Воспитанники Колдовстворца

      Если не все, то многие знали, что Константин Данковский-Рахманинов был сыном министра Магии ЕМС.       Если углубиться в запутанное древо его семейных связей, следует уточнить: он пасынок министра Магии ЕМС. Биологический отец Дмитрий из древнего магического рода Данковских скончался во времена, когда Константин был несмышленышем. История этого рода, чья кровь течет в жилах юноши, брала свое начало во времена Ивана Грозного, когда жил предок Константина, смогший выслужиться при дворе. Когда-то давно, когда еще магия только начинала активно порицаться немагическим людом. Когда все меньше не магов полагалось на силу своих деревенских чародеев, знахарей невиданной силы и все больше – переходило к вере, обращалось в христианство.       Что касается более важных деталей, относящихся к жизни непосредственно Константина, так это повторное замужество его матери Елизаветы, в девичестве бывшей Островской. Вышла она замуж за чиновника, который вскоре стал министром Магии.       У Владимира Рахманинова тоже были дети от первого брака: Александр, Николай и Светлана. К сожалению, их мать скончалась. Общее горе быстро скрепило чувства Елизаветы и Владимира, они прониклись друг к другу истинной симпатией. Пасынка своего мужчина принял в свою семью легко, относился к нему, словно к родному дитя. С самых первых дней у сына и его новоприобретенного отца были чудесные отношения, на почве чего у старших детей Рахманинова появилась враждебность к сводному брату. Как же так: неродной, чужой крови, а стал любимчиком!       С юных лет Константин терпел подлые козни, устраиваемые ему братьями. Однако время шло, все повзрослели, в том числе и Александр с Николаем. Горячая ненависть сменилась холодным безразличием. Что, в целом, было взаимно. Лишний раз контактировать с такими неприятными личностями не хотелось и самому Данковскому-Рахманинову.       Лишь сестра, Светлана, с добротой относилась к новому брату, почти ровеснику. Они никогда не были очень близки, но всегда и по сей день готовы прийти друг к другу на помощь. Не стоит забывать и про мать: та всегда любила своего сына и стояла на его стороне.       Кратко можно сказать, что отношения в семье, как и детство, у Константина были сложные.

***

      У Константина был друг детства. Ну, как «друг»? У него была липучка, которая вцепилась в него изо всех сил и отказалась отпускать, несмотря на попытки своей жертвы отдалиться или игнорировать. Так что их дружба, в итоге, берет свое начало из смирения. Данковский-Рахманинов решил пустить происходящее на самотек, прекратив искать способы отвязаться от гиперактивного мальчишки Ярослава Ветрова. С тех пор их отношения стали потихоньку двигаться в гору. Константин отгрыз бы голову любому, кто сказал бы, что его просто-напросто приручили, словно строптивого питомца. Отгрыз бы и сделал вид, что так и было.       Нет! Он просто решил, что тратить энергию на такое бестолковое занятие, как отваживание шумного Ярика, поистине неразумно и непрактично. Вот и все. Ничего более.

***

      Со временем смирение обросло чем-то другим. Появилась раздражительность. Ярослав был счастлив: раздражение – это реакция на взаимодействие с чем-то извне. Взаимодействие! Товарищ перестал пытаться не замечать его! Он явно замечал!       Оскорбительным или обидным такое замечание с его стороны для Ветрова не было. Наоборот! Ведь всегда вежливый и более-менее спокойный с другими Константин позволял себе пинать его в коленку и давать подзатыльники за смущающую и глупую болтовню!

***

      К раздражению присоединилась забота. Первое время Данковский-Рахманинов отказывался признавать ее существование даже для себя. И вовсе он не волновался за этого дурака, когда тот решил провести эксперимент под рабочим названием «Разорвет ли меня надвое, если примотаю ноги к двум летучим деревьям». И когда безголовый Ярик полез в окно своей сестры, что находилось на втором этаже дома, он тоже не переживал за сохранность его костей! Он был возмущен возможным покушением на честь юной девушки, застанной мужчиной в неглиже! И плевать, что мужчина был ей по нижнее ребро ростом и вообще являлся братом – она все равно молодая незамужняя девушка, а у ее младшего кусок чугунного горшка вместо головы.       И вообще, все внутренние трепыхания Данковского-Рахманинова возникали исключительно по причине того, что все совместимые с жизнью травмы на этом неугомонном залечивать будет именно он. А как же! Стыдно светловолосой бестолочи к маменьке с царапинками бежать, боязно порог у знахарки обивать. Зачем ему все эти мудрые добрые женщины, когда у него есть злой невыспавшийся друг.

***

      Когда забота, после долгих внутренних диалогов Константина с самим собой, была признана существующей, к ней поспешила прицепиться привязанность.       Без Ярослава становилось непривычно тихо, даже немного одиноко – о, нет, этого Данковский-Рахманинов еще не готов был признать.       Общество друга-липучки стало привычно, перестало заставлять напрягаться каждый раз, как тот вовлекал его в новую безумную авантюру (пытался вовлечь: сын министра – это вам не хрен собачий, редиску с соседского огорода воровать не полезет).       Константин стал относиться ко всему, связанному с другом, спокойнее, без прежней резкости, которая буквально сквозила в каждом движении и мысли. Можно сказать, что в компании Ярослава он стал ощущать себя… комфортно.

***

      И, о, всемогущие духи, вишенкой на этом возмутительном чувственном торте стала любовь. Настоящая дружеская любовь, о которой предпочитают не говорить вслух, но носят где-то глубоко в сердце. Когда готов прийти на помощь в дождь, град и вьюгу. Когда проводишь время вместе с этим неуклюжим мальчишкой, и на душе становится легко и радостно. Когда знаешь, что он поймет тебя, а ты – его. И, конечно же, когда ты на все сто уверен в способах заткнуть дружеский говорливый рот в случаях, когда тому необходимо замолкнуть.       И к моменту распределения на факультеты в Колдовстворце Константин был уже готов к тому, чтобы делить комнату с Ярославом, если их определят в один и тот же Дом.       И, то ли сглазил он своими мыслями ход истории, то ли так было суждено судьбой, но они действительно попали на один факультет. В одно и то же общежитие. В одну и ту же комнату.       Спустя несколько месяцев Данковский-Рахманинов был готов придушить прошлого себя за мысли о возможном сожительстве с другом. Если научиться дружить с ним стоило ему и так многих нервов, то чего будет стоить научиться жить с ним – он себе не представлял.       И дело было вовсе не в шуме, производимом Ветровым. И даже не в количестве его вещей. Вся соль состояла в том, что куча его шмоток с завидной частотой регулярно оказывалась на его, Константина, половине комнаты в целом и на кровати в частности!       О, во имя богов, это было невыносимо! ***       Шел пятый год сожительства Константина и Ярослава. Обоим летом с разницей в пару месяцев стукнуло по пятнадцать. Единственной удовлетворяющей мелочной вещью в школьной жизни Константина стал один сантиметр роста, на который он обгонял своего соседа. Метр семьдесят и метр шестьдесят девять – разница велика как расстояние от неба до земли. Как минимум, потому что «метр семьдесят» звучит намного солиднее.       Об остальной части Колдовстворского бытия старосты факультета Данковский-Рахманинов сказал бы: «Как обычно, ничего примечательного, не на что обратить внимание».       Его будни были пропитаны размеренностью, стабильностью и уверенностью в завтрашнем дне. Он точно знал, что у него готовы домашние работы. Он был готов к чудачествам Ярослава. Но к внезапно замаячившему на горизонте Фестивалю Изящных Искусств готов юноша не был. И к тому, что его, как ответственного старосту, припрягут заниматься списками участников – тоже. Дополнительная обязанность, новые контакты с людьми… Много контактов и много людей. Еще никогда до этого момента Колдовстворец не казался ему таким густонаселенным местом. Есть большая разница между тем, чтобы рассекать толпу, словно рыба – волны, и тем, чтобы уделить внимание половине этой толпы, будто натыкаясь на камень в каждом метре своего плавания. Люди Константина утомляли.       Будучи натурой тонкой, о чем не скажешь по его руко- и ногоприкладству к туловищу друга, а также творческой, о чем также не посудишь по монотонности и однообразию наносимых тумаков, Данковский-Рахманинов решил участвовать. Точнее, это решили за него его положение великолепного студента, дослужившегося до звания старосты, и слава ответственного, трудолюбивого юноши.       — Как хорошо, что у нас есть такой замечательный художник, как ты, — улыбался Василий Юрьевич Кравцов, похлопывая студента по плечу. — Ты однозначно прославишь нашу школу на этом Фестивале.       «Теперь видимо точно прославлю», — с застывшей улыбкой на лице подумал Константин, до этого ехать за три бугра не особо стремившийся. С тех пор несколько минут каждый день Данковский-Рахманинов проводил в медитациях, мотивируя себя на поездку. Самоубеждение дало плоды, и к некоторым выводам он все же пришел.       Участвовать от сектора художников ему позволяло его, без скромности говоря, фантастическое владение акварелью. Акварель и тушь в его руках превращали белое полотно в произведение захватывающего взгляды искусства. И, раз уж жизнь наделила его талантами и умениями, почему бы ими не воспользоваться на благо Родины? И на свое благо тоже: все же, Фестиваль – это шанс приобрести определенную репутацию и известность.       Ярослав же, как бы ни был неугомонен в повседневной жизни, оказался удивительно усидчив, когда дело касалось возни с карандашом. В графике он делал заслуживающие внимания работы. И от рождения предрасположенность к творчеству имелась, и мотивация всю жизнь под боком просидела, пялясь в мольберт: да, поначалу Данковский-Рахманинов пытался игнорировать его, обращая внимание исключительно на лист перед собой. Ветров не растерялся, подсел рядом, достал свой листик и начал что-то малевать.       Это должно было еще тогда стать первым тревожным звоночком для Константина, оповещающим о том, что данную собаку с человечьим обликом проще научить прыгать через горящее кольцо и вышивать крестиком, чем отвадить от полюбившегося барского тела.       И вот теперь, чтобы не терять компанию друга, Ярослав подал заявку на участие следом за Константином.

***

      Что ж, никто не обещал, что дорога будет легкой. Путь в Великобританию они держали на избушке на курьих ножках. Избушка за годы своего служения Колдовстворцу разрослась в коттедж и возвышалась над уральскими просторами на своих лапах, как Римские ворота, на которые сверху с небес упал маленький зиккурат. Маленький зиккурат, прям как на Красной площади в мире не магов, где покоится дедушка Ленин. Почему?       Потому что спустя несколько часов после отбытия, Константину хотелось где-то отыскать гроб и лечь в него, чтобы прекратить слышать и видеть окружающих его людей.       Он был буквально мертв внутри, когда на последних километрах они выскочили из очередного портала, и избушку, до этого сохранявшую вестибулярные аппараты пассажиров магией, начало дико трясти. После остановки и, следовательно, прибытия на место, казалось, он умер и снаружи.       И не только он один: множество зеленых счастливых лиц, смотрели на входную дверь, словно учуяв за ней божеств, спасающих их из заточения.       К сожалению, божеств не было, но был Александр Ахернарович, новый учитель литературы, отворивший дверь и впустивший внутрь солнечный свет и морозный свежий воздух. Выполз на волю он, конечно, самым что ни на есть неподобающим образом, но Константин его понимал и даже восхитился, что мужчину не подвели ноги и не уронили его через ограждение в ближайший скудный сугроб.

***

      Судьба явно имела какие-то счеты с Данковским-Рахманиновым в прошлой жизни. Если таковая в принципе у него имелась.       Комната на двоих. Соседом, естественно, стал знакомый, привычный Ярик, чей бездонный чемодан грозил плюнуть в своего хозяина напиханным внутрь барахлом. Шкаф посередине комнаты был вместительным, но удивительно одиноким. Складывалась картина быта на ближайшие месяцы: дележ одного шкафа на двоих с Ярославом-О-Так-Это-Оказывается-Была-Твоя-Рубашка-Ветровым.       О, Великая Магия, за что ему все это.