Resurrectio

— Помни, Влад! Этот раз — последний!!! — От предупреждения Люцифера, гремящего не извне, а внутри самого естества Дракулы, бывшего князя Валахии, трансильванского графа и сына Сатаны, у него раскалывалось сознание. Владислав находился в мире, который люди называют потусторонним, пребывая там в форме, описать которую человеческим языком невозможно, ибо нет в нём для этого слов. Поистине эта встреча с отцом не по плоти, но по духу, мягко говоря, не была для него приятной. Что ж, Денница имел все основания быть разгневанным Драконом и был прав в том, что яростно отчитал его за непростительную опрометчивость во время второго боя с Левой рукой Господа, вновь оказавшегося для него фатальным. Чёрт возьми! Как же отвратительно он себя чувствовал! Это, впрочем, было немудрено после того, что с ним произошло. Несмотря на более чем неудовлетворительное самочувствие, Влад внутренне усмехнулся: не впервой. Можно и привыкнуть. Не важно, что ему пришлось перенести, главное — он не уничтожен и скоро снова будет таким, каким привык и хотел быть, и вернётся в мир под Луной, с которым не желал расставаться. Последовал бросок сквозь пространство. Влад почувствовал стремительное перемещение, которое он ощутил болью, как от полоснувшего его наотмашь ожога, и обнаружил себя в месте, в котором прежде не бывал, но откуда, он знал, мог по своему хотению попасть куда угодно на земном шаре, обретя при этом столь желанное и любимое тело, дарящее наслаждения, недоступные при его отсутствии. Бесплотный сын Сатаны парил в пустоте. «Словно витающий над бездной Святой Дух» вновь внутренне ухмыльнулся он. Снизу, сверху и со всех сторон его обнимал бесконечный мрак. Выходом отсюда было его желание оказаться в конкретном месте. Куда он хотел? В любимую Румынию? В Будапешт? Место зависело от того, где был он… Он. Его возмездие и награда. Его проклятие и благословение. Архангел Габриэль. Его Любовь… Перед сыном Сатаны вставали яркие картины из прошлого, где они были вдвоём. Он и он. Время словно потекло вспять, и бытие вновь соткалось в его видениях тканью реальности, превращая воспоминания в действительность, которую он снова переживал. Сечи с турками, когда непрекращающийся ни на миг лязг и скрежет ударяющегося друг о друга металла закладывал уши, и в звуках сражения тонули крики раненных и стоны умирающих, а ставший тяжёлым воздух обжигал лёгкие ржавчиной от льющейся крови, которая покрывала землю гуще, чем трава, наполняя пространство резким, липким, тошнотворным запахом, забивающим ноздри, рот, горло, проникающим во внутренности, от которого замутило бы не привыкшего к нему. Он же наслаждается им… Он испытывает дикое наслаждение от битвы, от ощущения крепко сжимаемой рукояти верного меча, превращающегося в часть его руки, которым он яростно разил и сокрушал врагов, сея вокруг себя увечья и смерть и упиваясь, приходя в дьявольское исступление от кровавого ратного дела. Он воин. Великий воин. Он в своей стихии. Он торжествует, он ликует в пылу сражения, словно сам Марс, бог войны, нанося направо и налево разрезающие плоть и ломающие кости удары, поражая, калеча, убивая посмевших поднять на него оружие. Весь в поту, он не чувствует усталости. Его разящая рука неутомима. Он едва не хохочет демоном под забралом рыцарского шлема… Его любимый был рядом. Они действовали как единое целое, защищая, прикрывая друг друга, и поистине вместе на поле боя они были непобедимы.

***

Несущиеся ему навстречу лесные деревья, разделяющиеся на летящие по обе стороны стремительные широкие зелёные ленты, во время бешеной скачки на охоте. Любимый летит с ним бок о бок, как и он, весь захваченный неудержимым движением, всецело отдавшийся ему, не отставая от него на своём горячем скакуне, наслаждаясь полётом. Они одни. Его свита не смогла угнаться за ними и осталась далеко позади.

***

Залитый огнями свечей зал. В нём никого, кроме них двоих. Они стоят друг против друга. Смотрят друг другу в глаза, и во взгляде любимого пламенеет такая же любовь, от которой у него сладкой судорогой всё сводит внутри… Он тонет, теряет себя в самых прекрасных на свете, небесных глазах, сияющих нежностью. Зал наполняют звуки музыки, исполняемой невидимыми музыкантами, плывут по нему завораживающей мелодией. Он протягивает ему руку, приглашая на танец. На миг густые ресницы чудных глаз, разверзающиеся длинными стрелами лучей, взмахом опахал ложатся тенью на его щёки, на которых вспыхивает лёгкий румянец. А затем чёрные вееры летят вверх, на устах любимого играет солнечная улыбка. Он с радостью отдаст трон, чтобы она всегда сияла для него! Любимый делает шаг к нему, и его сердце пропускает удар… Он соединяет свою руку с его рукой, и словно ток проходит между ними… Музыка обнимает их, увлекая в танец, и они сливаются в чувственных движениях…

***

Приютившая их лесная чащоба, скрывшая их своей густотой, спрятавшая ото всех. Ручей, мелодично журчащий своими хрустальными водами, на берегу которого они уединились. Он, в нетерпении отстегнув меч и бросив его на землю, садится на ковёр из травы, который был пышнее и роскошнее ковров в султанском Серале. Любимый опускается рядом. Удобно располагаясь в их уединении, он с улыбкой на манящих губах кладёт голову ему на колени. Его рука погружается в шелковистые локоны цвета опавшей листвы, ласкает их. Он, нежно коснувшись, берёт его руку и прижимается к ней опаляющим кожу поцелуем. И мир исчезает для него…

***

Его жарко натопленная опочивальня, за окнами которой завывает вьюга, покрывая их рамы и стёкла пушистыми белыми хлопьями. В ярко полыхающем камине, с гудящим в трубе ветром, пламя пирует на целом дереве, пожирая его с весёлым и уютным треском. Обнажённые, они лежат у огня на волчьих шкурах, охваченные чувством, с которым невозможно бороться. Их уста сливаются. Руки и ноги переплетаются. Кожа к коже, растворяясь друг в друге, они становятся единой плотью, соединяя тела так же, как были соединены их души. Вопреки людским установлениям, вопреки природе, вопреки повелениям и запретам Бога… И ему открываются двери Рая… Судорогой агонии проходит по нему последнее, пережитое им реальностью воспоминание-видение. Все его потерпевшие крах, недавние планы — стремление оживить появляющихся мёртвыми детей, желание утвердить свою власть над земным миром, победить в войне с ним — видятся ему такими никчёмными своей ненужностью, невозможностью дать ему счастье. Счастье… Ведь только в нём смысл и жизни, и не-смерти, смысл существования. Он не обладал способностью прозревать будущее и не верил в возможность вернуть то, что у него было четыреста лет назад и что он потерял. Как он думал, безвозвратно. Но удовлетворение объявшего его желания не казалось ему столь невозможным. Левая рука Господа, архангел Габриэль… Кто, увидев тебя, мог бы не полюбить? Кто мог бы забыть? Ещё будучи человеком, высоносным как сам Сатана, владея богатством, властью и славой, он возжаждал познать любовь, почитая это невозможным для себя, ибо знал, что лишь создание прекрасное, существо удивительное и неземное способно полюбить его гордое сердце… Но Судьба и в этом желании оказалась к нему благосклонной, подарив встречу с сошедшим на Землю в человеческом теле небесным принцем. История их любви, любви земного и небесного князя, оказалась трагичной. И спустя четыре столетия он вновь пришёл к нему, чтобы снова убить. Изменившийся, как и он, но оставшийся прежним. Он не показал этого во время их встречи в замке Франкенштейн, но он испытал гораздо более сильную боль, чем от пробившего ему грудь серебряного кола, не от того, что он явился, чтобы убить его не-мёртвого, как убил живого, а от того, что он, увидев его, не вспомнил… Он убил его дважды. Отнял и жизнь, и не-смерть. Но он не испытывает ненависти, не жаждет мести. Любовь к нему не умерла в нём. Всё это время она была жива в его замеревшем навсегда сердце. Он гнал от себя воспоминания, запретил себе думать о нём, ибо это причиняло ему нестерпимую боль. И сейчас он хочет лишь одного — вновь испытать то божественное наслаждение, которое оказалось возможным на грешной земле, если вернуть счастье невозможно. — Туда, где он! — отдаёт приказ сын Сатаны, весь объятый желанием новой встречи с тем, который был его фатумом, с тем, который вопреки воле Небес, был его половиной… Ослепившая его вспышка невыносимого света, на миг помрачившая сознание — и Дракула оказался на вечерней улице перед дверью одного из лондонских пабов, таким же, как был до второй встречи с Левой рукой Бога, великим Ван Хельсингом. Вновь возрождённый вампир. Словно и не было боя с охотником на монстров, обратившимся в вервольфа, окончившимся для него разорванным зубами оборотня горлом, с хлещущей из него смолой густой чёрной кровью, и последующим рассыпанием прахом. Его атлетическое тело вновь облекал тот же любимый элегантный ансамбль в военном стиле, скрытый длинным плащом. Кожу привычно ласкал дорогой шёлк рубашки. Камзол обнимал стройный стан. Начищенные до блеска сапоги приятно обхватывали его длинные и стройные ноги, акцентируя их красивую форму. Он знал, что обладает той же авантажной, яркой наружностью. Великолепные тёмные, густые и длинные волосы — богатство, которому могли позавидовать самые прославленные красавицы — укрощены искусной причёской с помощью гравированного зажима с шипами, блестящего в свете фонарей, как и золотые серьги в его ушах. И лишь несколько непокорных прядей, вырвавшись из плена, падают на его незабываемое лицо с точёными, аристократическими чертами, подчёркивая его демоническую красоту. Его дьявольская харизма так же пламенеет, его шарм так же разителен, а излучаемая им, пьянящая сексуальность падшего ангела способна свести с ума. Он неотразим, и не зря его называли «невероятным красавцем» и «смертельно соблазнительным» и люди, и вампиры. И он сполна наслаждался этим сознанием. Как же хорошо вновь оказаться на грешной Земле! Сопровождаемая лукавой улыбкой на тонких устах графа, до неприличия ярких и чувственных, его затянутая кожей перчатки рука легла на ручку двери, ведущей в питейное заведение. — В этот раз нам ничто не помешает, Габриэль, ни мои неотложные дела, ни твоё проклятое служение… — шепнул Владислав, прежде чем открыть дверь. Он хотел верить, что она станет дверью в их новую историю…