И в тот момент, клянусь, мы были бесконечны.

      Комната больше не содрогалась. Пространство, ещё мгновение назад подчинявшееся чужой воле, выровнялось, словно никогда и не подвергалось вторжению. Воздух стал привычным —пугающе обычным, до глухой, почти болезненной пустоты. Низкий гул растворился, словно его стерли из самой ткани бытия, а резкий запах озона выветрился, оставив после себя лишь призрачный след — как смутное воспоминание о сне, который тает сразу после пробуждения.       Золотое сияние портала угасло без следа. На потолке осталась лишь блеклая, расплывчатая, неровная сероватая тень, похожая на ожог. Она медленно бледнела, как след от молнии на сетчатке глаза — доказательство того, что вспышка действительно была, даже если разум отказывался в это верить.       Комната слишком быстро вернулась к своим привычным очертаниям. Слишком покорно. Тишина обрушилась не сразу — она подкрадывалась осторожно, заполняя пространство шаг за шагом, будто проверяя, позволят ли ей остаться. И когда она окончательно утвердилась, стало ясно: это не просто тишина. Это тишина после события, после вторжения. После слов, которые уже нельзя забыть. Такая тишина всегда приходит после выбора. Даже если он ещё не сделан, но уже существует в разломах времени.       Девушка сидела неподвижно, будто любое движение могло разрушить хрупкое равновесие. В руках она сжимала лист бумаги — самый обыкновенный, слегка помятый, но сейчас он казался невыносимо тяжёлым. Пальцы побелели от напряжения, сжимая края так крепко, словно стоило ослабить хватку — и вместе с бумагой исчезло бы всё пережитое. Сердце всё ещё билось быстро, но в этом ритме больше не было паники. Это был не страх — это была усталость. Та самая, что приходит после долгого бегства, когда опасность уже позади, но тело ещё не решается поверить в спасение.       Комната выглядела знакомой до мельчайших деталей. Стол. Стул. Книги, сложенные небрежными стопками. Карандаши, разбросанные так, как она всегда их оставляла. Шторы, едва колышущиеся от сквозняка. Всё находилось на своих местах — и именно поэтому казалось неправильным. Слишком плоским. Слишком реальным. Словно мир надел маску спокойствия, скрывая за ней свою уязвимость и скрытую угрозу.       — Он нуждается в тебе… — слова сорвалось с её губ сами собой.       Собственный голос показался ей чужим, будто он не принадлежал ей самой... Фраза, сказанная чародея, отозвались глубоко внутри — не как воспоминанием, а тихой, давно укоренившейся истиной. Казалось, оно жило в ней ещё задолго до снов, портала, до первого страха перед неизвестным. Оно просто ждало своего часа. Девушка закрыла глаза — всего на мгновение, с отчаянной надеждой умоляла реальность исчезнуть, но, открыв их, поняла: ничего не изменилось. Мир не исчез. Реальность не отступила. Это был не сон и не пробуждение.

POV

Значит… это правда.

      Мысль возникла внезапно, без истерики, без крика. Почти спокойно — и именно это пугало сильнее всего. Спокойствие в такой момент казалось ненормальным, чуждым, будто разум отказался защищаться и просто принял неизбежное. Камень на рисунке всё ещё слабо светился. Не ярко, не навязчиво — словно тлеющий уголёк, скрытый под тонким слоем пепла. Его сияние было живым, упрямым, не желающим исчезать. Я осторожно коснулась бумаги кончиками пальцев. Тепло. Настоящее. Осязаемое. Не фантазия и не обман чувств.       — Значит… это правда, — выдохнула я вслух, будто подтверждение требовалось не мне, а самой реальности, которая всё ещё притворялась обычной и окружала меня.       Где-то в глубине дома с резким, почти болезненным звуком хлопнула дверь. После недавней тишины этот звук показался оглушительным, чуждым, будто реальность нарочно ударила по нервам, напоминая о себе. Я вздрогнула так резко, что пальцы непроизвольно разжались, и рисунок едва не выскользнул из рук.       Я замерла, затаив дыхание. Из коридора донеслись шаги — знакомые, родные. Затем голоса, обрывки фраз, шорох пакетов, и наконец привычный шум воды на кухне. Родители вернулись с покупок. Мир снова стал обыденным. Спокойным. Узнаваемым до боли. И от этого стало ещё тяжелее. Всего мгновение назад между мной и этим привычным течением жизни лежала лишь тонкая грань — почти невидимая, почти нереальная. Один шаг. Один выбор. И всё это могло остаться позади, по ту сторону миров, где не было ни шагов в коридоре, ни запаха дома, ни голосов, которые я знала с детства. Резко встала, словно боялась, что если задержусь хоть на секунду, воздух снова разорвётся, и золотой круг появится вновь. Подошла к окну, отдёрнула штору слишком резко. Улица жила своей жизнью: мимо проехала машина, где-то залаяла собака, вдалеке раздался детский смех.       Спокойствие. Нормальность и именно это пугало больше всего. Потому что теперь я знала: под этой гладкой поверхностью скрывается нечто большее. Что мир — не цельный, не замкнутый, не такой надёжный, каким мы привыкли его считать. Он трескается там, где мы не смотрим. Там, где видим сновидения, там, где боимся видеть истину.       Я провела ладонью по лицу, пытаясь стереть ощущение чужого присутствия, чужого взгляда. Но оно не исчезло. Казалось, что даже сейчас, сквозь расстояния, измерения и границы, Стрэндж всё ещё видит меня — не глазами, а знанием, пониманием, осознанием того, кем я могу стать.

Он вернётся.

      Мысль не вызвала паники — напротив, она улеглась внутри спокойно, тяжело, как неоспоримый факт, который больше не требует доказательств. Я медленно опустилась на край кровати и только теперь заметила, что дрожу всем телом. Не от холода — от напряжения, копившегося слишком долго и наконец прорвавшегося наружу. Я обхватила себя руками, сжимая плечи, словно пыталась удержать себя целой, не дать рассыпаться, не позволить границе между тем, кем я была, и тем, кем могла стать, окончательно разорваться.       — Я не готова, — прошептала я в пустоту, и голос прозвучал глухо, почти умоляюще. — Слышишь? Я не готова.       Но вместо слов пришло ощущение — тонкое, почти неуловимое. Будто кто-то осторожно коснулся самой кромки моего сознания: не вторгся, не причинил боли, а лишь проверил, здесь ли я, жива ли, не исчезла ли между вдохом и выдохом. Сердце болезненно сжалось, пропустив удар. Я резко вскочила, словно могла стряхнуть это чувство присутствия.       — Нет... не сейчас. — произнесла я уже твёрже, будто ставя границу. И это исчезло. Так же внезапно, как и появилось. Оставив после себя лишь слабое послевкусие — едва заметное эхо, похожее на рябь на воде после брошенного камня, когда круги уже почти сошли на нет, но поверхность всё ещё помнит прикосновение.       Я подошла к зеркалу. Отражение смотрело на меня пристально — слишком осмысленно, слишком внимательно. Те же черты лица, те же глаза… и всё же что-то было не так. Взгляд изменился. В нём появилась глубина, осторожность, настороженность. И — знание. То самое, которого ещё вчера во мне не было, от этого отражение казалось почти чужим, словно между нами пролегла тонкая, едва заметная трещина.       — Ты уже не прежняя, — сказала я тихо, не отводя взгляда.       Отражение не стало спорить. Оно просто смотрело в ответ — спокойно и молча, как истина, которую невозможно оспорить.       Я вернулась к столу и открыла тетрадь со снами. Листала страницы медленно, вдумчиво, словно читала не собственные записи, а послания, оставленные кем-то другим. Теперь это были не просто разрозненные образы и обрывки фантазий. Они складывались в узор. В путь. В карту, которую я раньше не умела читать.       Лес. Вода. Разрушенные города. Силуэт мужчины. Камень. Все линии сходились в одной точке — и я чувствовала, что эта точка была ближе, чем мне хотелось бы признать.       — Он… — прошептала я, и собственный голос прозвучал непривычно глухо, будто слова рождались не в горле, а где-то глубже. — он нуждается во мне, весь мир нуждается.       Фраза повисла в воздухе и отозвалась внутри странной, тяжёлой тишиной. Она не принесла с собой ни паники, ни облегчения, ни радости. Вместо этого на плечи легло другое чувство — медленное, вязкое, неотвратимое. Ответственность. Та, от которой невозможно отмахнуться и которую нельзя переложить на чьи-то плечи, как бы ни хотелось. Но вместе с ней, глубоко внутри, притаилась и крошечная искра интереса — почти постыдная, едва заметная. Я подсознательно понимала, о ком именно говорил чародей, чувствовала это без слов, на уровне интуиции. И всё же не могла понять главного: почему из бесконечного множества людей выбор пал именно на меня? Чем я заслужила — или обрекла себя на — эту странную, пугающую особенность?       Все вопросы крутились в голове, не находя ответов, но одно было ясно с пугающей чёткостью: если Стивен Стрэндж пришёл ко мне сам, значит, что-то уже сдвинулось с места. Что-то было запущено — тихо, незаметно, но необратимо. И сколько бы я ни закрывала глаза, сколько бы ни убеждала себя, что всё это лишь игра разума, процесс не остановится. Он будет идти дальше. Со мной или без меня.       Я медленно закрыла тетрадь и прижала её к груди, словно пыталась удержать в руках не бумагу и рисунки, а саму себя. Будто этот жест мог стать щитом — от будущего, от неизвестности, от того выбора, который уже дышал мне в затылок.       За окном солнце поднималось всё выше, мягко заливая комнату дневным светом. День начинался, как начинался всегда: спокойно, обыденно, почти безмятежно. Мир вёл себя так, словно ничего не произошло. Словно не было порталов, снов, предупреждений и взглядов сквозь реальность.       Но я знала — для меня ничего уже не будет по-прежнему. Теперь у моих снов был голос — и он звал. У страхов появилось имя — и от этого они стали реальнее. А у выбора появился срок — не обозначенный словами, но ощутимый кожей. И где-то за гранью привычного мира, за тонкой тканью реальности, уже ждала дверь. Она не торопила, не звала вслух, а просто была там — терпеливая и неизбежная — ожидая того мгновения, когда я перестану бояться сделать к ней шаг.

Конец POV

      Алистра поняла: времени осталось меньше, чем ей хотелось бы. Это знание не оформлялось в слова и не имело чётких очертаний. Оно жило где-то глубоко, под кожей, между ударами сердца, тянуло тихой, но настойчивой болью. Напоминало о себе каждым вдохом, каждым взглядом на часы, каждым мгновением покоя. Стрэндж сказал, что вернётся. И она не сомневалась: когда это случится, колебаться будет уже поздно. Выбор станет не теорией — действием.       Поэтому она решила сделать единственное, что ещё оставалось в её власти. Попрощаться. Не вслух. Не прямо. Не по-настоящему, ведь по другому она боялась.       Девушка вышла на кухню, где её мама стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Воздух был наполнен запахом еды — тёплым, домашним, таким родным, что от него защипало в глазах. На фоне тихо бубнил телевизор, где говорили о погоде и каких-то мелочах, не имеющих значения для судьбы мира. Отец сидел возле телевизора в зале и переключал канали обходя новости. Солнечные блики скользили по столешнице, будто всё происходящее было обычным, правильным, незыблемым. Алистра остановилась в дверях, наблюдая за движениями матери. Каждое из них было до боли знакомым — выверенным годами, спокойным. Именно так выглядит безопасность, именно так выглядит дом.       Как сказать? Какими словами можно объяснить, что ты должна уйти… спасать то, чего они никогда не видели и, возможно, никогда не должны увидеть вживую, не смотря на то, что они тоже знакомы с творчеством американской киностудии Marvel. Но не кто не знал, что это не просто фантазии, вымышленные герои комиксов, а реальные, живые люди.       — Алистра? Солнышко, ты чего застыла? — спросила мама, не оборачиваясь. — Проходи, садись. Сейчас будет готово.       Девушка сделала несколько шагов и опустилась за стол. Она смотрела на руки матери — тёплые, живые, настоящие. Эти руки когда-то держали её, когда она училась ходить. Эти руки вытирали слёзы, лечили разбитые колени, гладили по голове, когда мир казался слишком большим и страшным. Эти руки не должны были отпускать её туда, где нет гарантий возвращения.       — Мам… — начала она и замолчала.       Слова рассыпались, не выдержав тяжести правды. «Я должна уйти с человеком, который открывает порталы между мирами». «Мне показали будущее, где умирают вселенные, и этот мир тоже». «Я могу не пойти».       Ничто из этого не имело права быть сказанным здесь — среди кастрюль, полотенец и привычных запахов.       — Что-то случилось? — мама обернулась и внимательно посмотрела на неё.       В этом взгляде было слишком много всего сразу: забота, настороженность, безусловная любовь, которая не требует объяснений. Алистра ощутила, как внутри что-то болезненно сжалось, словно сердце на мгновение забыло, как биться. Она поспешно отвела глаза и заставила себя улыбнуться — слабо, неровно, почти неубедительно.       — Нет… просто… — начала она, но голос дрогнул, предательски выдав напряжение. Алистра сглотнула, подбирая слова, — просто вдруг подумала, как сильно я вас люблю.       Женщина на секунду замерла. Её брови едва заметно сошлись, словно она пыталась уловить скрытый смысл между словами, услышать то, что не было сказано вслух. Затем выражение смягчилось, и на губах появилась тёплая, домашняя улыбка — та самая, от которой в детстве становилось спокойнее.       — Ты сегодня какая-то странная, — сказала она, подходя ближе и невольно понижая голос. — Не заболела?       Девушка подумала про себя: «если бы ты знала, насколько». Она покачала головой, стараясь дышать ровно.        — Всё нормально, — тихо ответила она. Ложь далась легко. Она была аккуратной, почти нежной. Самой щадящей из всех возможных.       В этот момент входная дверь скрипнула, и на кухню вошёл отец. Его глаза задержались на Алистре чуть дольше обычного, а затем он слегка прищурился — так он делал всегда, когда чувствовал, что что-то не так. — Я что-то пропустил? — спросил он спокойным, почти будничным тоном, но в этой спокойности проскальзывала настороженность. — У вас лица слишком серьёзные для обычного дня.       Мама пожала плечами, как будто пыталась отмахнуться от смутного, ещё неоформленного беспокойства, которое не хотелось признавать вслух.       — Да нет, — ответила она, возвращаясь к плите. — Алистра просто задумалась. Все хорошо.       Но отец не отвёл взгляда. Он знал эту интонацию — знал, когда слова служат щитом. Он подошёл ближе и опёрся рукой о спинку стула напротив Алистры. Его фигура нависла не угрожающе, а защитно, словно он инстинктивно становился между ней и чем-то невидимым. Мужчина смотрел на неё внимательно, пристально, будто пытался разглядеть не только усталость или растерянность, но и то, что скрывалось глубже — то, чему ещё не нашлось названия.       — Задумалась, — повторил он задумчиво. — Значит, взрослеешь. Отец сказал это с лёгкой улыбкой, но глаза остались серьёзными.       — Только не привыкай всё носить в себе, — добавил он тише. — Это не обязательно. Мы рядом. Всегда были и будем. Ты же знаешь.       Эти слова ударили внезапно, без предупреждения. Гораздо больнее, чем любые обвинения или расспросы. Алистра почувствовала, как в груди что-то дрогнуло и сжалось, будто невидимая рука крепко обхватила сердце. Она опустила взгляд, уставившись в столешницу, чтобы не выдать себя.       «Если бы вы знали, насколько далеко это «рядом» скоро перестанет быть возможным…» — подумала она, но вслух она этого не сказала. Мысль обожгла. Не страхом — виной. Она представила расстояние, которое нельзя измерить километрами. Миры. Грани. Ту пропасть, через которую нельзя будет просто вернуться к ужину, к разговорам ни о чём, к этим голосам.       Девушка сглотнула, заставляя ком в горле отступить, и медленно кивнула.       — Я знаю, — тихо сказала она.       Это тоже была правда. Одна из самых болезненных. Она вслушивалась в звуки кухни — в стук ложки о кастрюлю, в шелест пакетов, в спокойное дыхание отца и матери рядом, в ихний запах, ихние голоса. Запоминала. Словно делала мысленные фотографии, боясь, что однажды именно эти детали окажутся самыми ценными воспоминаниями. Запах еды, тепло света над столом, ощущение дома — настоящего, живого, уязвимого. Того, от чего вскоре придётся оторваться.       — Пап… — она хотела сказать что-то важное, настоящее. Но снова не смогла. — Вы… вы ведь знаете, что я вас люблю?       Он удивлённо поднял брови, затем усмехнулся и подошёл ближе, положив руку ей на плечо. — Конечно знаем, доченька. — сказал он просто.       Девушка говорила мало, смотрела много. Она вслушивалась в звуки кухни — в стук ложки о кастрюлю, в шелест пакетов, в спокойное дыхание отца и матери рядом, в ихний запах, ихние голоса. Запоминала. Словно делала мысленные фотографии, боясь, что однажды именно эти детали окажутся самыми ценными воспоминаниями. Запах еды, тепло света над столом, ощущение дома — настоящего, живого, уязвимого. Того, от чего вскоре придётся оторваться.       Позже Алистра зашла в свою комнату, останавливалась в дверях, словно боялась нарушить хрупкость момента. Она прислушалась к разговорам, смеху, обычным спорам по пустякам. Запоминала интонации, выражения лиц, каждую мелочь — будто собирала их в памяти на случай, если больше никогда не увидит. И каждый раз внутри поднимался один и тот же вопрос, острый, как лезвие: «А если я не вернусь?» «Поймут ли они, что я не ушла от них?» «Поверят ли, что это было не бегство?»       Ночью она легла, не раздеваясь. Комната казалась слишком тихой, слишком тесной для мыслей, которые не давали покоя. Сон не приходил сразу — будто колебался, сомневался, стоит ли забирать её туда, где она уже бывала. Но когда она всё-таки закрыла глаза, реальность отпустила её слишком легко. И тьма сомкнулась, готовя новый сон — гораздо страшнее прежних.

***

      Сон накрыл её внезапно, без намёка на плавный переход, без предупреждения — не как тёплое погружение в глубину, а как стремительное падение в бездну. Словно кто-то выдернул опору из-под самой реальности.       Не было ни границы, ни преддверия. Ни тумана, ни спасительной темноты. Она просто оказалась там. Девушка даже не успела понять, как мгновение назад — комната, дыхание, знакомая тишина моги исчезнуть. Пол растворился, стены перестали существовать, и она уже стояла на чужой земле, на которой лишь холодная, растрескавшаяся поверхность, уходящая вдаль, словно обломок погибшего мира. Небо над ней не поддавалось описанию. Оно было не тёмным, и не светлым — оно было сломано. Гигантские разломы пересекали его, источая тусклый, выцветший свет, похожий на последние импульсы умирающей звезды. Казалось, сама ткань бытия не выдержала и начала рваться, обнажая пустоту за пределами существования. Вокруг простиралось безмолвное кладбище эпох. Мир вокруг напоминал поле боя после конца всего: руины городов тянулись до горизонта, обломки небоскрёбов застыли в воздухе под невозможными углами, словно законы физики здесь больше не имели власти. Камень, металл, стекло — всё было покрыто плотным серым пеплом, который медленно оседал, напоминая не снег, а прах бесчисленных миров. Ни звука. Ни ветра. Даже тишина казалась неестественной — тяжёлой, давящей, наполненной эхом давно отзвучавших криков. Воздух не пах дымом или гарью. Он пах отсутствием. Пустотой. Каждое дыхание давалось с трудом, будто сама вселенная больше не была предназначена для живых существ.       Алистра стояла посреди этого кошмара, не чувствуя собственного тела. Оно словно стало ненужным, вторичным. Она знала: если сделает шаг — земля под ногами не исчезнет. Здесь не было движения, не было будущего. Это была точка после конца. И тогда она почувствовала ЕГО — не зрением, не слухом — всем своим существом.       Присутствие обрушилось на неё, как невидимая гравитация, сдавливая грудь, лишая воли. Она не видела его сразу, но знала, где он находится — так чувствуют надвигающуюся катастрофу — ещё до того, как небо разрывается громом. Вдали, среди обломков целой эпохи, стояла фигура. Неподвижная, как монумент, высеченный из самой гибели. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне разрушенного горизонта, а пространство вокруг него искажалось, будто реальность инстинктивно прогибалась под его волей. Словно смерть обрела форму, сознание и цель. В левой руке он держал Перчатку Бесконечности — не просто артефакт, а воплощение абсолютного приговора. Камни в ней мерцали разными цветами, но их свет был холодным, лишённым жизни. Это было сияние не силы, а конца всему. Свет, в котором не оставалось места надежде.       Ужас охватил Алистру — не резкий, не истеричный, а глубокий, вязкий, парализующий. Это был страх перед тем, кто не сомневается. Кто не задаёт вопросов. Существо, для которого уничтожение — не жестокость, а необходимость. Перед её внутренним взором миры гасли один за другим. Планеты исчезали, словно их никогда не существовало. Звёзды не взрывались — они просто переставали быть. Целые цивилизации рассыпались в пыль, стирались из самой памяти вселенной. Всё умирало. И Танос был не причиной — он был решением. Приговором, приведённым в исполнение.       Девушку охватил страх, когда внутри неё что-то откликнулось — не болью, а странным, пугающе знакомым резонансом. Где-то глубоко, там, где раньше были только сны и смутные образы, вспыхнуло знакомое тепло. То же самое, что исходило от кулона на её рисунках. Она опустила взгляд — и увидела, что в центре её груди, под кожей проступало слабое сияние — янтарное с примесью бирюзы. Свет жил своей жизнью: медленно пульсировал, подстраиваясь под ритм её сердца, словно сердце и источник сияния были единым целым.       — Это неизбежно. — раздался голос.       Он не прозвучал извне. Он возник внутри неё — как навязанная мысль, как истина, в которой не оставили места сомнению, и которой невозможно сопротивляться. Ноги перестали держать. Алистра упала на колени, и ощущение бессилия накрыло её с такой силой, будто она пыталась голыми руками остановить океанскую волну. В этот же миг Перчатка Бесконечности отозвалась. Не вся. Лишь один из камней вспыхнул ярче остальных, словно узнал её. Между ними протянулась невидимая нить — тонкая, но неразрывная, проходящая сквозь пространство, время и саму суть реальности. Девушка вдруг поняла: тот камень, который она снова и снова изображала — в блокнотах, на полях тетрадей, в бессознательных набросках, — никогда не был вымыслом. Она не придумывала его форму, его свет, его ощущение. Она вспоминала.       — Нет… — выдохнула она. — Это невозможно… Должен быть другой путь.       И тогда Танос медленно повернул голову. Его взгляд нашёл её мгновенно — будто он знал, где она находится, ещё до того, как посмотрел. Он видел её не как человека, а как нечто большее, как редкую переменную.       — Ты чувствуешь это, — произнёс он, и его голос был тяжёлым, основательным, как приговор, высеченный в камне. — Значит, твоё присутствие здесь не случайно. Ты вписана в расчёт.       Уголки его губ едва заметно дрогнули — не в улыбке, а в чем-то более страшном: в уверенности, того, кто давно знает исход. Он сделал шаг вперёд, и с этим движением где-то вдали погасла звезда. Не взорвалась — просто исчезла, словно её вычеркнули из формулы существования. Алистра хотела отползти, но не смогла. Пространство сковывало её, удерживало, как ловушка.       — Ты связана с тем, что не должно было быть утрачено, — продолжил Танос. — С тем, что вы называете Камнями.       Сияние в её груди стало болезненно ярким, почти невыносимым. В сознание хлынули образы: древние руины, погребённые под песками времени; руки, с трепетом удерживающие сияющий кристалл; голоса, говорящие на забытых языках; решение, принятое задолго до её рождения. Решение, сделанное не ею — но ради неё.       — Я ничего не выбирала! — выкрикнула она. — Я не просила этого! Я не хочу быть частью твоего конца!       Танос долго смотрел на неё. Не с гневом. Не с жалостью. Он изучал её — как редкий ресурс, как ключ к тому, что ещё сопротивлялось его воле.       — Выбор был сделан задолго до тебя, — сказал он наконец. — Ты лишь его продолжение.       Он отвернулся, вновь обращая взгляд к умирающей вселенной.       — И когда ты вспомнишь, — добавил он, не оборачиваясь. — ты сама придёшь ко мне.       Мир содрогнулся. Трещины в искалеченном небе начали медленно сходиться, свет угасал, а пространство сжималось, будто гигантский кулак смыкался вокруг неё.       — Нет! — отчаянно закричала Алистра.       И в тот же миг свет в её груди вспыхнул ослепительно — чистый, яркий, янтарно-бирюзовый. Точно такой же, как камень, который она рисовала всю свою жизнь, не зная, что когда-то он был частью судьбы вселенной. С криком. С болью в груди. С ощущением, будто кто-то только что отпустил её руку, перед глазами все помутнело. Свет не погас окончательно. Он сломался.       Реальность дёрнулась, словно кадр, вырванный из плёнки, и разрушенный мир Таноса начал распадаться — не взрывом, а тихо, мучительно, слоями. Трещины в небе растянулись, потемнели, а затем захлопнулись, утаскивая за собой звёзды, руины, самого тирана всех существ во вселенной. Всё исчезало, будто сон внутри сна, оставляя после себя пустоту. А затем — новый толчок. Алистра упала, не вниз — в момент. Воздух стал другим. Горячим — пропитанным гарью, металлом и кровью. Она резко вдохнула — и задохнулась от боли, не своей, но слишком близкой. Земля под ногами была усыпана обломками. Искры сыпались сверху, как дождь. Где-то трещал огонь. Где-то глухо стонали умирающие люди. Поле боя.       Она узнала его сразу, хотя никогда не была здесь раньше. Среди хаоса, дыма и искорёженного металла лежал человек.       — Нет… — прошептала она, чувствуя, как внутри всё обрывается.

Тони Старк.

      Он лежал на спине, наполовину утопая в пепле и пыли. Его броня была разрушена, словно её разорвали изнутри. Металл потускнел, потёк, местами почернел. На руке — той самой — Перчатка. Но теперь она была мёртвой. Камни погасли. Их свет исчез, словно они отдали всё — до последней искры. А Тони… Он умирал. Алистра бросилась к нему.       — Тони! — закричала она, и голос сорвался, превратившись в крик боли. — Тони, пожалуйста! Слышишь меня?!       Она упала рядом с ним на колени, протягивая руки — и замерла. Её пальцы прошли сквозь него.       — Нет… нет, нет, нет… — голос дрожал, ломался, превращался в плач. — Пожалуйста… кто-нибудь… посмотрите на меня… я здесь, даже если ты меня не видишь.       Она оглянулась в отчаянии. Никто не видел её. В нескольких шагах стояли другие — те, кто ещё был жив. Они спешили к Тони, кричали его имя, падали рядом с ним, держали его за руки. Но Алистра была между ними — и одновременно нигде. Она пыталась дотронуться до его лица, до плеча, до руки с Перчаткой — снова и снова, но её ладони проходили сквозь реальность, словно она была лишь тенью.       — Я могу помочь… — рыдала она, — пожалуйста…       Но мир не слышал. Тони открыл глаза. С трудом. Его взгляд был затуманенным, но спокойным — пугающе спокойным. Он смотрел на тех, кто был рядом… и сквозь Алистру. Она приблизилась вплотную, почти касаясь его лба своим.       — Ты не должен умирать, — шептала она, задыхаясь от слёз. — Это не так должно закончиться… пожалуйста…       И в этот момент камень внутри неё — тот самый янтарно-бирюзовый свет — вспыхнул. Не ярко, но больно. Тони вздрогнул. Его пальцы едва заметно шевельнулись. На мгновение — всего на миг — Алистре показалось, что его взгляд сместился. Что он чувствует её. Она затаила дыхание.       — Эй… — прошептала она. — Я здесь…       Но он лишь тихо выдохнул.       — Мы… справились, — сказал он еле слышно.       И всё. Мир вокруг словно выдохнул вместе с ним. Звук исчез. Свет померк. Всё начало растворяться, как пепел на ветру. Алистра почувствовала, что её тянут назад — не грубо, но неумолимо.       — Нет! — закричала она, цепляясь за воздух. — Я не хочу уходить!       Она тянулась к Тони, к этому моменту, к боли, к жертве — но расстояние между ними росло, растягивалось, превращаясь в пропасть.       — Я не хотела быть просто наблюдателем… — прошептала она, исчезая.       Расстояние между ней и Тони растягивалось, превращаясь в пропасть времени. Она видела, как его окружили, как плакали, как называли его имя. Но он уже был по ту сторону.       — Прости, — сказала она ему. — Я не смогла изменить конец. Но я запомню тебя так, как не запомнит ни один мир.       Последнее, что она увидела, — это погасший свет Перчатки и лицо человека, который спас вселенную ценой собственной жизни. А затем — тьма и тишина.       Девушка проснулась с криком. Сердце бешено колотилось, простыни были влажными от холодного пота. Комната снова была обычной — слишком обычной — но чувство ужаса не исчезло. Она знала. Теперь она знала, почему Стрэндж пришёл. И почему выбора у неё почти не осталось. Алистра медленно села на кровати и прошептала в пустоту:       — Я не знаю, как правильно прощаться... но если я не сделаю шаг сейчас, слова больше никогда не понадобятся — некому будет их услышать.       И где-то за гранью реальности, словно в ответ, воздух едва заметно дрогнул.