Семь дней

Мне не нужно, чтобы меня любили. Если так хочется, пусть любят кого-нибудь другого. Мне нужно, чтобы все получилось. Старая запись в дневнике маленького мальчика, о которой он давным-давно уже забыл.

Воды остается на четверо суток — в обычном темпе, пять с небольшим, если экономить; возможно, неделю, если экономить настолько жестко, чтобы хватало лишь на пару глотков да чуть смочить пересохшие губы, бессмысленную, лихорадочную, должно быть, худшую в жизни неделю — когда Дилюк окончательно понимает, что сходит с ума. — Я тебя здесь раньше не видел. Голос звенит посреди бескрайнего песка, словно ручеек той самой воды, которой осталось на четыре дня (неделю, если экономить так, как никогда в жизни, этой его дерьмовой, проклятой жизни, кажется, рискующей завершиться быстрее, чем планировалось), резонирует в гудящей от жары и усталости голове, и Дилюк не сразу понимает, раздается он вообще внутри нее или снаружи. Он почему-то даже не вскакивает, то ли сил уже не остается, то ли попросту эмоций. Он медленно откладывает в сторону резак, медленно кладет рядом мелкие детали обшивки, на автомате проследив, что они не скатятся в песок с промаслянного обрывка газеты, и так же медленно, почти безразлично оборачивается. Почему-то он чувствует что-то похожее на облегчение, когда осознает сразу, что никто не пришел его спасать. Волшебник в голубом вертолете не прилетел, эскимо не будет, кино отменяется, некому и незачем появляться среди этих чертями из преисподней давно покинутых дюн, где не ловит передатчик, нет ничего интересного, а последний человек, должно быть, жил еще когда-то до великого потопа. Наверное, так легко, потому что это произошло быстро. Нет ничего хуже напрасной надежды, которая была жива слишком долго. Говорят, надежда умирает последней, поэтому, наверное, ее предсмертные конвульсии оказываются мучительнее всего. На этот раз она умирает безболезненно, практически во сне. Так не ходят в пустыне. Так вообще вряд ли где-то ходят. — Я тебя тоже раньше не видел, — говорит Дилюк галлюцинации, растягивая край пересохшего рта. Вот ведь ирония. Даже его собственный разум в попытке чем-то разнообразить эту бесполезную собачью смерть за тысячи миль от цивилизации не смог придумать чего-то более реалистичного. Галлюцинация поправляет растрепанные ветром длинные волосы странным движением с почти диссонансным сочетанием ломаной резкости и плавной, мягкой аккуратности. Белый мех щекочет смуглое лицо, широко открытый синий глаз, прикованный к нему, кажется озером посреди бескрайней пустыни, полным холодной воды. Озером, которое он, Дилюк Рагнвиндр, лучший пилот его превосходительства, одна беда, кажется, очень скоро уже бывший пилот, за всю свою короткую и безумную жизнь, видимо, так и не заслужил. — Ты здесь что-то ищешь? Дилюк почти смеется от абсурдности вопроса и ситуации вообще, но сухой воздух забивает горящее горло, и выходит лишь глухой надсадный кашель. Это он, вроде бы, должен что-то такое спрашивать у юноши с синими волосами, стоящего посреди пустыни и обтянутого в одежду, напоминающую что-то среднее между платьями вельмож из дурацких фильмов, даже не претендующих на историческую достоверность, рыцарским обмундированием с иллюстраций детских книжек и... непонятно чем вообще еще. Или всем этим сразу, надетым одно на другое в несколько слоев. — Свою смерть, видимо, — бормочет он, восстановив дыхание, отворачиваясь к оплавленному фюзеляжу, и кидает через плечо, окончательно теряя интерес к этой бессмысленной беседе с собственной фантазией и переключаясь на дела более неотложные, если он еще хочет верить, что так легко брошенные слова останутся просто словами. — Ну а что здесь ищешь ты? За спиной раздается какой-то странный звук, не то вздох, не то всхлип, задушенный в самом начале, но он не оборачивается, уже безо всякой лишней рефлексии, на одном автоматизме вгрызаясь в горло судьбе. Ну, держись, костлявая, ты там как знаешь, а мы здесь еще повоюем. Она, конечно, держится. Что ей, костлявой. Ему бы продержаться хотя бы до вечера, а там должно стать легче. Та фраза, что первым делом самолеты, отдает теперь привкусом гниющего мяса. Не отвлекайся на лишние раздражители — так когда-то еще учил отец. Раздражитель шевелится за спиной какое-то время, а потом становится тихо, и он работает до полудня, не вспоминая больше ни о чем, пока солнце не начинает прожигать насквозь даже сквозь импровизированный навес из так и не понадобившегося (и вряд ли уже когда-то, с тихим ехидством добавляет гнусный голос внутри) парашюта, пока металл не начинает обжигать руки, как воздух горло. Тогда он тяжело откидывается к раскаленной обшивке, пытаясь собрать оставшиеся силы, чтобы подняться и, кое-как подтянувшись на обгоревших руках, забраться наконец в кабину. Легкая дюраль под слоем белого авиационного грунта почти не нагревается на солнце, только от оплавленного бока, потерявшего всякую надежду на герметичность, расходятся волны обжигающего жара, но в кабине прохладно настолько, насколько вообще может быть прохладно в середине дня посреди этой гребаной пустыни. В голову приходит старый анекдот, услышанный еще во время учебки от каких-то бездельников, бестолковых настолько же, насколько и сам анекдот, с которыми тогда он, лучший выпускник королевской летной академии, не хотел иметь никаких общих дел, принимая свое одиночество за что-то хорошее. «Ну и тогда она ему и говорит, не поеду, говорит, я с тобой в отпуск в Сумеру, ты с ума что ли сошел, там, говорят, сейчас все сорок градусов в тени, а он ей отвечает, а зачем тебе сидеть-то в ней, в этой тени, а, соображаешь, чего в ней сидеть-то, в тени, а, ха-ха!» Сейчас дебильный анекдот кажется вдруг в его плавящейся от жара голове очень забавным, и он заходится в приступе бессмысленного смеха, почти сразу снова переходящего в хриплый надрывный кашель. — Ты вспомнил что-то хорошее? Я всегда смеюсь, когда вспоминаю хорошие дни. Расскажи, а я тоже расскажу тебе, если хочешь. Он не вздрагивает от веселого голоса в какой-то паре метров от собственного плеча — сил не остается. Даже глаза открывать неохота. — И почему ты ничего больше не говоришь? Мог бы мне хотя бы ответить. — Что говорить? Что отвечать? О чем я вообще должен разговаривать с каким-то глюком в клоунской одежде? Голос затыкается на какое-то время, а потом говорит снова, уже холоднее, но все еще с почти не скрываемым интересом. — Ты слишком грубый. — Потому что я подыхаю тут, в этой пустыне, где на мили ни одной души, только вот ты. Какая от тебя вообще польза? — Ты слишком грубый, но больше здесь все равно никого нет, так что, видимо, мне придется тебя как-то называть, — рассудительно говорит голос за плечом с какими-то новыми осторожными нотками. — У тебя ведь есть имя? Дилюк оборачивается, резко и раздраженно, и замечает какое-то отчаянное, мимолетное движение назад. Волосы синим потоком колышутся вокруг смуглого лица, а он впервые обращает внимание на расширенный зрачок неправильной формы. Это почему-то кажется странно, до безумия знакомым, но он совсем не может вспомнить, где мог видеть хоть что-то подобное. Он скользит взглядом дальше, второго глаза вообще не видно, он прикрыт матовой черной повязкой, что он тоже сначала не заметил за падающими на лицо волосами несуществующего в природе оттенка и общим экзотичным видом этого... человека. Плотная ткань совсем не пропускает свет, даже посреди слепящего солнца выглядя угловатым пятном абсолютной темноты. Отчего-то он решает ответить. Голова уже совсем плывет, и ему всерьез приходится задумываться почти полминуты, чтобы вспомнить собственное имя. — Рагнвиндр... Дилюк Рагнвиндр. — Ди-люк... — повторяет галлюцинация по слогам, будто впервые слышит подобное имя, — Дилюк? Хочешь, я буду звать тебя Люк? Это очень похоже на одно имя, которое я слышал когда-то. Только уже совсем не помню, где именно я... — Рагнвиндр, — повторяет Дилюк, сердито перебивая смотрящего куда-то за его плечо незнакомца на середине фразы. — Нет. Это глупо. Никто не зовет меня Люк. — Но ведь это же наоборот здорово, — взгляд прыгает обратно к нему, в бездонном глазу напротив весело пляшет маленькая звезда, — если никто больше не зовет тебя так, тогда ты сразу поймешь, что это я зову тебя. Почти минуту Дилюк не знает, что ответить. Потом, не найдя ни одного подходящего этому бреду комментария, просто откашливается и спрашивает хмуро. — У тебя-то есть имя? Дилюк почти уверен, незнакомец опять не ответит, проигнорирует, как пока что любые вопросы о себе, и спрашивает больше для приличия, на рефлексах, для того, чтобы хоть чем-то заполнить эту глухую дурацкую тишину. Но тот отвечает сразу же, нетерпеливо дрогнувшим голосом, словно ждал лишь этого вопроса. — Кэйа. В имени пляшут те самые звезды из его взгляда и бездонного неба над головой. Дилюк тоже повторяет, пробуя имя на вкус. — Кэйа... просто Кэйа? — Просто Кэйа. Этого недостаточно? — голос кажется искренне озадаченным. — У тебя есть фамилия? — Фамилия? Дилюк медленно выдыхает, пытаясь удержать в плывущей голове грань здравого смысла. Должна ли у галлюцинаций быть фамилия? Принято ли спрашивать их о наличии у них фамилии? О чем вообще обычно принято разговаривать с галлюцинациями? — Фамилия. Моя фамилия Рагнвиндр. У тебя есть фамилия? — Зачем она мне? — Чтобы... — он глупо запинается на середине фразы, поняв, что не знает, как именно ответить на такой элементарный вопрос, что никогда раньше не разговаривал с кем-то, кто формулирует вопросы именно так, пусть это даже продукт его собственного разума, впадающего в глухое отчаяние, — чтобы знать, что ты это ты, черт. Или что я — это я. — Но зачем? Ведь я и так знаю теперь, что ты Дилюк, а Дилюк это ты. — Я не единственный Дилюк в мире. И ты, я, признаться, никогда раньше не слышал такого имени, но, уверен, будь ты настоящим, и ты был бы не единственным Кэйей. — Разве может быть какой-то другой Кэйа? — галлюцинация снова полностью игнорирует часть фразы про собственную нереальность, а голос дрожит в смеси искреннего удивления и искреннего возмущения, словно сама идея, что где-то может быть еще один Кэйа, кажется совершенно безумной. Дилюк отворачивается снова, исчерпав терпение и словарный запас на этот день окончательно, и с остервенением отдирает вплавившийся в обшивку фюзеляжа ржавый винт. Хватит с него этого абсурда. Как минимум на сегодня хватит точно. Мешать трагедию с комедией, разговаривая с продуктом собственного разума, оказывается почти забавно, но у него все еще есть планы хотя бы постараться выжить и не свихнуться окончательно. Продукт собственного разума сердито копошится где-то за спиной. — У вас здесь почему-то всем и всегда чего-то недостаточно... — бормочет он себе под нос едва слышно. Больше Кэйа — просто Кэйа — не говорит в тот день ничего.