Overdose

Второй этаж Обсидиана жил по своим часам. Здесь желания растворяли время: в полумраке, в дорогом дыме, в звоне льда в стаканах, которые никто не торопился допивать. Чимин шёл по коридору вип-зоны, плавно, с почти хищной грацией, и кожей читал каждую дверь. За первой — двое чиновников, пришли обсудить дела и давно ничего не обсуждали. За третьей — мальчишка-наследник, который спускал отцовские деньги и думал, что это делает его взрослым. За пятой было тихо, туда зашли люди, имена которых Чимин вслух не произносил. Здесь ему было известно всё. Кому улыбнуться, не спрашивая. На чью шутку засмеяться, а чью — не услышать. Кого нельзя беспокоить ни при каких обстоятельствах. Обслугой он не был — для этого держали хостес. Чимин был выше этого. Тем, на кого приходили посмотреть, ради кого бронировали столы, кого фотографировали и выкладывали с подписью «теперь вечер удался». Он украшал собой это место, как украшают витрину самым дорогим, что есть, — и точно так же знал, что витрина не продаётся. Всецело он принадлежал только одному человеку. — Чимин. Блондин обернулся. Джин стоял в проёме своего кабинета — безупречный, в костюме цвета вороньего крыла. Глядя на него, Чимин всегда испытывал смешанные чувства. Изящный, хрупкого сложения омега неземной красоты смотрел на людей мягко, почти тепло — но на дне зрачков всё было сковано льдом. Чимин ни разу не видел, чтобы Джин повышал голос. И всё же стоило тому оказаться рядом, как по позвоночнику от холода бежали мурашки. Нужно быть полным идиотом, чтобы не понимать: спокойная доброжелательность, которой этот омега одаривал всех вокруг, была снисхождением сильного, а не мягкостью. Так гладят по голове — сверху вниз. И эта рука в любой момент могла сжаться. — Третья комната перебрала. Сходи к Хосоку, пусть проследит, чтобы спустились тихо. — Сделаю. Сокджин кивнул и скрылся. Распоряжение, не разговор. С Чимином он всегда был таким — коротко и по делу. Им не нужно было играть в любезности. Спустившись на первый этаж, он заглянул в подсобку. У зеркала вертелся новенький — яркий мальчишка с пшеничными волосами. Тэхен. Болтал без умолку с омегой напротив, поправляя цепочку на шее. — …а он опять не спит, представляешь, прихожу — сидит в своих наушниках. Я ему: вылезай уже, а он… — Тэхен поймал в зеркале взгляд Чимина и улыбнулся виновато. — Друг ко мне переехал. Сложно с ним. — Где Хосок? — перебил Чимин, пропустив всё сказанное мимо ушей. — А?.. — Тэхен хлопнул глазами, сбитый с мысли. — Юнги, я про Юнги говорил… Чимин прикрыл глаза и медленно выдохнул. — Хосок. Где он сейчас. — Кажется… у бара был. Получив нужное, Чимин ушёл. Остальное его не касалось — чужие друзья, соседи. Люди, его не интересующие. Весь он сейчас был настроен на одного человека. Но Чонгука сегодня не было. «Уехал», — бросил Хосок, когда блондин нагнал его и спросил — будто бы между делом. Хосок только что вызвал по рации двух альф из охраны и уже возвращался к лестнице на второй этаж. — Уехал? Куда? — Чимин пошёл следом, не отставая. Хосок остановился и молча посмотрел на него. В этой тишине было всё, что Чимину полагалось знать – это не его ума дело. Блондин отвернулся первым. Хотелось уколоть альфу — сказать, что он заметил, как тот пялится на новенького, чтобы стал посговорчивее. Но промолчал: своя тревога была сильнее. Чонгук уехал и не сказал куда. Опять.

***

Вечером следующего дня Чимин стоял, облокотившись о стеклянное ограждение второго этажа, и обводил взглядом зал внизу. Ночь была в самом разгаре, диджей ловко управлял одурманенной толпой, терявшейся в дыме и лазерах. Видимо, на этот раз Чонгук решил зайти через главный вход — и его появление блондин заметил сразу. Толпа обтекала его, как стая рыб акулу, оставаясь на расстоянии в несколько шагов. Хостес к нему не лезли, до випа его сопровождал только Хосок. Чимин смотрел, как альфа говорит с человеком у бара — негромко, коротко. Парень кивал в ответ всё быстрее. Бросил пару слов Хосоку — а взгляд раз за разом словно кого-то искал. «Наверное, меня ищет, — сказал себе Чимин и направился к их вип-ложе. — Тоже соскучился». Он успел подняться в комнату и устроиться в стороне, у барной стойки, прежде чем дверь открылась. Чонгук вошёл с Джином, говорившим что-то вполголоса. Альфа внимательно слушал его, усаживаясь на диван, в то время как Джин остался стоять перед ним, заканчивая мысль. Блондин ждал своего момента, не привлекая внимания. Он умел ждать — это была отдельная наука, годами отточенная: не подойти слишком рано, не попасться под горячую руку, угадать ту единственную секунду, когда Чонгук поднимет глаза и найдёт его взглядом сам. Секунда настала. Чонгук посмотрел на него — через плечо Кима — и едва заметно повёл подбородком. Иди сюда. И Чимин, который весь вчерашний день и этот вечер думал отыгрывать недотрогу, пошёл — быстрее, чем хотел бы себе признаться.

***

В комнате пахло алкоголем, карамелью и — поверх всего — лаймом. Этот запах Чимин узнал бы из тысячи. Он сделал глубокий вдох и облизал губы в предвкушении. Джин вышел, не задерживаясь, и дверь за ним закрылась, отрезав музыку до глухого пульса где-то под полом. Они остались вдвоём. Чонгук сидел, откинувшись на спинку, расслабленно разглядывал янтарь на дне стакана и думал о чём-то своём. — Тебя долго не было, — Чимин шагнул навстречу. Хотел сказать легко — но нерв проскочил в интонации. Чон поднял на него глаза, и омега, как всегда, забыл, что собирался говорить дальше. Он подошёл мягко, как кошка, опустился на колени между расставленных ног альфы — привычно, как делал уже не сосчитать сколько раз. Отсюда Чонгук казался ему богом. — Скучал? — спросил Чимин, поглаживая накачанные бёдра. Тихо, почти просительно. Ему нужно было услышать «да». Чонгук молча запустил пальцы в его длинные белоснежные волосы, погладил — и потянул вверх, поднимая с колен, заставляя податься к себе. Такой ответ его тоже устроил. Чимин сел сверху, лицом к лицу, притянул альфу ближе, чтобы между ними не осталось ни сантиметра. Запах лайма стал гуще, плотнее, пробирался в горло, оседая на языке. Он знал это тело наизусть. Знал грубость этих рук, привычку его пальцев сжиматься на грани боли — и саму грань знал, и то, что Чонгук её всегда чувствовал и никогда не переступал случайно. Чимин отдавался этому знанию, как отдаются единственному, что имеет смысл. Каждый раз — как последний. Тянулся за поцелуем — и получал его, жадный, чужой, забирающий больше, чем дающий. Подавался под ладони, которые стаскивали с него брюки вместе с бельём, сжимали нежную кожу бёдер, разводили ягодицы, оставляя красные отметины. Ловил каждый выдох, каждый сбой ритма, каждое движение, которым тело выдавало то, чего голос никогда не скажет. Тело дрожало от нетерпения, смазка стекала на бёдра Чонгука, и кожа становилась скользкой, горячей. Но Чимин двигался нарочито медленно, растирая член между ягодиц, скользя по нему влажной, разгорячённой плотью, с каждым движением всё сильнее распаляя альфу, дразня. Он снова пытался выбить самообладание Чонгука — и снова сдавался первым. — Умница, — выдохнул Чонгук, когда Чимин наконец приподнялся и насадился на член, глядя прямо на него: на голод в затуманенном похотью взгляде, на приоткрытые губы, на грудь, которая вздымалась всё чаще. Альфа подался бёдрами вперёд, вошёл до упора, и Чимин, издав глухой стон, закатил глаза в наслаждении. Чонгук отвечал на каждое его движение, ускоряя темп, насаживая податливое тело глубже. Бёдра Чимина горели от напряжения, и каждый новый толчок выбивал из груди хриплый, сорванный стон. Чонгук держал его за талию — пальцы впивались в рёбра, оставляя следы, которые завтра расцветут синяками. Боль от этих рук была благословением. Единственным причастием, которое он признавал. Он свой голос уже не контролировал — стонал громко, отрывисто, в такт их движению. Жар поднимался волнами, и в этом жаре Чимину было так хорошо, что хотелось умереть, сгореть в этих ощущениях без остатка. Омега наклонился к Чонгуку, и тот поймал его губы, целуя размашисто, спускаясь по шее к ключицам, смешивая поцелуи с болезненными укусами. От этого контраста Чимина накрывало ещё сильнее. Он пытался ответить тем же: впивался пальцами в плечи, царапал спину, оставляя красные полосы, сжимался вокруг члена, вырывая из груди Чонгука низкий, утробный звук. Его маленькая победа. Но когда их глаза встретились, Чимину показалось, всего на мгновение, что Чонгук мыслями не с ним. Где-то далеко, куда омеге входа не было. Он качнул бёдрами резче, требовательнее, возвращая его, — и Чонгук вернулся, перехватил инициативу и вдавил в себя так, что сомнение выбило из головы вместе с воздухом. Чимину казалось, что они слились в одно. Кожа к коже, дыхание к дыханию — ближе, чем бывают двое, — и всё равно между ними оставалось расстояние, которого Чимин не мог пройти, сколько бы ни старался. Он отдавал всё: руки, губы, голос, согласие на любую грубость, готовность к любой нежности. Растворялся в нём весь, без остатка. А Чонгук брал — уверенно, зная цену каждому своему движению, — и оставался целым. Закрытым. Где-то за стеклом, к которому Чимин прижимался лицом всё это время.

***

Чонгук закуривал сразу — ещё до того, как дыхание выравнивалось, — и по щелчку зажигалки Чимин знал: всё, закончилось. Не близость даже. Закончился он, Чимин, на сегодня. Омега лежал на диване голый, лишь накинув рубашку, и смотрел Чонгуку в спину. Красивую, широкую, чужую. На лопатке — старый шрам; Чимин помнил его историю, знал многое, чего не положено знать удобству. И всё равно был только удобством. Понимал он это с пугающей ясностью именно в такие минуты — когда тепло уходило из тела и оставляло после себя трезвость. Он не любовник. Не пара. Он — то, к чему Чонгук возвращается, потому что оно всегда на месте, всегда красивое, всегда согласное. Диван. Стакан любимого виски. Чимин. «Но ведь возвращается, — поспешно сказал он себе. Эту мысль он умел разворачивать в обе стороны и сейчас разворачивал в нужную. — Он может выбрать кого угодно. А выбирает меня. Значит, я — не просто так. Значит, что-то есть». Спина у окна не отвечала. Чимин потянулся к карману штанов, где лежал маленький пакетик. Достал его не думая — как другой потянулся бы за сигаретой. Совсем чуть-чуть. Снять эту царапающую трезвость. Поднять настроение, которое скисло. Вечер длинный, на душе муторно, и ничего ведь страшного — все так делают, тем более здесь. Порошок лег на тыльную сторону ладони белой пылью, похожей на толченый лед и он поднес ее к лицу. Вдох. Слизистую обожгло, но легче стало почти сразу. Тепло вернулось — мягкое, ненастоящее, и Чимин не привередничал. Углы сгладились. Спина у окна перестала быть приговором и снова стала просто спиной любимого человека. Который рядом. Который выбрал его. Чимин улыбнулся ей — расслабленно и глупо. А Чонгук стоял у панорамного окна, за которым вовсю гремела вечеринка, и смотрел в телефон. Печатал. Коротко — Чимин видел по движению большого пальца: одна строка, не больше. Каждое его выражение Чимин знал наизусть, выучил их, как другие учат любимые песни, — и по лицу Чонгука, отражённому в тёмном стекле, прошла тень улыбки. Слабая. Незаметная для того, кто не провёл годы, разглядывая это лицо. Чимин не получал такую никогда. Сколько ни старался, сколько ни отдавал — ни разу. А кто-то по ту сторону экрана получил её одной строчкой, не вставая с места. Чимин её заметил. И сквозь тёплый обманчивый туман что-то холодное тронуло его под рёбрами.