Пари

      Шел всего третий день очеловечивания, а товарищам по пари казалось, что третья неделя. Физическое и моральное состояние дворецких к этому времени стало стабильно нестабильным, а непривычные к проживанию времени по всем законам биологии тела доставляли множество мелких ежеминутных неудобств. Адаптация, впрочем, у каждого проходила по-разному. Бытовые невзгоды действовали Себастьяну на нервы, которые к его огорчению, оказались ни к черту - он сделался дерганым и сварливым, подурнел, осунулся и побледнел.       - Чтобы быть великолепной сверхъестественной сущностью, ничего делать не нужно, - мрачно изрекал Михаэлис, после того как зеркало не иначе как в назидание изо дня в день показывало ему потрепанного, неряшливого и жалкого заморыша. - А чтобы быть великолепным человеческим самцом, требуется стать как минимум сверхъестественной сущностью.       А вот Фаустусу деградация была неожиданно к лицу, в нем проклюнулась, распустилась, а в свой черед и расцвела меланхолическая неотесанная красота некогда лихого, а ныне изможденного лишениями каторжника. "Да чтоб тебя!" - ревниво косился Себастьян на помягчевший, как сухарь под дождем, прежде слишком монументальный профиль Клода, внезапно задышавший изо всех пор благородным декадансом. Завидовать получалось легко и просто, как раз между мытьем полов и полировкой дверных ручек, после чего ныли спина и колени и на том спасибо, когда не ныл вслух сам Себастьян. Алоис время от времени проходил неподалеку от работающих дворецких, молча смотрел на Клода с сочувствием и вновь исчезал. Этой поддержке Михаэлис тоже завидовал и клял Фаустуса за несолидарность в деле борьбы с угнетением (тем более что Клод, вместо того чтобы с презрением отвернуться от предателя, посылал тому в ответ скорбные взгляды), - и совершенно несправедливо, что открылось уже в начале четвертого дня пари, в три часа пятнадцать минут ночи, когда озаренный одинокой свечой на комоде Фаустус начал метаться по их общей спальне, как зверь по клетке.       Каждая клеточка и жилка в теле разбуженного Михаэлиса вопила о том, что она против бодрствования, но Клод вопил о том, что жаждет реванша, гораздо громче. Из рваных реплик соседа выходило, что тот считает нейтралитет хозяина предательством, а сопротивление немым молящим взорам - личной обидой. У всех рано или поздно случаются кризисы, когда кажется, будто земля осыпается под ногами и начинается скольжение в бездну. Свободное падение Клода Фаустуса куда-то дальше самых глубоких низин тянулось уже тысячу семьдесят восьмой день - ровно столько же, сколько он числился в услужении Алоиса Транси. За сей отрезок бесконечности Клод успел со всех сторон пересмотреть свой прежний способ существования и найти его ностальгически прекрасным. Слова "вольный выгул", "скука смертная", "добровольная изоляция", "бескрайнее одиночество", "бесцельность времяпрепровождения" стали очень много значить для него - и как назло именно сейчас. В другое время понаблюдать за Клодом, в одних кальсонах бросающим проклятья небесам и аду, было и забавно, и поучительно, и Себастьян бы не упустил такого представления, но внезапно сон оказался ценнее злорадства, и босоногий топот соседа (такой громкий, будто Фаустус пребывал в своем паучьем обличье и переступал всеми четырьмя парами пяток) Михаэлису очень мешал.       - Ложись, пожалуйста! Добранишь его завтра. Или запиши, я утром прочитаю.       Фаустус повернулся в его сторону и проскрипел перехваченным от негодования горлом:       - Нельзя. Спать. Должен. Отомстить. Помоги. Мне. Отомстить. Месть!!!       Разумеется, "месть" - хорошее слово, и вообще-то Михаэлис бы не отказался поговорить на эту тему, но он не мог - усталые за долгую рабочую смену уши попросту отказывались слушать, а рассудок - думать.       - Отстань.       - Ты. Умный. Ты. Хитрый, - наступал Клод.       - И изнуренный! - вяло отмахнулся Себастьян подушкой.       Золотистые глаза Фаустуса (левый чуть-чуть истерично подергивал веком) остановились на Себастьяне:       - Или ты с ними в сговоре? Твоих грязных лап дело? Вы все потешаетесь за моей спиной?!       - Изыди!       Клод присел на край постели Михаэлиса, отчего тому пришлось потесниться к стене, и по очереди расправил каждый из своих длинных десяти пальцев.       - "Раз-два-три-четыре-пять, вышли ручки погулять", - пропел Клод, медленно продвигая ладони по закутанной в одеяло груди Михаэлиса к его шее. От распаленной широкой пятерни Себастьянова плоть сильно нагревалась даже через толстую байку.       С него тут же соскочил всякий сон.       - Не смей, Фаустус! Без глупостей, иначе я тебя...       Себастьян умолк: а что он его...? Ну да, раньше-то у него слова с делом не расходились. Он любого способен был поставить на колени и низвергнуть в бездну одним пинком, а сейчас может полагаться лишь на волшебное слово "пожалуйста" и чужое снисхождение.       - "Что им надо? Пошалить, крепко-крепко ухватить", - намозоленные трудами кончики пальцев Фаустуса неприятно царапали кожу на горле.       "Если начнет душить, - принялся успокаивать себя Себастьян, - закрою глаза и буду думать о котиках с плюшевой шерсткой. Так долго, как получится..."       - "Как найдут они тебя - вмиг наступил темнота!"       Клод захихикал и неторопливо облизнул Себастьяну щеки длинным черным липким раздвоенным языком. Тот, как лежал в кровати, так и упал в обморок - и благополучно проснулся от своего первого кошмара с колотящимся о ребра сердцем.       И Фаустус, и ощущения только что были совсем как настоящие, и перетрусил он не на шутку. Это что же, с ужасом осознавал он, отчаянно потея от пережитого страха, еще и во сне не дождаться покоя. "Я гордый, я не заплачу, - пообещал Себастьн самому себе, изо всех сил хлопая ресницами, чтобы смахнуть с них соленую росу, и все-таки не удержался и всхлипнул, - я ведь и дворецкий, и мужчина".       В темноте с боку на бок завозился Клод, громко треща кроватью, которая была ему заметно мала в плечах. Себастьян затаил дыхание и гадал, развалится деревянная рама на сей раз или только на следующую ночь. А также выдадут им при таком конфузе новую или же придется пустить Клода спать у себя в ногах.       - Раньше я мог в дупле сиднем сидеть и не жаловаться, что ноги некуда вытянуть, - нежданно подал ничуть не заспанный голос Клод, будто приглашая продолжить прерванный разговор.       - Тебе просто некому было плакаться - ты же в дупле один обитал.       - А теперь есть ты, - подхватил Клод. - С тобой лучше. Знаешь, по ночам в чащобе довольно жутко и одиноко... паче всего, когда в кустах под твоим деревом в ноябрьским сумерках воют голодные фейри.       Себастьян сразу и не нашелся, что ответить на подобные непрошеные откровения. Он-то, к счастью, опыта проживания один на один с дикой сказочной природой никогда не имел.       - Разве ты не впадал в спячку, когда наступали холода?       - Лес был проходной, через него дорога в город была короче, то и дело кто-то шарканьем будил.       - Зачем же ты оставался в лесу, если тебе там не нравилось?       - Сравнить было не с чем. Я считал, что у меня выстроен правильный здоровый уклад сильного и независимого темного существа. Опять же, мое дупло много сотен лет славилось как чародейное на три окрестных графства, просители такую удобную тропинку протоптали, зимой ее от снега расчищали, летом подметали, жаль было переезжать с насиженного места и начинать все сызнова. Поди в городе или замке у меня дело бы так бойко и не пошло. Ну ты знаешь, пятое десятое, то да се, сидячий образ жизни. Совершенно отсутствовал стимул что-то менять.       - Но потом до тебя добрался Алоис Транси, не к ночи будь помянут, и дал тебе столько стимула, что ты из своего дупла как пробка из бутылки шампанского вылетел.       - Это была судьба... - произнес Клод с нотками сентиментальной ностальгии.       Себастьян ждал-ждал, но так и не дождался продолжения "...злодейка". Ему вдруг нестерпимо захотелось противопоставить что-то в пику пресловутым идиллии и балансу в команде Паука Ее Величества.       - Зато я хозяина сам выбрал, на своих выгодных условиях. А не водил хороводы вокруг да около первого попавшегося нанимателя, выпрашивая сделку месяцами. И подавно чаю через силу из вежливости не пил.       Во тьме комнаты разлилось сияние от широкой улыбки Клода:       - Ни о чем не жалею и с удовольствием бы повторил. Лучшие месяцы за последние пару веков, смаковал каждое мгновение. Даже дурацкий чай.       - Подхалим, - с брезгливостью отчеканил Себастьян.       - От подлизы с собачьей кличкой слышу. "Да, мой лорд!" да "Да, мой лорд!". А где были "Минуточку, мой лорд!", "Куда по помытому, мой лорд!" и "Сначала уроки, потом массовые сожжения врагов, мой лорд!"?       - Я не хотел подавлять в нем личность с уникальными вкусовыми качествами!       - А вот подавил бы вовремя, она бы потом не подавила нас. И кое-кто сейчас не ревел бы в подушку. Я, кстати, всё слышал.       - Да ты первый начал! Взял и приснился мне без спросу в непотребном виде!       - Фу, Михаэлис...       - Это "фу" в другом смысле - ты собирался меня выпотрошить, а то и кое-что похуже.       - Весьма на меня похоже. В кое-чем похуже мне буквально нет равных.       - Не было, в прошедшем времени, уж как дня три тому, - безжалостно поправил его Себастьян.       Клод сник. Он всегда кичился своими силой, мощью и воинственным характером и делал ставку именно на них, а когда лишился первого и второго, стало ясно, что на одном третьем далеко не уедешь. Ныне, когда любое рутинное затруднение не представлялось возможным преодолеть, просто оставив от нее мокрое место, Фаустус терялся на каждом шагу жизненного пути и двигался на ощупь. Особенно когда запотевали очки.       - Нам скоро на работу, - произнес он деланно равнодушным тоном, - спи дава...       Часы точно подгадали драматичный момент и, не дав Клоду договорить, прозвонили к началу очередного невыносимого дня. Деваться некуда, пора было собираться на службу. Себастьян подошел к ненавистному зеркалу, чтобы причесаться - на правой скуле вскочил нежно-кораллового оттенка прыщ размером с горошину и значением с персональную катастрофу. Михаэлис нежно погладил собственное отражение и истошно заорал прямо в стекло.       Клод, только-только закончивший размещать себя внутри униформы, бросился на подмогу:       - Ты чего?       - Да ничего... просто... просто всё! Как мне всё это надоело, кто бы знал! И ты надоел, и работа!       - Ну не плачь, не плачь, зато ты красивый, - неуклюже приобняв Себастьяна за плечи, отвесил Клод незатейливый комплемент, какой по его наблюдениям всегда помогал поднять его повелителю Алоису Транси настроение.       Это был удар по больному. Себастьян так и взвился в руках Фаустуса:       - Красивый?! С такими-то волосами? С такой-то бугристой кожей? Еще и круги под глазами из-за недосыпания будут, а потом морщины. И сединаааааа! Тебе не понять, что я теряю во всей этой ситуации, ты всегда был непривлекательным!       - Ну уж. Его Высочество говорит, что я симпатичный, когда не улыбаюсь. А когда улыбаюсь - ему и остальным не по себе.       - Так это он из великодушия, к тому же убожества вроде вашего паучьего семейства должны поддерживать друг друга, - с наслаждением промурлыкал оскорбление Себастьян прямо в лицо Клода, на котором от возмущения медленно стали округляться глаза, рот и брови. Даже если после этого Фаустус поднимет его за шкирку и начнет трясти, как тряпичную куклу, оно того стоило.       Однако трепки не последовало. Вздохнув, Клод разжал хватку, отошел и запустил руку в карман висевшего на стуле фрака. На протянутой к Себастьяну ладони очутился завернутый в салфетку изрядно помятый комочек.       - Кекс. Ханна мне его сунула, пока никто не видел. Это тебе - угощайся. Он не отравленный. Надеюсь.       - Давай уж.       У кекса был вполне приемлемая начинка из лимонных цукатов и приправа из тихих слез скрытой от посторонних мужской боли.       - Вкусно. Хорошо приготовлено, с любовью.       В голове Себастьяна наконец прояснилось. Сам он, конечно, об этом не догадывался, но сказывалось благотворное влияние сахара на повышение уровня сахара в крови. Ханна фу-ты-ну-ты Аннафелоус - вот оно, слабое место графского пари, тупая вершина их темного треугольника. Если Фантомхайв и Транси уравновешивают друг друга в этой глупой затее и мешают склониться на какую-то одну сторону, то ее - никто. Тяжелая рука, да сердце мягкое, зловеще ухмыльнулся Себастьян, но и то и другое как-никак принадлежит женщине. А если он что и понимал в женщинах (а он как урожденный инкуб понимал), так это то, что те падки на красоту в любых ее проявлениях и воплощениях, а уж в особях противоположного пола тем более. Он всмотрелся в Клода, стараясь быть беспристрастным - потрепанный перипетиями и превратностями житейского моря обломок мужественности, и все еще трофей, который любой даме не стыдно поставить на полку.       - А ты прав - чертовской привлекательности у тебя не отнять. И это мы обратим себе на пользу. Сделаем из тебя живое смертельное сердеедное оружие.       В ту минуту Фаустус сделал бы что угодно, лишь бы больше не видеть Себастьяна таким расстроенным, поэтому охотно закивал:       - Я готов! Только не знаю, к чему...