слышно ему самому, подходит к постели. Пальцы сразу же окольцовывают подбородок Дарины, и она выдыхает, обжигая руку своим дыханием.       — Мне не нужно пить, чтобы почувствовать себя пьяной в твоем присутствии, — шепчет она вдруг и зажмуривается. — Боже, прозвучало просто ужасно!       Смешок несмело вылетает из Дарининых губ, но быстро исчезает в шуме из окна. Она чувствует, как пальцы Дамира обхватывают ее подбородок сильнее, а после — заставляют запрокинуть голову назад.        — Мне все нравится, — дублируя ее шепот, замечает он и одним коленом опускается на постель. — И ты мне тоже нравишься, Рина.              Она почти сразу открывает глаза. Взгляд Дамира сейчас — совсем темный, подернутый чем-то ей совершенно незнакомым. И именно этот взгляд почему-то Дарину как-то сразу успокаивает. «Он не причинит мне зла», — искренне верит она.       — Ты говорила, что сделаешь все, что я захочу.       Дамир пытается найти в ее лице хоть какие-то намеки на протест. Он целую вечность смотрит Дарине в глаза, но в широких значках нет ничего из того, что хоть как-нибудь могло бы его остановить.       — Ты ведь девственница?       Дарина дергается в его руках. Дарина снова начинает дрожать.       — Да.       Как будто он не знает!       — Что, «да»?       Вот теперь ее почти трясет. Дамир опрокидывает Дарину на спину, и она, вновь зажмурившись, шепчет:       — Да, я девственница.       Она не видит, но чувствует, как Дамир расчерчивает пальцами тонкую кожу на ее правом бедре. Сердце колотится и оглушает, пока Дарина безуспешно пытается успокоиться. Она пытается считать до десяти, но сбивается: сначала после шести, потом после трех… Третья попытка оказывается самой провальной — после робкого, мысленного «один» ничего не следует.       Когда Дамир добирается пальцами до белья, Дарина слышит с улицы звон разбитого стекла. Именно он и пугает ее — до такой степени, что она садится в постели, едва неловко не стукнувшись лбом о плечо Дамира.       — Тише, — его успокаивающий голос сейчас отчего-то Дарину совершенно не успокаивает. — Дарина, это просто где-то стекло разбилось. — Одна секунда — и она снова лежит на спине. — Не выдержало и разбилось. — Тихий, одному Дамиру понятный смешок. — И я тоже не выдерживаю.       Он целует ее: медленно, но глубоко. Вкус перечной мяты обжигает Даринины губы, а потом ей и вовсе начинает казаться, что она горит вся целиком. Пальцы с каждой следующей секундой все крепче хватаются за покрывало, и очень быстро оно превращается в неаккуратный комок ткани на постели.       Красный тонкий ремешок куда-то исчезает, а потом Дарина чувствует, как отточенным движением рука Дамира забирается ей под спину и опускает молнию платья вниз — до самой поясницы.       — Я… — Дарина хватается губами за воздух, которого становится все меньше между ними. — Дамир, я ничего не умею…       Он тихо смеется, избавляя ее от платья, щелкая застежкой лифчика, спуская тончайшую ткань белья вниз по ее ногам.       — Ничего страшного, — наконец, выдыхает он, касаясь губами выпирающих дрожащих ключиц. — Я все умею.       Дарина чувствует дискомфорт одновременно со странным, обжигающим желанием. На краю сознания она беспокоится о том, что совсем мало знает этого человека. Что до сих пор девственница. Что лежит перед ним совершенно обнаженная, в то время как он остается полностью одетым.       — Все будет хорошо, — шепчет Дамир, опуская свои поцелуи все ниже. — Сегодня мы просто немного поиграем.       От слова «поиграем» Дарина чувствует странную горечь на собственных губах. Она снова закрывает глаза, выпускает покрывало из своих рук и пытается расслабиться. Дрожь в ее теле постепенно сходит на нет; Дарина вздрагивает лишь единожды — когда чувствует губы Дамира на внутренней поверхности бедра. Он быстро возвращает ее назад, крепко прижимая рукой.       — Ты почувствуешь, будто забралась на самую высокую гору, — медленно объясняет Дамир, пока его пальцы двигаются внутри нее. — Будет не хватать воздуха. — Глубже.              — А потом, — он склоняется над Дариной и обхватывает губами твердый сосок, — ты рухнешь вниз. И будешь хотеть повторить это — много-много, очень много раз.       Все так и случается. И случается, как думает Дарина, слишком быстро. Болезненный полустон-полукрик — глубокий, грудной, вырывается из ее груди. Глаза широко распахиваются, но не видят ничего, кроме расплывчатого очертания потолка.       — Это даже лучше, чем я думал, — шепчет Дамир ей на ухо, а потом берет ее руку в свою и подносит к своей грудной клетке. — Оно никогда так не стучало. Слышишь?       Дарина кивает, пусть и совсем не понимает, что Дамир пытается ей сказать. Ее пальцы неуверенно касаются пуговиц на его рубашке, а потом медленно пытаются их расстегнуть. Дарина не знает, что будет делать дальше — когда закончит, поэтому не спешит.       — Иди сюда.       Дамир почему-то встает с постели и тянет Дарину за собой. Она смотрит ему в глаза, не отрываясь, боясь, что сделала что-то не так. Машин за окном становится совсем мало, поэтому в спальне сейчас непозволительно тихо. Дамир избавляется от рубашки, потом — от ремня. Щеки Дарины вспыхивают, когда он снова берет ее за руку и накрывает ею свой член.       — Поцелуй меня, — не просит — почти приказывает Дамир. — Так, как умеешь только ты.       Дарина встает на цыпочки и подается вперед. Она не знает, о чем это «так, как умеешь только ты», поэтому целует его совершенно обычно, стараясь не выдать в этом поцелуе своего отчаянного страха. Кожа покрывается мурашками, когда спустя долгие пять минут Дамир кладет руки ей на плечи и вжимается в них, заставляя Дарину опуститься ниже.       На колени.       А что случилось потом Дарина не может вспомнить: ни через час, ни следующим утром. В ее памяти — только странные, ничего не значащие обрывки. Она помнит пальцы Дамира в своих волосах, кашель, вырвавшийся из ее груди, слезы в уголках глаз и странный, солоноватый привкус. И больше — ничего.

***

      В полдень следующего дня Дамир останавливает «Мерседес» у подъезда Дарины и смотрит на нее взглядом, полным восхищенного желания. Она же нервно крутит хвостик красного ремешка на платье.       Почему-то ей хочется только плакать.