Семь дней

Когда-то давно, в своем далёком и почти безоблачном детстве он так обожал жару и солнце. Кто бы знал. Пот льет градом. — А что ты делаешь с этой уродливой штукой? Дилюк ловит себя на мысли, что уже почти скучал по этому голосу и их дурацким разговорам. Как же быстро здесь начинаешь цепляться за любую соломинку. — Чиню, — отвечает он, привычно не оборачиваясь. — Это самолет. Выбранные эпитеты он не комментирует никак. Выглядит сейчас, наверное, и правда уродливо. Да и сам он не лучше. — Зачем? — Чтобы улететь. — Куда ты улетишь? — Домой, — лаконично отвечает Дилюк, понимая, что слушать этот голос с бесконечно меняющимися плавными интонациями нравится ему сейчас гораздо больше, чем что-то отвечать самому. Но Кэйа ничего больше не говорит, и Дилюк какое-то время работает в тишине.

***

— Мне скучно. Расскажи что-нибудь. — Что? — Что хочешь. Я же не знаю, что ты можешь рассказать. Что-нибудь интересное. Или хоть что-нибудь о себе. — Не сейчас, Кэйа. Нужно успеть до полудня. Какое-то время он снова работает в тишине, но теперь чувствует, как Кэйа наблюдает за ним, шевелясь за его спиной. Потом все-таки спрашивает. — А зачем тебе успевать до полудня? — Потому что после полудня эта жара станет такой адской, что невозможно больше здесь будет работать, — глухо отзывается Дилюк, откидывая с потного лба свисающие тяжёлой волной спутанные волосы, снова пачкая лицо оставшейся на обратной стороне разводного ключа вязкой сажей; вот ведь черт, совсем уже оброс, но почему-то не может наконец взять и обрезать все эти яркие пряди, за которыми почти не следит, которые совершенно не подходят уже ни его возрасту, ни его профессии, которые только постоянно падают на лицо и лезут в глаза, и сколько раз уже хотел убрать все под ноль с того самого дня, но так и не смог; какая-то глупая ностальгия по тем временам, словно, пока эти волосы с ним, жива еще какая-то частичка давно ушедшего времени. — Мне нужно закончить быстрее. И в этой проклятой пустыне, как видишь, никого больше, кроме меня. Даже инструменты подержать некому. — Как это никого? Здесь же есть я! — комментирует Кэйа с веселым возмущением. — И какой мне с этого прок? — Я могу подержать, — он отвечает ласково и терпеливо, словно общается с несмышленым ребенком. — А. Сразу доставить меня в Мондштадт на своей спине ты, случайно, не можешь? — Нет, этого не могу, — отвечает Кэйа совершенно серьезно. И беззаботно продолжает, — а подержать могу. Эти твои инструменты. Если... если это нужно, — добавляет он с уже знакомыми осторожными нотками, словно наугад прощупывает совершенно пока неизвестную ему почву. А потом подходит и решительно протягивает вперед руку ладонью вверх. Дилюк приподнимает бровь, разглядывая смуглую ладонь в черной перчатке с обрезанными пальцами. Она так близко, что он видит собственное искаженное отражение с перемазанным сажей лицом в металлических шипах на широком браслете вокруг запястья. Какие-то тонкие вертикальные ремешки дополняют картину, Дилюк уже и не задумывается, какой у всего этого практический смысл. Ни одна деталь его дурацкой галлюцинации от белого меха вокруг плеча до свисающего вниз непонятного обрезка ткани не выглядит хоть сколько-нибудь ориентированной на практический смысл. Кончики пальцев чуть вздрагивают, словно Кэйа храбрится, ведя себя так беззаботно, на деле же порядком напряжен, но не хочет ничего показывать. — Ну на, держи, — хмыкает в конце концов Дилюк, протягивая ему ключ, который все еще сжимает в правой руке. Он ему и самому пока нужен, но хочется быстрее уже закончить этот идиотизм и вернуться к работе. Тонкие пальцы смыкаются вокруг инструмента, Дилюк разжимает свои и ждёт момента, когда ключ упадет в разогретый песок. — Ну и чего ты так уставился? Я его как-то не так держу? Посреди иссушающей жары его окатывает изнутри холодной волной. Он резким движением хватает загорелую руку, подсознательно надеясь, что сейчас его пальцы сомкнутся вокруг воздуха и весь этот бред наконец-то закончится. Кэйа ойкает от неожиданности, разжимает пальцы, ключ беззвучно падает вниз. Дилюк держит его за запястье, чувствуя под своими пальцами гладкую кожу, чувствуя, как плавящийся мозг без перехода срывается в бешеный ритм. Где именно кончается реальность? Как это работает? Может, он сейчас просто лежит на песке и бредит с обезвоживанием и солнечным ударом, и самые нетерпеливые насекомые уже начинают объедать его кожу. А может, это все от начала и до конца просто глупый, абсурдный сон, приснившийся в разгар летней жары, и скоро он проснется на диване в промокшей от пота домашней одежде и зайдет в тесную прохладную комнату, где в углу шумит вентилятор, а на его кровати лежит Роза, курит и смотрит по телевизору вестерн. Она знает, что он ненавидит вестерны, но сегодня он даже не будет ничего говорить, просто тяжело завалится рядом, прикурит от ее сигареты, обнимет ее свободной рукой, и они будут молча смотреть в потолок, наблюдая за кольцами дыма под звуки выстрелов и веселые крики. Им никогда особо и не о чем было разговаривать друг с другом. Что здесь вообще, черт возьми, настоящее? — Почему я тебя чувствую? — глупо спрашивает Дилюк, выныривая из собственных мыслей, все еще сжимая смуглое запястье. Кончики пальцев скользят по гладкой коже, шипы щекочут руку. — Что в этом такого? Я тоже тебя чувствую, — отвечает Кэйа удивленно, и добавляет совсем тихо. — Отпусти. Дилюк не отпускает, берет ладонь второй рукой, проводит пальцами по краю перчатки, там, где черная кожа встречается со светло-коричневой, словно пытаясь ещё раз убедиться в реальности происходящего. Кэйа как-то задушенно выдыхает, но больше не делает попыток освободиться. Сначала рефлекторно дернувшийся назад, теперь он стоит, не двигаясь, словно боится даже шевельнуться лишний раз. С обратной стороны ладони Дилюк видит деталь, которую не замечал раньше, — большую металлическую заклепку, повторяющую форму зрачка. В ней снова отражается он сам, теперь ближе и крупнее, спутанные ярко-рыжие пряди облепляют потное, бледное лицо, глаза дико расширены, пятна копоти и мазута покрывают скулы, шею и плечи. Даже этот цвет волос, огненно-рыжий, почти красный, везде и неизменно привлекающий внимание, которое Дилюк ненавидит. Абсолютно такой же, ни на каплю, ни на тон не отличающийся от цвета волос его отца. Дилюк понимает, как, должно быть, безумно выглядит сейчас. — Ладно... — выдыхает он, пытаясь прочистить голову, в которой все равно нет ни одной разумной мысли, — ладно. Разберусь с этим потом. Он отпускает руку и опять замечает это крохотное, рефлекторное движение, теперь наоборот ближе, к нему, рука, висящая в воздухе, дёргается вслед за его собственными, прежде чем Кэйа осознает происходящее и растерянно убирает ее обратно. — Ты теплый, — говорит он как-то торопливо, словно пытаясь оправдаться. У Дилюка даже сил на иронию не остаётся. — Здесь вообще тепло. — Нет... ты по-другому теплый,— Кэйа мотает головой, словно пытаясь подобрать слова, но так ничего больше и не говорит. И только тогда Дилюк осознает последнюю странность, маячащую все это время на периферии сознания назойливой мушкой, но так и не показывающуюся на глаза до этого самого момента. Здесь не тепло, здесь гребаная жара, подобной которой он не знал за всю свою жизнь, здесь трудно дышать, здесь невыносимо давит на виски, а конечности медленно вплавливаются в песок. Здесь так жарко, как только может быть жарко днем в пустыне под прямыми лучами солнца. Но рука Кэйи в его ладонях за всей этой черной кожей и глупыми шипами была прохладной, почти холодной.

***

Посадка была жесткой. Дилюк, конечно, и так это знал, он знал это еще когда трясущимися руками, мертвой хваткой вцепившимися в штурвал, наклонял самолет назад, чувствуя треск собственных ребер и соленый вкус крови на языке на двойных, тройных, он не знает, сколькикратных, у него не было раньше релевантных примеров для сравнения, перегрузках. Даже если ему каким-то чудом удастся выровнять самолет у самой земли, даже если вокруг не земля и камни, а лишь бесконечный песок, посадка будет жесткой. Но только сейчас, отогнув наконец в сторону намертво приварившийся к моторному отсеку лист авиационного сплава, он в полной мере осознал, насколько жесткой она была. Он вообще не должен был выжить. Почти чудо. Был бы только в этом чуде теперь хоть какой-то фактический смысл. Это будет просто очень обидная смерть. — Кэйа? — Я здесь, — отзывается рядом с плечом. — Можешь дать мне отвертку? Она в кабине, сзади сиденья, черный плоский чемодан, в нем инструменты. — Да, конечно, — отвечает Кэйа. И переспрашивает растерянно. — А что это? — Ты не знаешь, как выглядит отвертка? — Зачем мне знать? Зачем существу с синими волосами и холодными руками посреди раскаленной пустыни, которые он почему-то чувствует, и которые чувствуют его в ответ, знать, что такое отвертка. Даже если он может ее принести. Дилюк привычно отставляет в сторону всю рефлексию и лишние размышления, которые все равно ни к чему сейчас не приведут. Если это сон, не нужно ни о чем беспокоиться, и скоро он просто проснется. Если это последний бред его угасающего в горячечной лихорадке разума... что же, видимо, он все равно уже ничего не сможет с этим сделать. Его личные предсмертные конвульсии оказались хотя бы забавными. Если что-то вокруг все еще реально, а что-то нет, он все равно ничего пока не понимает. Если все происходит на самом деле... на этот случай мыслей пока нет. В любом случае, как мы уже выяснили, подкинуть его до Мондаштадта на своей спине Кэйа не сможет все равно, чем бы он ни был. — Иди за мной. Покажу. Кэйа идет за ним.

***

— Так ты сказал, что прилетел сюда на этой штуке? — Я так не говорил. Я сказал, что улечу на ней, если... — он снова запинается, не зная, как продолжить это если, — в сущности, да, я на ней прилетел. Но планировал прилететь не совсем сюда. — Почему тогда ты здесь? Хороший вопрос. Хотелось бы спросить, погрозив в небо пальцем, почему вообще я здесь. Что я сделал-то такого и чем успел заслужить, что я здесь. Наверное, не самым лучшим человеком я был, но и не самым худшим. Ушел туда, откуда обычно не возвращаются, почти без страха, и не понять уже, чем это было тогда, безумной смелостью или безобразной наивностью, и вернулся почти без повреждений, лишь с чем-то внутри, перегоревшим от перегрузок, не в груди и не в голове, а где-то глубже, куда просто не получится указать пальцем. Да, наверное, иногда цель оправдывала слишком... неприятные средства, но всегда была цель — прекрасная, утопичная, почти осязаемая. А потом ничего не стало. И что он мог знать, еще один винтик в военной машине, выдающийся, отполированный до блеска, на который можно без опасений оказывать самые высокие нагрузки, но все такой же крошечный и не способный не только изменить что-либо в глобальной перспективе, а хотя бы просто понять, увидеть ситуацию в целом, так, как привык видеть землю из окна своего самолета. Он всегда считал себя довольно умным, но были, видимо, куда умнее. А он просто солдат, который полез туда, куда не следовало, посчитав, что понимает происходящее. Что он вообще мог тогда понимать. Или небеса проверяют самых стойких? Понятия не имею, если честно, что они там проверяют, и знать не хочу — раздражённо подводит черту Дилюк в своей голове. Сейчас вся моя забота — эти два винта и расплавленная резиновая прокладка между ними. А что дальше — будем думать дальше. — А ты почему здесь? — отвечает он глухо, так и не придумав ответа на вопрос, почему здесь он, который хотелось бы произносить. Кэйа снова выдыхает и очень долго молчит. — Прошел почти год, — говорит он, когда Дилюк уже уверен, что ему опять ничего не ответят. В голосе снова появляются новые интонации, которых он раньше не слышал, отстраненные и задумчивые, словно Кэйа на самом деле где-то уже совсем не здесь. — Какой год? — Год с того момента, как я впервые здесь оказался. — В этой пустыне? — Вообще здесь, — он молчит, словно опять пытаясь подобрать слова, и на этот раз все-таки продолжает, — в этом месте. В этом... мире? На земле. — А, — говорит Дилюк скучным тоном человека, который только этого, собственно, и ожидал, — ты, стало быть, не с земли? — Нет, конечно, — отвечает Кэйа с уже знакомым возмущенным удивлением, — ты совсем, что ли, глупый? Разве это не понятно? — Да, что-то вот тут я и правда сглупил, — хмыкает Дилюк. Его вдруг охватывает странное, почти отчаянное веселье. Если это и правда продукт его разума, умирающего ли посреди пустыни или просто дремлющего посреди дня, он может его за это поблагодарить. Он собирается задать Кэйе еще много вопросов, но что-то в выражении его лица вдруг заставляет Дилюка передумать. В результате он выбирает из всей горы этих вопросов самый бестолковый и вообще ничего не проясняющий. — Ну а ко мне-то ты чего привязался? — Я к тебе не привязывался, — отвечает Кэйа все таким же веселым тоном, и, если он и обижен, по голосу этого не понять, — я уже сказал, что ты слишком грубый, и вообще не особо-то мне нравишься. Просто тут же больше нет никого. А ещё сейчас снова слишком длинные ночи. Мне скучно. Можно смотреть на звезды, но и это в конце концов надоедает. Здесь звезды почти всегда совсем одинаковые, да и их очень плохо видно. — У тебя, то есть, звезды не одинаковые? — Нет, конечно, — говорит Кэйа. Какое-то время они оба молчат.

***

*** — А что еще у тебя там есть... интересного? — На самом деле, не так уж и много интересного. У меня вообще всего очень мало, — Кэйа, смахнув с плеча быстрым выдохом какую-то невидимую пылинку, продолжает, — Вот у вас тут очень много всего. И все равно всем постоянно не хватает. Всем чего-то недостаточно. Я не понимаю. Думал, что, наверное, просто пойму через какое-то время, но так и не понял. — Да я и сам не слишком-то понимаю, — тянет Дилюк, откидывая голову назад, чувствуя, как сползают с лица спутанными толстыми гусеницами грязные пряди. — Может, больше времени нужно. И тебе, и мне. Черт его знает. Они снова молчат.

***

— Так чем так важен этот год? — А? — Кэйа отзывается рассеянно, опять выныривая из какой-то своей глубокой задумчивости. — Ты сказал, что здесь, потому что прошел почти год. Чем он так важен, этот год? Это что-то вроде ритуала? — Ритуала? — Ну, как всякие праздники, рождество там, день рождения. Они обычно раз в год в один и тот же день. Скоро будет, получается, годовщина того, как ты здесь. Только не говори мне, что не знаешь, что такое праздники. — Нет, просто... Я просто дал себе год. На этой планете. Безо всякого смысла, просто чтобы было проще запомнить. Многие планеты можно обойти гораздо быстрее, на них совершенно нечего делать даже несколько дней, но эта слишком большая, и на ней слишком много всего, поэтому я решил, что пробуду здесь год. — Перед тем, как вернуться? — Вернуться... — эхом повторяет Кэйа, опять думая о чем-то своем, а потом перебивает сам себя голосом человека, вспомнившего вдруг что-то очень важное. — А ещё у меня дома есть бабочки! — Здесь тоже есть бабочки, — автоматически отзывается Дилюк, подцепляя ногтем обуглившийся пластик, — ну, не прямо здесь, а... — Да, — перебивают его, — здесь тоже есть. Я видел. Но они здесь немножечко другие. Или может... я просто ещё таких не встречал. У вас здесь очень много всего. — Может, — Дилюк откладывает в сторону отвертку и медленно поворачивается, — у нас здесь правда много всего... Разве года достаточно, Кэйа? Чтобы посмотреть все, что здесь есть. Кэйа разглядывает собственное запястье, обтянутое черной кожей. Белый мех развевает ветром. Дилюк тяжело поднимается с раскаленного песка и подходит ближе. — В молодости я три года путешествовал по странам, но так ничего и не понял. Как года может хватить на всю планету. И ты бы совсем не хотел побыть здесь еще? — Я не могу оставаться, я же не отсюда, — тараторит Кэйа, вскидывая на него взгляд, словно куда-то опаздывает, словно должен сказать это как можно быстрее, прежде чем станет слишком поздно, — Здесь многое почти как дома, но немножечко другое, и я сам постепенно становлюсь другим, и, если останусь дольше, просто уже не смогу никуда вернуться. И здесь слишком холодно. Даже в пустыне. И очень долгие ночи. Мне говорили, что они всегда такими и были, и уже не станут длиннее, но мне кажется, это неправда. Меня не хотели обмануть, просто они сами уже этого не замечают. Просто они слишком давно здесь и уже ко всему привыкли. Дилюк не спрашивает, почему Кэйа не может просто остаться здесь навсегда. Ему кажется, он и так все понял. Он думает, что когда-то давно, на той самой черте, которая отделяет беззаботность детства от вопросов юности, ему казалось, что ночи иногда и правда становятся слишком долгими. А потом он просто вырос и перестал про это думать. Наверное, тоже привык. Но Кэйа не отсюда, и у него все немножечко другое. И ему слишком холодно даже в этой пустыне. Дилюк безо всяких мыслей берет чужую руку обеими своими, так же, как сегодня утром, только ничему уже больше не удивляясь. Она все такая же прохладная в его стертых от работы и сухого песка горящих ладонях. Он подносит ее к собственному рту и выдыхает в напряженно сжатые пальцы. — Так тепло? — спрашивает он. Голубой глаз шокированно расширяется, Дилюк чувствует отчаянный пульс под прохладной кожей, — у него и пульс есть, кровь, которая бежит по венам, но все равно ничего не греет — а потом рука расслабляется в его ладонях. — Тепло, — почти беззвучно отзывается Кэйа.