Overdose

День тянулся бесконечно. Ожидание плотно срослось с болью и разочарованием, и сейчас это волнение сверлило знакомой тревогой его нутро, не давая спокойно посидеть на месте хотя бы пару минут. Он пытался отвлечься как мог, но постоянно возвращался к телефону, перечитывая сообщение. «Заеду к десяти». На часах был полдень. Он пробовал работать, но мысли в голове были громче музыки, и сосредоточиться на ней не получалось. Пробовал убраться — переставил кружки, которые и так стояли ровно. Протёр несуществующую пыль. Полил суккулент, хотя поливал его вчера. Кот наблюдал за этой суетой с дивана с откровенным презрением, пока Юнги ходил туда-сюда по комнате и оправдывался перед ним вслух: — Что? Просто день такой. Кот не поверил. Юнги и сам себе не поверил. К вечеру стало хуже. Солнце сползло за крыши, квартал залило пурпурным светом, в котором всё казалось чуть нереальным, и время, весь день тянувшееся, вдруг понеслось. Без четверти десять Юнги понял, что до сих пор не одет, и эта мысль обдала его коротким, почти подростковым жаром.

***

— Та-а-ак. — Тэхен возник в дверях, привалился к косяку, скрестив руки, довольно улыбаясь. — Кто-то нервничает. Кто-то перемерил уже три футболки. Я считал. — Не три. — Три. Я. Всё. Видел. — Он отлепился от косяка, подошёл, бесцеремонно запустил руку в небольшую стопку вещей на кровати — всё, что Юнги привёз с собой, его личные пожитки. — Так. Если уж идём, то идём до конца. Эту сними, в ней ты как на похороны собрался. Вот эту. И не застёгивай кофту наглухо, ты не закладки прятать идёшь. Юнги хотел огрызнуться, но Тэхен был прав. Он натянул выбранную футболку. Белая, простая, сверху надел чёрную олимпийку — ничего особенного. Юнги поймал своё отражение в тёмном окне, но оно было безликим. Живя в угоду другим, омега потерял главное — себя. Он вглядывался в размытый силуэт и не мог сказать об этом человеке ничего. Он его не знал. — Эй. — Тэхен поймал его взгляд в отражении. Голос вдруг растерял всю свою весёлость. — Ты как вообще? — Нормально. — Юнги... — Страшно, — признался он. Тихо. Самому себе удивляясь, что сказал вслух. — Не знаю, что делаю. Пять лет прошло. А мне будто опять восемнадцать, и опять… я не знаю. Тэхен подошёл к нему, ткнулся лбом в плечо, на секунду приобняв, и отстранился. — Слушай сюда. Тебе не восемнадцать, и слава богу. Ты не обязан ничего решать сегодня. Просто прогуляйся. Подыши. Если что не так — звони, я приеду с битой. — Он ухмыльнулся. — Биты у меня нет, но я что-нибудь придумаю по дороге. Юнги фыркнул, и напряжение чуть отпустило. — Спасибо. — Не благодари, пока я не нашёл биту.

***

Без пяти десять Юнги был готов. Он сидел на краю дивана, в кофте, застёгнутой ровно настолько, насколько разрешил Тэхен, серых штанах карго, и прислушивался к улице, теребя в руках телефон. Сердце вело себя глупо и билось неровно, раздражая. Кот вдруг поднял голову, насторожив уши. А через секунду его услышал и Юнги. Внизу, с улицы, в открытое окно ворвался звук — низкий, рокочущий, заполнивший собой весь сонный квартал. Звук, чужой этим тихим домам, от которого задрожали стёкла. Внизу залаяла потревоженная собака. В соседнем доме раздвинулись шторы, кто-то выглянул на шум. Юнги на цыпочках подкрался к парапету и перегнулся через край. Внизу, у подъезда, под жёлтым светом фонаря, стоял мотоцикл. Чёрный, матовый, судя по виду — спортивный. Он подрагивал на холостых, как зверь, которому не терпится сорваться с места, и у Юнги от волнения перехватило дыхание. Он ждал Чонгука, но не так. Альфа стоял рядом с байком, опершись на него, и смотрел вверх. Сквозь темноту, прямо на Юнги — будто знал с точностью до секунды, когда он выйдет, и просто ждал, когда его макушка появится над парапетом. Он поднял руку, слегка помахав шлемом, и молча повёл головой в сторону: спускайся. Юнги нырнул обратно в квартиру, сунул ноги в кроссовки — Тэхен что-то крикнул вслед, кажется, ободряющее, но Юнги уже не слышал. Он скатился вниз по узкой железной лестнице, через три пролёта, и с каждым витком рокот двигателя делался ближе, осязаемее, поднимался от подошв вверх по телу, пока не превратился в дрожь под самыми рёбрами. Он выходит со двора, и Чонгук делает шаг ему навстречу. — Ты на этом ездишь? — спрашивает Юнги с недоверием, поглядывая на мотоцикл через плечо альфы. — Иногда. — Чонгук протягивает ему шлем. — А сегодня и ты. Омега берёт его в руки. Шлем тяжелее, чем кажется на вид, и Юнги с опозданием видит, что он единственный. — А ты? — Не переживай. — Он возвращается к мотоциклу, обойдя его, и снимает с ручки руля свой. — Всё под контролем~ — Последнюю фразу он произносит будто передразнивая. Юнги за это одаривает его недовольным прищуром. Контролем тут и не пахло. Он целый день планировал в голове: как они проведут время, о чём будут говорить, куда могут поехать, как он будет себя вести. Дурацкая привычка, но он ничего не мог с ней поделать. Юнги был уверен, что учёл все варианты, — и несмотря на это, его застали врасплох. Он чувствует, что у него вот-вот начнут краснеть щёки, и надо признаться, пока не стало совсем неловко. — Я никогда не ездил. Признание вылетает само, прежде чем он успевает придумать что-нибудь, за чем можно спрятаться. Глупо, наверное. По лицу Чонгука скользит лёгкая улыбка. — Можем просто пройтись, если боишься, — говорит он мягко. — Тут недалеко есть кафе, где можно посидеть. Но если решишь покататься, — он замолкает, оценивающе глядя на Юнги, — уверен, тебе понравится. Чонгук не давит, но даже в этом омега по привычке ищет подвох. Он подходит к мотоциклу, чувствует подошвами, как подрагивает асфальт под работающим мотором, пальчиками проводит по буквам на корпусе. CBR. Обводит каждую, задумавшись. Взвешивая. Безопасность или страх? И выбирает второе. — И с чего мне начать?

***

Шлем садится на голову ощутимой тяжестью и отрезает звуки квартала, оставляя Юнги наедине с собственным дыханием — громким и частым в этой внезапной глухоте. Он возится с ремешком под подбородком, но пальцы не слушаются, скользят по застёжке. Чонгук подходит и аккуратно застёгивает её сам. Костяшки скользят по горлу, и от этого короткого, случайного касания кожа на шее вспыхивает, будто к ней поднесли спичку. Юнги, который от страха и волнения всё это время дышал поверхностно и через раз, решает, что кислород ему теперь вообще не нужен. Чонгук садится за руль и, повернувшись, указывает на подножку. — Обопрись ногой вот сюда и садись. Юнги, опираясь на его плечо, чтобы не упасть, перекидывает ногу через сиденье. Мотоцикл качается под весом, Юнги вцепляется в куртку Чонгука, боясь упасть, и тут же убирает руки. — Прости… Альфу его неловкость забавляет. Место позади Чонгука оказывается слишком узким, чтобы сохранить хоть какое-то расстояние: Юнги сидит вплотную и не знает, куда деть руки. Кладёт было на собственные колени, но убирает. Тянется к бортам сиденья за спиной — не то, неудобно, не за что держаться. Чонгук, не оборачиваясь, находит его запястья. Тёплые ладони перехватывают холодные от волнения пальцы и тянут вперёд. Он обводит руки Юнги вокруг себя, смыкая у себя на животе. На секунду прижимает сверху своей ладонью, будто запоминая, как лёг этот замок чужих рук на нём. И отпускает, выравнивая мотоцикл и убирая подножку. — Держись крепко, а то улетишь. — Юнги прижимает руки чуть сильнее. — Если буду тормозить резко, можешь упираться руками в бак, хорошо? Инструкция понятна, но неизвестность пугает так сильно, что омега чувствует, как подступает тошнота. Под ладонями — ровное, глубокое дыхание, чужое тепло, греющее сквозь ткань озябшие пальцы. Грудью Юнги прижимается к спине Чонгука, сердце колотится где-то в горле. Он малодушно надеется, что через две куртки альфа не чувствует, как оно частит. — Готов? — Голос долетает приглушённо, через плечо. Юнги тут же кивает, чтобы не дать себе передумать. Мотоцикл рвёт вперёд. Мир дёргается и опрокидывается назад. Юнги вжимается в спину Чона раньше, чем успевает испугаться, — обхватывает крепче, зажмурившись до цветных пятен. Ветер бьёт по плечам и выбивает из груди весь воздух разом. Под шлемом гудит в ушах. Ладони быстро потеют, и больше всего Юнги переживает, что они соскользнут и он упадёт. Чонгук едет быстро, но плавно, ловко маневрирует между автомобилями. Вскоре страх отпускает, уступая место любопытству, и Юнги приоткрывает глаза. Фонари вытягиваются в золотые полосы, светофоры стекают назад, встречный воздух стоит плотной стеной, как вода. Мотор приятно мурлычет, а впереди, под его собственными руками, — старый друг, которого он всё-таки рад встретить снова. Чонгук чувствует, как Юнги реагирует на наклон в повороте, вжимаясь в него, как стукается шлемом ему в затылок, если тот резко тормозит, — и подкалывает его. Омега в долгу не остается и щипает его за бока в отместку, не замечая, как страх уступает место лёгкости. Выехав на трассу, Чонгук разгоняется, и спидометр не успевает обновлять цифры на экране. Юнги не сразу понимает, что смеётся. Сам не слышит — ветер съедает звук, рёв мотора накрывает с головой, — но чувствует, как смех рвётся из груди, как растягивает губы под тесным шлемом. Смех, который он в последний раз слышал от себя во сне — в брызгах солёной воды целую жизнь назад. Который успел похоронить, решив, что больше так не сможет. Чонгук чувствует — то ли по тому, как омега разжал намертво стиснутые руки, то ли спиной — и плавно прибавляет скорость. Адреналин растекается по телу, вызывая приятный трепет, и Юнги, который весь вечер трясся от страха, ловит себя на дикой, незнакомой ему мысли: Ещё. Хочется ещё. Быстрее, дольше, чтобы не кончалось. Мысль чужая, она не вяжется ни с его осторожностью, ни с годами, в которые он разучился хотеть, и он не знает, что с ней делать. Поэтому просто держится за чужую спину и летит сквозь ночь, не думая вообще ни о чём.

***

Чонгук сбрасывает скорость, сворачивает с трассы на разбитую боковую дорогу, и мотоцикл, подрагивая на неровностях, выкатывается на широкую площадку над городом. Двигатель смолкает. После рёва и ветра тишина обрушивается так резко, что у Юнги звенит в ушах. Он слезает неловко, на ватных ногах, стаскивает шлем и подходит к ограждению. Внизу лежит весь Сеул. Огни тянутся до горизонта, красиво переливаясь: красные нити дорог, белые россыпи окон, синие пятна реклам. Где-то далеко мигает башня. Город отсюда — такой спокойный и тихий, Юнги редко видит его таким. Он привык смотреть на Сеул снизу вверх, из окна такси, задрав голову на чужие небоскрёбы. Сверху он будто принадлежит тебе. — Красиво, — говорит Юнги. Слово выходит маленьким для того, что он видит. Чонгук слезает следом, ставит мотоцикл на подножку, подходит и встаёт рядом. — Я редко кого сюда вожу, — говорит он, глядя вниз, на город. Юнги косится на него. Хочет спросить — кого вообще возишь, часто ли, кто эти «редкие», — но проглатывает. Не его дело. И слишком похоже на то, что спрашивают, когда ревнуют. Они стоят молча. Ветер на высоте холоднее, забирается под расстёгнутую кофту, и Юнги ёжится, обхватывает себя руками. Чонгук, заметив это, стягивает с себя куртку и набрасывает ему на плечи — тяжёлую, ещё хранящую его тепло. Юнги хочет отказаться, но куртка тёплая и так вкусно пахнет. Лайм мешается с его собственным запахом, и от этого внутри тихо обмирает. Он закутывается плотнее и молчит. — Помнишь школьную крышу? — спрашивает Чонгук вдруг. Юнги вздрагивает. — Помню. — Похоже немного. — Он кивает на город. — Высоко. И никого нет. Юнги смотрит вперёд и вспоминает, как солнечные лучи поглаживали его бледную кожу, как лёгкий ветерок забирался под школьную форму, освежая, — его личный уголок комфорта, в который он пускал только двоих. — Иногда мне хочется туда вернуться. Он достаёт пачку сигарет, идёт к парапету и, усевшись на широкий бетонный край, прикуривает. Огонёк выхватывает из темноты его лицо и гаснет. Чонгук подходит следом, садится рядом, плечом почти касаясь его плеча. — Почему? — Чтобы сделать другой выбор. — Юнги затягивается и, когда Чонгук молча протягивает раскрытую ладонь, передаёт ему сигарету. — Кто знает, куда бы он тебя привёл. — Всё лучше, чем сюда. — Юнги выдыхает дым в тёмное небо и через секунду слышит, как двусмысленно это прозвучало. Глаза у него округляются. — Нет, не буквально! Я рад, что я сейчас здесь. Чонгук смотрит на него с наигранным недоверием, приподняв бровь, и тянет паузу, заставляя Юнги покраснеть. — Правда. Мне давно не было так… хорошо. — Ладно. На этот раз поверю. — Чонгук возвращает ему сигарету, всё ещё косясь с притворным подозрением. Юнги ловит это кривляние, не выдерживает и тихо смеётся. — А вообще, что бы я тогда ни выбрал, — продолжает он, осмелев, разглядывая тлеющий кончик сигареты, — думаю, это судьба. То, что мы встретились. Он поворачивается, садится к Чонгуку лицом, подобрав одну ногу на парапет, и говорит с неожиданной для себя уверенностью: — Это было неизбежно. Ты мне приснился не так давно, а потом мы столкнулись в самом неочевидном месте. И вот сидим здесь. — Я тебе снился? «Блять». Юнги зажмуривается и медленно выдыхает, кляня себя за то, что расслабился и сболтнул лишнего. Чонгук перекидывает вторую ногу через парапет, разворачивается к нему всем корпусом и придвигается ближе. На губах расползается ухмылка. — И что я там делал? — Ничего такого. — Юнги тушит окурок о бетонный край, вдавливая фильтр куда тщательнее, чем нужно, лишь бы не смотреть, как близко теперь сидит альфа. — Просто… какие-то обрывки из школы. Кадры из сна всплывают сами — солёная вода, чужие руки, — и Юнги мотает головой, вытряхивая их. — Я вообще не об этом говорил! Чонгук смеётся. — Ты милый, когда смущаешься. Он смотрит ему в глаза, не отрываясь. Мягко, тепло и так близко, что Юнги видит, как дрожат в его зрачках огни города. Юнги понимает, что его неосознанно тянет вперёд — помимо воли, так сильно, что становится страшно. Ощущение утекающего из его разума контроля порождает панику. Это слишком. Они же друзья. Встретились буквально пару дней назад. «Какого чёрта, Мин Юнги», — ругает себя омега, понимая, что едва не натворил глупостей. — Холодно, — говорит он невпопад и торопливо съезжает с парапета на ноги. — Поехали обратно, а то Тэхен начнёт переживать. Чонгук молчит. Юнги чувствует затылком его взгляд. — Начнёт, — соглашается он наконец. Спокойно, будто между ними ничего и не дрожало секунду назад. Поднимается, забирая шлем. — Поехали. Замёрзнешь. И только это короткое «замёрзнешь», сказанное почти в макушку, выдаёт, что для него та секунда тоже не была пустой.