Загадочный Лес ч.7 Печать прощения

Утром в среду Кристиан подошёл к новому жилищу Освальда. Он не помнил, кто из Старших жил в нём раньше, да это и не имело значения. Какой у него сложится разговор с этим семнадцатилетним мальчиком, который только два дня как получил повязку Старшего? Кристиан коротко вздохнул и постучал. Не было ещё восьми часов, но Освальд открыл дверь, будучи в полном облачении Старшего. На нём было плотно облегающее ноги чёрное трико, серо-зелёная шёлковая безрукавка, почти точно совпадающая с оттенком его глаз, и чёрные ботинки мягкой кожи. Голову венчала лента того же серо-зелёного шёлка, повязанная вокруг лба. Это традиционное одеяние Старшего удивительно шло ему, подчёркивая стройность длинных ног, ширину плеч, горделивую посадку головы, красиво вылепленные загорелые руки. Ни единого украшения не было на юноше, за исключением двух золотистых застёжек на плечах, скрепляющих полотнища безрукавки. Немного удивившись, Кристиан подумал — зачем бы это Освальду облачаться в одежду Старшего с утра пораньше? Разве он собирался куда-то уходить? Совета во дворце сегодня не предвиделось, а в график дежурств его ещё не включили. «А впрочем, — подумал он, — возможно, это просто невинное тщеславие. Наверное, парню просто хотелось покрутиться перед зеркалом, пока никто не видит. Полюбоваться собой. Старший… ещё бы. Он так усердно добивался этого звания». После минутной заминки они поздоровались, и Кристиан попросил разрешения переговорить с ним. Освальд спокойно кивнул и пригласил юношу войти. …Кристиан заблуждался, предполагая, что Освальд оделся Старшим, дабы полюбоваться на себя в зеркало. Позавчера на вечеринке Камилл рассказал ему о ритуале «Печать прощения», через который он заставил пройти Кристиана. Он сказал, что тот придёт к нему не сегодня-завтра, и попросил не отказывать поставить печать. Освальд ждал этого визита. В отличие от Кристиана, он уже знал об этом ритуале — Лаур рассказывал ему о нём ещё во фриале. Поэтому он легко дал обещание Камиллу исполнить свою часть ритуала… однако посчитал, что Кристиану вовсе не обязательно знать это. Поэтому он проводил гостя в зал, предложил садиться (сам оставшись стоять), и полюбопытствовал — чем обязан столь раннему визиту? Кристиан опустил ларец на стул и заговорил. У него ещё не было слушателя более невозмутимого и бесстрастного, чем Освальд. Он и бровью не повёл на протяжении всех мучительных, хотя и сдержанных, признаний Кристиана. Последний даже с невольной досадой подумал, что этот мальчишка, получив звание Старшего, теперь зазнался донельзя и задрал нос… Но тут же Кристиан вспомнил, что сам в первые недели Старшинства вёл себя точно также, да, пожалуй, и куда более заносчиво. Он устыдился и, исподлобья взглянув в невозмутимые глаза Освальда, спросил: — Ты не откажешься простить меня? — О чём речь? — пожал тот плечами. — Да и, помнится мне, я уже рассчитался с тобой за тот долг с тележкой. Кристиан покраснел, вспомнив, как Освальд врезал ему по лицу. — Мы давно в расчёте, — продолжал Освальд. — Потому я вовсе не держал на тебя зла. Но если Камилл посчитал, что ты всё равно должен передо мной извиниться — что ж, я готов отпустить твои грехи. Кристиан не мог взять в толк — говорит Освальд всерьёз или насмехается. Ему сейчас было вовсе не до иронии. Потому он медленно развязал повязку на плече и, глядя собеседнику в глаза, спросил: — Если ты готов отпустить мне грехи, то отметить это событие печатью, надеюсь, тоже не откажешься? Освальд проглотил язык, увидев четыре вспухших ожога на плече Кристиана. И вдруг понял, что решимость его поколебалась. Одно дело дать абстрактное обещание Камиллу, и совсем другое — в реальности взять калёное железо и прижать к плечу живого человека… Он заколебался. Кристиан это почувствовал, и обида, всколыхнувшаяся в нём было, прошла. Пятое раскаяние подряд научило его угадывать психологию собеседника, и в этот момент озарения он понял, какие слова действеннее всего повлияют на Освальда. Для кого-то, возможно, и было тайной преклонение ученика Лаура перед своим учителем — но только не для Кристиана. Он быстро понял, что невозмутимость и бесстрастность Освальда — следствие не только его характера, но и результат скорей уже невольного, чем осознанного подражания Лауру. — Видишь? — он указал юноше на первую печать. — Её поставил мне Лаур. Он был первым, кто простил меня. — Лаур? — озадаченно проговорил Освальд. Он был удивлён, потому что на вечеринке Камилл ничего не сказал ему об участии Лаура в этом ритуале. А Лаур и вовсе ни словом не обмолвился о Кристиане. По замешательству Освальда Кристиан сразу понял, что он — на правильном пути. — Ты должен будешь поставить мне пятую печать вот здесь — видишь? Рядом с печатью Лаура. Так ты замкнёшь круг, и Камилл поставит последнюю, шестую, в центре. «Рядом с печатью Лаура…» — Освальд поглядел в глаза своему странному гостю, и они прекрасно поняли друг друга.

* * *

Больше Кристиан не мог ждать. Он не хотел откладывать последний визит ни на минуту. Потому, выйдя от Освальда, он направился прямиком к дому Камилла. Какое-то чутьё подсказывало ему, что тот непременно будет дома… Юноше было плохо. Так плохо ему не было с самого начала ритуала. Силы его с терпением были на исходе. У него кружилась голова от боли, а левую руку он, казалось, погрузил в кипяток по самую шею. Ожоги дёргало изнутри, возможно, они нарывали. Дорога расплывалась у него перед глазами, в ушах шумело. Но, невзирая на это, Кристиан сжимал под мышкой чёрный ларец с ещё не остывшей, наверное, Печатью, и шёл дальше. Но, остановившись у цели своего пути, он почему-то долго не мог собраться с духом и постучать. Он начинал считать до десяти, потом до двадцати, до сорока… Почему, бесстрашно приняв пять печатей, он словно оробел перед получением шестой? …Сердце так билось у него в ушах, что он даже не услышал своего стука. Никто не отзывался невероятно долго (или ему просто так показалось?) В отчаянье он снова поднял руку, но тут дверь открылась. — Здравствуй… — пролепетал Кристиан еле слышно. — Камилл… я исполнил ритуал. — Ну что ж, входи, раз так. Камилл повернулся и, не оглядываясь, прошёл в комнаты. Кристиан неслышно, как тень, проследовал за ним. — Говоришь, исполнил? Ну, показывай, — останавливаясь, ровно проговорил хозяин. Юноша поставил ларец у своих ног и поспешно принялся развязывать бинт. Но пальцы его мелко дрожали, и он никак не мог справиться с этой работой. — Помочь? — коротко осведомился Камилл, понаблюдав за ним. Юноша отрицательно покачал головой и снял, наконец, бинт. …Камилл со сжавшимся сердцем смотрел на пять алых колец с буковой «П» посередине, расположившихся кругом по бицепсу Кристиана, на его бледное лицо с глазами, воспалившимися от бессонницы. Острая жалость пополам с горечью мгновенно захлестнула его… но усилием воли он подавил эти чувства. Сейчас им не было места. Начатое нужно довести до конца. — Ты ни в чём не нарушал ритуал? — требовательно спросил Камилл. — Нет! — отозвался юноша почти с испугом. — Итак, осталась последняя печать? — Да… Если ты готов принять моё раскаянье, Камилл… Если ты готов его принести, то почему бы мне его не принять? Не будем тратить слов понапрасну. Я разожгу огонь. Кристиан поднял с пола и протянул ему ларец. Камилл извлёк оттуда Печать и вышел из комнаты. Нетерпение юноши достигло своего апогея. Он не боялся, он хотел только одного — чтобы всё это, наконец, закончилось. Но нервная дрожь сотрясала всё его тело, и он никак не мог с нею справиться. Когда Камилл окликнула его — ему пришлось следить за своими ногами, чтобы ступать твёрдо. И вот Кристиан в шестой раз стоит на коленях, спиной к раскалённому очагу. В очередной раз произносит древние слова, которым научил его Лаур. Слышит слабое звяканье железных щипцов о клеймо, потом лёгкие шаги Камилла… Юноша впервые закрыл глаза и закричал, когда Камилл погрузил железное кольцо в его плечо — гораздо глубже, чем все остальные. Потом сознание его помутилось, и он упал в обморок.

* * *

Кристиан очнулся и медленно открыл глаза. Огляделся. Первое, что он увидел — это полный тревоги взгляд Камилла. Он сидел возле юноши на кровати и какой-то прохладной мазью осторожно обрабатывал его израненное плечо. Увидев, что юноша очнулся, он взял со стоящей рядом тумбочки стакан и протянул его Кристиану. — Выпей… — тихо предложил он и помог юноше приподняться. Кристиан был слишком слаб, чтобы возражать. Поддерживаемый рукой Камилла, он послушно выпил поданное ему зелье — красно-коричневое, горьковато-сладкое, пахнущее каким-то неуловимо знакомым цветком. Камилл забрал стакан, взбил подушку за спиной юноши и помог ему удобней облокотиться о неё. — Ну как ты, Крис? — спросил он тревожно. Кристиан прислушался к своим ощущениям. Должно быть, выпитый им напиток содержал какое-то сильнодействующее вещество, потому что он почувствовал — как быстро отступает боль и проясняется в голове. Наверное, и мазь, которой перед этим Камилл смазывал ему плечо, обладала аналогичным действием. Глядя в глаза своему ученику, хотя сейчас Камиллу нелегко было это сделать, он сказал: — Рассказывая тебе о ритуале «Печать прощения», Лаур намеренно опустил одну деталь — ты не должен был знать о ней. Последняя печать ставится глубже, чем другие. Кристиан рассеянно взглянул на плечо. Действительно, печать Камилла стояла не на поверхности, а была вдавлена в кожу примерно на полсантиметра. Но его это уже не волновало. Он спросил: — Камилл, ты простил меня? — А ты, Крис? — в прозрачных глазах Старшего стояли слёзы. — Простишь меня за то, что я подверг тебя такому страшному испытанию? Поверь, — сказал он мучительно, — я не мог поступить иначе. — Ты всё сделал правильно, Ами, — тихо признал юноша, и блаженство прошило его оттого, что он вновь имел право так называть любимого друга. — Раньше у меня было шестеро врагов, а теперь вместо этого — у меня шестеро друзей, — с этими словами Кристиан взял руку Камилла и прижал ладонь к своей щеке. — Как ты себя чувствуешь? — повторил Камилл свой вопрос. — Ты напоил меня каким-то волшебным зельем, — улыбнувшись, признал юноша. — Я совершенно не чувствую боли. — Ещё несколько дней оно будет тебе необходимо, пока плечо слегка не подживёт. — Ой, какая красота! — Кристиан только сейчас заметил на левой руке Камилла выше локтя широкий браслет, сплетённый из тонких полосок разноцветной кожи. Искусно соединяясь между собой, они образовывали чудесный орнамент. — Можно мне посмотреть? Камилл протянул ему руку. — Нет, сними, пожалуйста, — попросил юноша. Немного поколебавшись, Старший расстегнул браслет и отдал его Кристиану. Тот случайно скользнул глазами по руке Камилла… и тут же забыл про браслет. Потому что он увидел на его плече выше локтя своё имя. Это была не татуировка (которую изредка всё-таки делали в Лесу, хотя сей вид искусства был не слишком популярен). Надпись «Крис» было выжжена на руке Камилла калёным железом… — Почему… ты это сделал? — едва смог выговорить потрясённый юноша. — Почему? — задумчиво переспросил Камилл. — Наверное, потому, что я никогда не забывал тебя. Это имя выжжено не только на моей руке. Оно выжжено огнём у меня на сердце. И потом — я не мог, не имел права заставить тебя выпить чашу страданий, не пригубив её сам… — Это… тоже часть ритуала? — с трудом произнёс Кристиан. — Конечно. Юноша потянулся губами к плечу Камилла и поцеловал. — Твой ожог уже зажил… — Месяц — вполне достаточный срок для заживления. — Месяц?! — в глазах Кристиана было что-то невыразимое. — Ты сделал это месяц назад? Но… как? — Как я сделал тавро, ты имеешь в виду? Я немного знаком со слесарным делом. Кристиан некоторое время молчал. Он был слишком ошеломлён, изумлён и растерян, он боялся, что слёзы рванутся из его глаз, если он произнесёт ещё хоть слово. — Ну, так тебе понравился браслет? — улыбнувшись, напомнил ему Камилл. Он только кивнул, не в силах отвечать. — Это хорошо. Потому что у меня есть для тебя небольшой подарок. Камилл поднялся и подошёл к шкафу. Открыл створку и что-то извлёк из него. Потом вернулся к постели и протянул свой подарок Кристиану. Это был плетёный кожаный ремень шириной около четырёх сантиметров — настоящее произведение искусства. Его разноцветный орнамент был точной копией орнамента на браслете. Сложнейшие переплетения узеньких полосок кожи создавали впечатление ювелирной работы. Наверное, Камилл долго трудился над ним. — Спасибо, Ами, — восхищённо выдохнул юноша, перевернул ремень… и у него снова перехватило горло. На внутренней поверхности ремня тончайшими стежками из белой кожи были выплетены слова: «Да пребудет с тобой моя любовь». Он больше не мог сдерживать слёзы. Кристиан повернулся на бок и, обняв друга за талию, разрыдался, уткнувшись лицом в его бедро. — Не надо, успокойся… Я люблю тебя, — тихо говорил Камилл, вороша пальцами его мягкие чёрные кудри. — Не надо, твои слёзы разрывают мне сердце. Всё позади, мы никогда не расстанемся… Наконец Кристиан выплакался. Повозившись на кровати, он устроился головой на коленях у Камилла и вдруг признался: — Знаешь, Ами? Я никогда в жизни не писал стихов, ни единой строчки. А вчера вечером у меня вдруг сочинилось одно… как-то само собой. Хочешь, прочитаю его? — Ну конечно, Крис. И юноша заговорил, глядя в потолок: Целый день моё сердце сгорает в огне. Чистый свет твоих глаз я увидел во сне. Голос совести гневно меня укорял, Что любовь я твою навсегда потерял. Избавленья от слов твоих я не ищу: «Ты — предатель! Предательства я не прощу». Одиночество — это расплата. Как быть? Как вину мне свою до конца искупить? Презираем тобой — ничего не боюсь! Завтра в белую тунику я облачусь. С покаяньем в устах обойду всех врагов, И себе испрошу отпущенье грехов. Пусть печать — хоть твоя, или недруга хоть — Раскалённым железом вонзается в плоть. Кто велит мне? Ни брат, ни отец, ни король: Я хочу добровольно принять эту боль. Отразится он в глаз твоих светлом ключе — Алый след от печати на левом плече. И могу испытанье пройти это вновь — Лишь твою бы оно мне вернуло любовь… Камилл проглотил комок, застрявший в горле. Губы его дрогнули, но он сдержался. Кристиан молчал, продолжая глядеть в потолок. — Прекрасные стихи, Крис, — наконец заговорил Камилл. — Они мне очень понравились. — Спасибо, — юноше перевёл взгляд, посмотрев в прекрасные глаза своего светловолосого друга. — Можно кое-что сказать тебе? — Конечно, мой мальчик. Кристиан прошептал одними губами, почти беззвучно: — Ами, я хочу тебя… Прозрачные глаза Камилл затуманились: — Но Крис, ты болен. — Да, — подтвердил юноша, не отрывая от него взгляда. — Ты прав, я болен. И никогда не исцелюсь, потому что я болен любовью… ___________________________________________________