Глаза цвета лунного камня

«Запад»

Солнце на Западе садилось чрезвычайно поздно, даже в конце сентября. Чимину, всю жизнь привыкшему уже в восемь сидеть с керосиновой лампой, чтобы успеть дочитать последние страницы записей матушки, все еще была непривычна столь резкая перемена. За последние пару недель его жизнь поменялась кардинально: ежедневно приходилось много с чем знакомиться, много кого узнавать, от много чего отказываться. Из-за постоянных ветров и тяжелых запахов металлов портилась кожа, теряла свой медовый отлив, глаза потемнели, глаза все время щипало, а в костях будто засел хронических холод и усталость. Чимин знал, что это не навсегда, прекрасно понимал, что ему просто грустно и неприятно, как и то, что он ни капли не боится своей новой жизни. Она просто есть в его глазах, хоть и стремительно меняется, улучшается с каждым днем, пытается засиять. В этом огромную роль играет Юнги, стремящийся создать как можно больше условий. За последний месяц с лишним, проведенный под одной крышей с былым вожаком, омега вдруг начал осознавать, что тот не такое уж и чудовище, каким мог казаться. Его глаза могли сиять, а голос ломаться от волнения, становясь сиплым, хотя Чимин еще не до конца уверен, волнение то или побочный эффект отказа от папирос и долгого молчания. Последнее тоже поражало. Мин все делал безмолвно, работал без лишних слов, мог отдать приказ одним лишь взглядом, а остальные его понимали и выполняли. Его боялись, но его уважали. Совсем не как Чонгука или его отца, или Хосока, не пытались сдружиться и быть верными товарищами, его уважали как предводителя, как хозяина, дающего кров и еду. В глазах бурых волков Чимин поголовно видел покорность, невозможность ослушания и немой, даже больной по его мнению, восторг. Юнги был сродни смыслу жизни для них. Мин и вправду делал многое, уставал, но не показывал. Чимин из этого сделал вывод и в том, что он попросту не умеет быть слабым. Не позволяет себе быть уязвимым. От этого ему даже хотелось помочь, но омега не знал как. Да и не мог: поперек горла всегда вставал слизкий, горький ком обиды, не позволяющий даже воздуху пройти в сжавшиеся от давления легкие. Даже сейчас, увидев альфу, что связывает веревками отвалившуюся перекладину от деревянного загона, где содержались пригнанные с гор овцы, Чимин тяжко вздыхает и прикрывает глаза, кутаясь плотнее в свою шаль. Погода еще стояла теплая, но ветер все же давал о себе знать, разгуливая здесь, на свободном пространстве, неограниченном деревьями, словно пытаясь его заполнить. Юнги хорошенько затягивает концы плотного кожаного жгута из, завязывая узел, пока склоняется над ограждением. Его темные волосы небрежно спадают вниз, слегка влажные от пота, отчего блестят иссиня-черными переливами, губы плотно сжаты, а подол свободной рубахи, местами влажным полотном обтекающей тело, струился все от того же ветра. К нему подходит кто-то из приближенных, отвлекая внимание на себя, что-то докладывает и в следующий миг оба альфы уже направляются в сторону главного входа. Такое случалось часто: дел в поселении было много и Мин старался везде успеть. Однако, в отличии от Чонгука, что с ранних лет трудился на полях вместе со всеми, будучи одним из стаи, Юнги больше руководил, чем выполнял. Никто и не возникал против такого расклада событий. Он был нужен больше для вида, чтобы все работали сплоченнее, опасаясь быть замешанными в стычках и попасть под горячую руку. Сам же альфа, установив весьма действенную систему управления, занимался чем-то наиболее опасным. Пока основная масса работала на полях, собирая скудный в этих краях с каменистой почвой урожай, он старался спускаться в шахты и добывать со всеми железо или золото, тягал телеги с рудой или помогал строить новые дома для пришлых. Их, что тоже было удивительно, в последние недели становилось все больше. Волки приходили со всех краев, пользуясь возможностью получить кров и работу, всех принимали, кормили и отогревали. Чимин лично беседовал со многими, помогал старику советнику обрабатывать их раны, показывал окрестности и старался познакомить с местными. Западный народ был будто вечно напуганным и угнетенным, омеге даже по началу казалось, что несчастным, но позже, как только он начал узнавать местное общество и самих волков, убедился в обратном. На самом деле страх в их глазах был лишь отблеском недоверия и опаски за свою сохранность, учитывая, через что бедолагам приходилось пройти. Но, что примечательно, откровенной агресии не было, наоборот, местные тоже старались помогать чужакам обжиться, кто одежкой, кто горшочком супа. Наверняка Юнги сейчас пошел как раз встречать очередных беглецов с соседних территорий, других нетерпящих отлагательств дел на вечер быть не могло. Чимин грустно вздыхает и поправляет шаль, провожая спины альф взглядом. Ему сейчас придется вернуться в их дом и снова провести остаток вечера в одиночестве. Хорошо это или плохо, он пока не понимал, желания быть рядом с Юнги у него не было, но внутренний волк отчего-то тоскливо скулил, уложив морду на передние лапки, словно брошенный на цепи пес. Нутро не давало о себе забыть, от чего тошнило и хотелось вырвать все внутренности, чтобы саднило от реальной боли, а не от неоднозначного чувства покинутости. Жить с Юнги было несложно и даже нестрашно. Пересекались они пару раз на дню, ели вместе с остальными на центральной поляне, спали в одной комнате только в волчьем обличии. Точнее, так начал делать Юнги: приходить далеко за полночь в спальню, когда омега уже давно был окован Морфеем, укладывался где-то на полу, чуть поодаль от кровати, а утром, с первыми лучами солнца, покидал дом. Чимин точно не помнит, когда это началось, потому что первые пару дней супружеской жизни они еще делили ложе вместе, а потом все закрутилось, завертелось и вот, стали будто незнакомцами, оставленными под одним деревом в степи. Омега уже прикидывает в голове, чем займется этим вечером: почитает еще о целебных свойствах некоторых трав и поделает конспект в свою тетрадку или продолжит лепить глиняные горшки из замоченной вчерашним днем глины. Выполнять какую-либо тяжелую работу ему не дозволялось, Юнги с самого начала поставил на это большой запрет, местные тоже поначалу побаивались даже дышать в сторону главного омеги поселения, так что Чимину пришлось поломать голову, как же к ним подступиться. Вот и решил в один из дней наведаться к местным гончарам полепить диковинные фигурки, вазочки и горшочки, тем более что и сам знал и умел многое. Это заметил кто-то из молодняка, увлекся и привел друзей. Так, мало по малу, все и начали к нему стекаться, проводя дни за подобными рукоделиями. Даже потихоньку получалось заводить друзей. Вздохнув, Чимин заправляет лезущую из-за ветра в глаза челку за ухо и кидает на Юнги грустный взгляд, наверняка последний за день. Альфа в этот момент останавливается, будто почувствовав, делает какой-то жест рукой своему спутнику и, отправив его одного, разворачивается, направляясь в сторону мужа. Губы его слегка дрогают, прежде чем плотно сомкнуться в тонкую линию, а глаза уходят куда-то вниз, когда он равняется с Чимином. — Прибыли волки из-за моря, — спустя долгую секунду молчания хрипит он. — Гонцы. Думаю, в скором времени у нас будут гости и тебе следует подготовиться. Он засовывает руки в карманы и незаметно перекатывается с носка на пятку, будто стараясь найти опору. Чимин не удерживается и дергает уголком рта, потому что заметил, потому что взгляд его адресован в пол, как раз на их ноги, где альфа начинает теребить носком землю, продавливая лунку. Какой-то жук пробегает между ними, петляет среди чуть примятой травы, и тут же оказывается раздавленным альфой, с особым усилием впечатываясь в землю. Чимин все это замечает, потому что выше поднять взгляд просто не может физически, тяжелый феромон оседает на дне его легких и давит на волка, а тело сковывает непонятный страх и желание упасть на колени. От Юнги ощущалась власть, ему невольно приходилось подчиняться, его боялись все, кому доводилось быть рядом. Однако, Чимин с трудом мог назвать страхом то, что испытывал. Он не понимал до конца, что именно ощущает, но то была явно не угроза и даже не испуг. Что-то другое, неизведанное и одновременно отталкивающее и манящее. — Мне предстоит организовать обед? — поняв, что молчание затянулось, разбавляет его омега. — Об этом позаботится Гонук. Я отдам поручение в случае чего. Тебе останется лишь проконтролировать, все ли в порядке. Я о том, что скорее всего нужно будет подготовить себя. — О чем ты? — он наконец поднимает расширившиеся в непонимании глаза на альфу, вызвав еле заметный дрог губ того. — В случае чего, я распоряжусь, чтобы к тебе пришли другие омеги и помогли собраться, — альфа грузно, но коротко выдыхает, сквозь стиснутые зубы, будто бы воздух вокруг отравлен и он не может дышать, и, немного подумав, повторяет, — в случае чего. Чимин никак не может сообразить, что же от него хотят, глупо моргает пару раз, и уже даже хочет схватить Мина за руку: вдруг получится прочесть его будущее, — но не решается, потому что потемневший взгляд гетерохромных глаз напротив, такой же тяжелый как и дыхание, медленно опускается с его глаз на губы, задерживается, будто стараясь отпечатать в памяти их контур, и переходит на шею, что невольно сжимается в плечи. От этого альфа сам склоняет голову в бок, стискивая сильнее зубы, и рукой осторожно подтягивает краешек шали ближе к коже, кутая сильнее. — Ветер холоднее, чем тебе кажется, — грубые пальцы, все в мелких мозолях и шрамах, касаются нежной кожи, отчего табун мурашек проходится по всему телу омеги, оседая где-то в ступнях тяжелым весом, не дающим сделать и шага. — Не стой подолгу на улице, может продуть. Юнги не удерживается и ведет пальцами выше по шее, указательным подцепляет невзначай мочку уха и обводит костяшками контур челюсти, отчего Чимин приходит в чувство и слегка мотает головой, до конца не решив, хочет оттолкнуть руку или наоборот прижаться к ней. Альфа воспринимает это жест по своему и сразу же убирает ее обратно в карман, кажется тут же нащупав там что-то. — Но тебя же это тоже касается, — поняв свою оплошность, омега сам тянется к Мину и, подцепив пальцами, слегка оттягивает прилипшую на груди влажную ткань, отчего та тоже начинает струиться красивыми волнами, пока снова не пристает к телу. — Или вожаки не болеют? Он поднимает налившиеся янтарным оттенком глаза на ухмыльнувшегося мужа и сам невольно дергает уголками губ. Отчего-то щеки горят и в груди волк носится, будто приняв сердце за игрушку и тягая его во все стороны. Ветер снова выбивает челку из-за уха, заставляя ее упасть на глаза. — Приятно, что ты все еще считаешь меня таковым, — Юнги осторожно поддевает русые прядки и заправляет их за ухо, — а это тебе. Заметил, что ты занимаешься лепкой, вдруг пригодится. Он достает из-за уха Чимина небольшой камешек зеленого цвета и передает в руки удивленного омеги: оказывается минутой ранее достал из кармана этот совсем крохотный изумруд и таким образом решил порадовать, незаметно соскочив с темы. Не дожидаясь благодарностей, Мин уходит, сославшись на то, что его уже ждут, и пообещав не болеть, а омеге остается только идти домой, думать, на что же пойдет его небольшой подарок.

***

Дни летели все быстрее, солнце садилось все раньше, приближая природу к зиме. В поселении во всю готовились к ней, потому что морозы здесь были такие же суровые, как на Севере, вдобавок, щедро распыляемые бушующим ветром. Как только весь урожай был убран, а дожди прошли, оборотни перешли к подготовке своих домов к холодам: заполняли щели в домах, чтобы холод не проникал внутрь, заготавливали побольше дров для печей, помогали друг другу тягать телеги с углем, возимые с шахт глубоко в лесу. Чимин вместе со всеми шил теплую одежду, учась работать с овчиной: благо материала у них было предостаточно, еще летом успели состричь шерсть с овец и заготовить ее на будущее, а скотина обросла по новой. Примечательно, что караваны с торговцами, что стабильно посещали север дважды в год, сюда не забредали, следовательно жили местные исключительно за счет своего труда и знаний, что усложняло и ограничивало прибывание. Чимин как-то шепнул нечто подобное Юнги, и тот пообещал решить этот вопрос к весне. — Я понимаю, что ты являешься лицом поселения и должен всегда выглядеть безупречно, — в один из вечеров, сидя у самодельного камина, начинает беседу омега, — но я заметил, что на повседневной основе ты ходишь в той же одежде, что и летом. Уже холодает, поэтому стоит позаботиться и о своем здоровье. Сидящий в кресле-качалке Юнги ведет бровью и роняет голову на кулак, облокотившись о подлокотник. Отблески от языков пламени игриво мерцают на его лице, придавая темному шраму объема, тени же от собственных волос скрывают глаза, делая взгляд неясным и нечитабельным. — И это мне говоришь ты? Он недовольно указывает головой на сидящего на полу омегу, что подкидывает дровишку в огонь и со смешком выдыхает. Юнги уже миллион раз говорил ему не сидеть на полу, что это опасно, но как всегда был успешно проигнорирован. Чимин фыркает, немного шурудит уже обуглившиеся дрова, пропуская между ними свежие, чтобы горело лучше, сидит еще немного так, стараясь не ежиться от тяжелого взгляда сверху, но не выдерживает и все же пересаживается на медвежью шкуру, обнимая коленки и утыкаясь в них подбородком. — Я вырос на севере. Мне не привыкать. — Как и мне, — помимо насмешки в его голосе прослеживалась какая-то едкая сталь, будто холод, минуя тело, проникал сразу в само нутро. С приближением зимы забот в поселении становилось все больше. В условиях здешнего климата, где суровые метели создавали огромные метровые сугробы, жизненно необходимо было укреплять стаю не только изнутри, но и снаружи. Рабочие во всю строили высокие стены, ограждая поселение от натисков природы, чтобы его заметало не так сильно по сравнению с прошлыми годами, что приводило к сильным паводкам весной. Благо, с севера прибывали люди Чонгука под руководством Юнхо, помогали возводить деревянный каркас не смотря на непогоду: льющие дожди и первые заморозки, — отчего работа шла быстрее. Загоны с овцами тоже приходилось утеплять, много проблем доставили и сбор и хранение корма для них, поскольку для всех это оказалось в диковинку. Юнги практически сутками пропадал на окраинах растущего поселения, контролируя наличие ворот каждую сотню-две метров, предсказывая, что зимой пришлых станет больше, а из-за стен они рискуют окоченеть прямо под их сводами, заплутав в пурге. Юнхо не просто так вызвался руководить строительным отрядом — ему хотелось как можно чаще навещать своего брата, лично убеждаясь в его сохранности. В последний раз он даже принес письмо от Тэхена и мед от матушки, а также связку трав и каких-то ягод. Чимин даже успел заварить их, когда помогал выхаживать заболевших. Эта находка только добавила ему хлопот, потому что запасов лекарств у советника Мина, выступающего еще и лекарем, было не много, а искать их он, в силу своей старости, выходил не часто. У омеги было много познаний в знахарской сфере: матушка многому научила его, пока он возился с Хосоком и Гуком, да и записи ее он прочитал уже по несколько раз, однако местные травы несколько отличались от северных, да и сам он их никогда не собирал, только помогал опытным. Вся надежда была лишь на скорый приход Джина, что отправлял птицу пару дней назад, извещая о том, что возможно придет вместе с Намджуном на помощь. — Однако, мы привыкли заботиться друг о друге в нашей общине, — фыркает Чимин, исподлобья кидая на мужа недовольный взгляд. — У нас не принято игнорировать человека, которому нужна помощь. — «У вас» — это у кого, интересно? — Юнги раздражается, дергая верхней губой, на секунду показывая оскал, но тут же его прячет. — У нас на Севере, — также мимолетно скалится омега, кажется, впервые показывая клыки. — У вас на Севере волки не знают голода, вот и с жиру бесятся. В словах альфы прослеживался настоящий гнев, будто бы Чимин был виноват в том, что на Западе охота давалась сложнее. Испепеляющий гнев на все вокруг, злоба, способная поглотить всех волков, зависть, что кому-то повезло больше и невероятная жестокость, присущая только тому, что на собственной шкуре испытал все тяжести такой жизни и точно знал, о чем говорит. Но больше всего Чимина пугало то, что помимо этого гнева, заполнившего комнату без того терпким феромоном, он тонким шлейфом ощущал кислоту обиды, неуловимой дрожью отдающейся в голосе. Казалось, Юнги ненавидел все, что могло угнетать его стаю, презирал всех и переступал через себя, принимая помощь. Он ненавидел самого себя, что не мог справиться с этим, что ему все также приходилось пресмыкаться, а острые клыки уже не защищали его нутро, а только помогали омеге его разглядеть. — Мы не виноваты в том, — Чимин старается говорить спокойно, но нотки раздражения также прорезаются в осевшем голосе, — что земля здесь не плодородна. — Тогда я виноват в этом, а? — не выдерживает и подается вперед Юнги, слегка срываясь. — Я виноват в том, что мои волки не живут полноценной жизнью?! Будто чувствуя его злобу, огонь в камине начинает разгораться сильнее, стреляя мелкими угольками от трескающихся дров. На Чимина тут же накатывает странная паника, горло сжимает от удушающего феромона, а тело почему-то парализует, как и волка внутри. Тот отчаянно скулит и пытается рыпнуться назад, спрятать хозяина от опасности, потому что понимает, что сил ей противостоять нет, но выходит только поджать хвост и прижать к голове уши. Будь они сейчас у омеги, он сделал бы точно также, поднимая испуганный взгляд на разъяренного хищника, чьи глаза будто застлала пелена обиды и гнева. — Я этого не говорил. — Но ты имел ввиду. Что, скучаешь по своим чернохвостым?! — напирает, от чего омегу пробивает крупная дрожь. — Стоило им сюда сунуться, как сразу захотел обратно на Север?! Казалось от Юнги вот-вот пойдет пар, настолько лютое пламя злобы разгорелось в нем. Альфа будто бы потерял контроль над собой, выпуская разом всех бесов, что старательно пытался уместить внутри целых два месяца, запирая их на большой замок, что на деле оказался настолько хлипким, что одна несчастная перепалка снесла все свои. Или это бесов было так много, что уже не умещались там. Альфа даже с места привстает, выпуская свою доминантность, а Чимин понимает, что добром это не кончится и в лучшем случае его ударят за непослушание, а в худшем… он и представить не успевает. — Ю…юнги, — он падает назад, успев опереться на руки, и даже немного пятится под натиском приближающегося мужа. — А…альфа… Чимину так страшно не было давно. Даже мчась на войну, когда он отчетливо видел приближающуюся смерть, когда он шел под венец, прощаясь со своим прошлым, даже когда он потерял Хосока, своего самого близкого и ценного человека, жизни без которого невозможно было представить, даже в те моменты он не ощущал настолько всепоглощающего страха, как сейчас. Рядом с Юнги всегда было не совсем уютно, сейчас же все инстинкты вопили бежать от него подальше, поэтому Чимин и пятится неосознанно к камину, будто бы тот защитит. — Твои северные только и могут что воровать чужих омег, — полушипя-полурыча скалится Мин, даже сжимая кулаки. Оба его глаза практически наливаются краснотой, а белоснежные зубы с выросшими клыками сверкают от чуть ли не пенящейся слюны. — Просто везунчики, оборзевшие от удобств. И их ты называешься «своими»?! Тех, кто похитил тебя из дома?! — Юнги… — Ты хотя бы понимаешь, что ты никак к ним не относишься?! Разуй глаза, раз не видишь, что ты из другой стаи! Юнги осточертело то, что его законный муж всегда говорил о ненавистной ему земле как о самом ценном и родном. Север никогда не исчезал из их без того редких разговоров, это раздражало. Он всеми силами старался создать максимально удобные условия для своего омеги, чтобы тот чувствовал себя хорошо, чтобы не ощущал себя лишним, хотел сделать его жизни в десятки раз лучше даже той, что была у него до брака. Он берег Чимина, даже от самого себя, стараясь выйти защитником, стараясь заменить собой всех, кто по его мнению омеге уже был не нужен. Юнги стремился сделать его жизнь счастливой, порой наступая себе же на горло, потому что идея пригласить черных волков на помощь в возведении стен как раз-таки принадлежала омеге, чье слово теперь было законом. Мало того, альфа пытался наладить караванные связи, убеждая тех, что Запад теперь безопасен, лишь бы дать возможность омегам обновлять свои мелочи в домах, лишь бы Чимин ни в чем не нуждался. Он даже нашел его родню, отправлял к ним гонцов, что, между прочим, являлись ценным ресурсом в строительстве, потому что хотел наладить утраченное общение с волками за морем. Он знал, что Чимин родом оттуда, лично знал, как и то, для чего младенца привели в эти края двадцать четыре года назад. Запад всегда был в бедственном положении, от Севера и Востока никакой помощи не ожидалось никогда, вражда стай на сотни лет оградила их друг от друга, но враги были и за пределами Великого Леса. Прежний вожак хоть как-то стремился наладить дипломатию по морю, — поговаривают, тогда оно еще не разлилось настолько сильно, — но природа обделила его возможностью иметь детей для заключения союза. Вожак выбрал себе приемника, желая обручить его с наследником стаи желтых волков, таинственных и одаренных. Поговаривали, что в их поселениях вместо простых лекарей проживали настоящие шаманы, способные излечить любые травмы, видеть будущее и даже связываться с духами. Союз с такой сильной стаей сделал бы запад непобедимым, не оставляя остальной части Великого Леса и шанса против него. Примерно пятилетнего преемника тщательно отбирали среди негустого молодняка: вожак искал самого выносливого ребенка, способного в будущем дать хорошее потомство и возвысить их поселение. Избранным ребенком стал Бенхун, самый рослый чистокровный бурый волчонок. Все старейшины пророчили ему прекрасное будущее, однако союз с другой стаей мало кто одобрял. Все же волки не привыкли доверять чужакам. — Я… Они… — Чимин заикается, пятясь назад, пока на дне его глаз Юнги видит самый настоящий животный страх. Крупная дрожь пробивает омегу, заставляя подчиняться, покаяться за излишнюю смелость, за то, что разозлил свою пару, от потяжелевшего дыхания рот остается открытым, а нижняя губа — дрожать, будто бы он вот-вот заплачет или заскулит. Юнги раздражается еще больше, потому что собственный волк внутри мечется, терзая хозяина за то, что его паре плохо, рыча и воя, пока эмоции не давали разуму проясниться. Альфа никак не мог взять себя в руки, разрываясь между желанием крушить все вокруг и успокаивать своего омегу. — А! — Черт! Все это время потрескивающие и стреляющие в стороны угольки попали и на чиминову руку, оказавшуюся слишком близко к камину. От неожиданности омега вскрикнул, но даже прижать ее к себе не успел, как Юнги тут же подорвался к нему, схватил за запястье и инстинктивно принялся дуть на небольшую ранку и сразу же зализывать ее. Дрожь сама прошла в тот же момент, оставляя Чимина глупо таращиться на возящегося с его рукой мужа, что уже просто оглядывал зажившую кожу на наличие других повреждений. Где-то в глубине сознания мелькнула какая-то мысль о чем-то на подобии истинности, но омега не успел за нее зацепиться, потому что вновь столкнулся с гетерохромными глазами, также гневно глядящими ему прямо в душу. — Я… я случайно, — нужные слова никак не приходили в голову, заставляя волка внутри паниковать, мечась от стенки к стенке, — я хотел… помочь… — Твоя помощь — последнее, что мне нужно, — обрывает его Юнги, на что Чимин столбенеет, надеясь, что он это не всерьез. Дыхание обрывается на испуганном вдохе, поперек горла снова встает противный ком, не дающий не то что разговаривать, даже просто привычно опустить вниз глаза, на дне которых мелькает странный янтарный блеск. Омега горной ланью застывает перед рычащим хищником, понимая, что его вот-вот разорвут, разбросав кости в разные стороны, как и ошметки несчастной гордости. Он ведь правда старался помочь, угодить, показать, что может проявлять сочувствие и заботу, потому что того требовало не просто омежье нутро, а его собственное проявление человечности и товарищества. Хосок бы никогда не оставил кого-то в беде, нашел бы подход, защитил бы и, не смотря на то что сам был сильным волком, никогда не отказался бы от предложенной помощи, потому что понимал, что это проявление беспокойства, а не попытка унизить. Юнги же слеплен из другой глины, Чимин это понимает, по крайней мере пытается, но предательские слезы все равно выступают в уголках расширившихся глаз, а волк внутри начинает рычать уже от такого же закипающего гнева. Он ведь тоже хищник и тоже умеет показывать зубы. — Ну и поделом, — находит в себе силы, чтобы едко выплюнуть это мужу в лицо, вырывает руку и тут же вскакивает на ноги, чтобы в следующую секунду выбежать наружу, захлопнув за собой дверь, и обернуться уже там. Небольшой волк проворный и незаметный, мало кто обратит внимание на то, что он прошмыгнет к дому ворчливого советника, что продаст душу за лишнюю подачку и тем более обеспечит кровом на ночь. Юнги же остается рычать брошенным зверем на полу собственного дома, наблюдая, как стоявшая у деревянного ведра стопка сложенной одежды с тихим шелестом падает на пол со скамьи, дрогнувшей из-за хлопка двери. Такой в его доме раньше не было, поэтому, видимо, чтобы остыть, альфа идет к ней, поднимает с пола новую рубаху с высоким воротом и, расправив ее, разглядывает тонкое плетение, идущее от ворота к подолу, под бликами от камина. Ткань оказалась плотной, явно диковинной для здешних мест и скорее всего пришедшей с Чимином в виде его приданного, вероятно очень редкого и дорогого. Признаться, Юнги впервые видел нечто столь качественно сделанное, а, обратив внимание еще и на такие же брюки и сделанную из тяжелой шерсти куртку темно бордового цвета, вдруг осознал, что сшито все было на него: по размеру подходило почти идеально. Чимин видимо хотел вручить это, как теплую одежду на зиму, но альфа сорвался на него и, кажется, напугал. Советник Мин осмелился не впустить его в тот вечер, обосновывая это тем, что Чимин в истерике может навести шума в поселении, отчего обозленному Юнги пришлось развернуться и уйти прочь. Домой ему не хотелось, было мерзотно возвращаться туда и бессильно сидеть, поэтому весь остаток промерзлой ночи он провел оббегая строящуюся ограду и кое-где самолично возводя тяжелые балки, чтобы сбить свой пыл. Чимин тоже не спал в ту ночь, проклиная все на свете, сидел у печи, забравшись с ногами на стул, немного покачивал себя из стороны в сторону, пока старик громко храпел в своей спальне, кутался в выданное ему одеяло и раздумывал, что он сделал не так, раз получил такую болючую оплеуху. Да, он знал, что родом не с Севера, это и дураку было понятно, однако то поселение было его единственной семьей, Юнхо — братом, чья семья действительно усыновила его, госпожа Чон с вожаком — вторыми родителями по Хосоку, а Чонгук — младшим братом, вместе с которыми он вырос, любил и очень сильно дорожил. Хоть Чимин и пытался понять озлобленность и обиду Юнги, все же принять его едких слов никак не мог, хотя волк внутри протяжно выл, понимая, что пара его не воспринимает. Юнги злой и плохой, для него не стоило стараться, о нем не нужно было волноваться. Чимин сам виноват в том, что полез куда не следует, сам нарвался, пытаясь быть дружелюбным, сам и получил. Ему вообще не следовало ничего такого делать, не следовало даже разговаривать, в конечном счете он прибыл сюда обменной монетой, диковинкой, за которой гнались столько лет и наконец заполучили, а значит, должен молча стоять на отведенной полке и ничего не делать. Хосок бы так не поступил. Он бы не обидел даже своего врага. Чимин утыкается носом в коленки и всхлипывает, тихонько завывая. Только сейчас, спустя два месяца со свадьбы он позволил слезам выйти наружу, горюя по своей судьбе, тоскуя по любимому и презирая самого себя. Как он мог так забыться? Как он мог начать беспокоиться о том, кто отнял у него буквально все? Семью, друзей, любовь, даже привычную жизнь отнял, еще и явно указав, что он всюду чужой. Юнги прилично так потоптался по нему, размазав одной лишь лапой, а Чимин ничего не мог с этим поделать, отчего злость закипала внутри, вынуждая бить себя кулаком по мокреющим от упавших холодных слезинок коленкам. Он с силой стискивает челюсти, скрежетя зубами, жмурится, пытаясь не всхлипывать и не плакать, но не получается: нижняя губа все равно дрожит, оголяя нижние зубы в искаженной гримасе. Волк внутри протяжно воет, вкладывая в вой всю горечь своего существования, плечи дрожат, а он в этот момент ненавидит самого себя, скучая по прошлой жизни, по друзьям и по Хосоку. Отчаянная злоба бурлила в нем еще и потому что он осознал, что никак не может вспомнить лица любимого, когда так в нем нуждался. Ни лица, ни голоса, ни даже запаха, ничего. Хосока будто никогда и не существовало, а тосковал он по выдуманному образу, что казался идеальным на фоне местной общины. И будто бы даже образ потихоньку исчезал, вытесняемый другими картинками, связанными с Юнги. За то короткое прикосновение он успел увидеть будущее альфы, впервые. Он увидел его в золоте, увидел море и никак не мог понять, почему образ мужа показался ему куда более знакомым и приятным, будто бы то был самый близкий на свете человек, а не злой оборотень с уродливым шрамом на пол-лица. — Хосока-а… — омега упрямо мотает головой, будто стараясь стряхнуть навязчивые мысли и воскресить в памяти того, кто действительно был достоин называться любимым, но на ум приходили лишь расплывчатые воспоминания без лица, горечь утраты и холодное-прихолодное осознание одиночества. То было первое утро покрытое инеем, когда земля уже основательно промерзла. Община начинала день спозаранку, когда еще даже петухи не кричали. На Западе солнце вставало тоже поздно, поэтому уже с первыми растеками серовизны на небе волки выбирались в шахты, открывали курятники, выпуская птицу, и поили скот. Работать все старались довольно тихо, не нарушая покоя деревни, что Чимину, выросшему в вечном шуме дружеских разговоров, казалось странным. Он трет опухшие глаза, пропуская мысль, что не помнит, где его кольцо, стараясь игнорировать ее, кутается крепче в одеяло и прячет замерзший нос в локтях. Холодно. Угольки в печи медленно угасали, горя ярко-красным, таким же как и глаза Юнги, иногда слабо потрескивали, от чего дом постепенно охлаждался. Омега переводит взгляд на свою ладонь, тыльную сторону, где должна быть ранка или ожог из-за упавшего с камина уголька, но кожа оказалась цела, будто ничего и не происходило. Юнги ведь зализал ее и тут же исцелил. Самая настоящая магия. С Хосоком так не получалось. Они были уверены, что предназначены друг другу самой судьбой, их волки также признавали друг друга, Чимин чувствовал эмоции альфы, предугадывал его гоны и всегда как магнитом тянулся к нему. Но была ли то истинность или что-то другое, он не знал до сих пор. Он вспоминает какие-то далекие разговоры о свадьбе. В одну из его течек он так отчаянно желал Хосока, никак не мог им насытиться, все его нутро требовало повязать себя, отдаться своему альфе и понести от него волчонка. Чимин понимает, что тогда был совсем молод и неопытен, в двадцать лет тело хоть и было вполне готово для того, чтобы выносить здорового ребенка, сознание все же ответственность еще не постигло. Они планировали пожениться как раз к Брачному периоду, вместе со всеми, через несколько месяцев, переехать в домик Хосока на окраине и постепенно строить свою семью там. Хосок должен был стать следующим вожаком, готовился к этому, а вязка могла его ослабить, поэтому они хотели немного повременить. Однако та течка продолжалась немыслимо долго. Чимина терзали боль и желание целых семь дней не смотря на круглосуточное нахождение его альфы рядом. Он видимо чувствовал, что скоро Хосок его покинет, осязал нутром, поэтому так отчаянно хотел оставить хоть какое-то воспоминание о нем. Возможно альфа и сам чувствовал нечто неладное, также не желая покидать своего возлюбленного, обхаживая его все те семь дней, пропитывая своим запахом, загоняя феромон под кожу вместе с укусом на загривке, пока вогнанный узел распирал омегу. Метка долго не заживала, сколько бы Чон не целовал ее, но Чимину было плевать. Ослабленный организм никак не хотел отпускать свою пару, ластился к ней и скулил, не желая расставаться. Наверное, им не стоило этого делать. Понести он так и не смог, еще долго отходя от одной из самых выматывающих течек в его жизни, зато гордясь своей меткой и с предвкушением ожидая своей свадьбы. Хосок был также счастлив, став еще ближе к своему омеге. Все в деревне восхищались их истинностью, тем, как хорошо они подходят друг к другу, ожидали крепких волчат, поскольку полукровки хоть и были невероятной редкостью в их краях, все же издревне ценились как более выносливые и сильные особи, которые смогут стать достойным продолжение ветки вожака. Загрубевшая метка Чимина уже вселяла во всех надежду, однако судьба порой бывает жестока. Долго ее проносить он не смог. Вскоре Хосока не стало, а на шее Чимина вместо шрама от его укуса остался лишь выжженый след, сейчас замененный уже меткой Юнги. Омега мотыляет головой, стараясь вытряхнуть это осознание. Он в целом пытался забыть их первую брачную ночь, не смотря на то что Мин был весьма деликатен, все равно она ощущалась как измена. Чимин что тогда, лежа на животе и пряча лицо в подушку, пока крупный, несколько массивнее Хосока, альфа вязал его, что сейчас, старается игнорировать это осознание и, чтобы и вправду отвлечься, встает и, открыв верхние кольца на печи, подкладывает в нее еще дров. Не хотелось чтобы проснувшийся от холода советник нарушал его покой, придя поддержать огонь. Вязка несколько ослабила Юнги, наверное поэтому он и соглашался на многие предложения с Севера и прислушивался практически ко всем словам Чимина. Он даже успел забыть того страшного альфу, который никак не оставлял попыток похитить его у Хосока, который одним рыком подчинял себе всех присутствующих и который чуть не разрушил их жизни. Юнги же вовремя напомнил, кем являлся, хороший учитель, Чимин урок усвоил. Наверное Хосок проиграл Мину потому что тоже был ослаблен вязкой. Омега прижимает ладонь ко лбу, будто меряет температуру, жмурится и громко выдыхает, пока садится обратно на стул. Он столько раз пытался представить что же произошло в тот день, столько раз хотел выведать все до мельчайших деталей у Чонгука, столько ночей провел в слезах, тоскуя по утрате самого близкого человека, что сейчас это уже казалось просто ночным кошмаром и не болело так сильно. Давно все выплакал. Будучи наедине с собой он не раз представлял и их встречу с Юнги, мечтая собственными руками задушить его, вырвать его вечно сощуренные по-лисьи глаза, а еще лучше сердце, чтобы ему было также больно, чтобы он осознал, как своим поступком разрушил столько жизней, чтобы пожалел. На деле же собственное тело предавало Чимина, волк внутри вечно тянулся к злому альфе, бесновался и скулил, когда хозяин противился, делая только хуже, и омега уже не понимал, чего хотел и что было бы правильно. Будто бы жизнь и правда начиналась с чистого листа, на деле оказавшегося старым, уже исписанным, просто со стертыми чернилами. Чимин отчаянно хотел воскресить былые текста, но те исчезали и с бумаги, и из его памяти, будто, опять же, ни Хосока, ни его метки, ни их счастья никогда не существовало.

***

— Спасибо за ночлег, — Чимин поправляет выданное ему кимоно, пахнущее травами и чем-то солено-сладким, и выходит из домика советника. Тот кивает и закрывает за ним дверь. Белые ниточки инея, покрывшего траву за ночь, все будто так и стекаются к одному из самых больших домов в поселении, даже издали темному и мрачному нему, практически моментально растворяясь под босыми ногами, пока омега медленно бредет к нему. Возвращаться туда не хотелось больше обычного, но и сидеть весь день у советника он не мог: нельзя допустить того, чтобы слишком много волков увидели его ночующего без Юнги: поползут странные слухи, которые могут подорвать его авторитет. Он вообще хотел снова обернуться и добежать уже так, но советник настоял на кимоно, а как-то перечить и портить отношения с этим стариком, каким бы противным он ни был, не хотелось. Бессонная ночь и выплаканные слезы залегли сизыми пятнами под его покрасневшими глазами, плечи осунулись, да и жизнь будто покинула Чимина. Ему казалось, что кровь в его жилах заставляет ходить лишь нещадное жжение в районе метки, которое он так упорно старался игнорировать, но никак не мог, чувствуя себя то хуже, то лучше время от времени. Подумать только, мелкая ссора вылилась в такие большие последствия, что же с ним будет, когда Юнги реально выйдет из себя. — Не ходи босой, — омега не сразу понимает, то голос из его воображения, или же реальный, поэтому даже головы не поднимает, разглядывая таящие кристаллики льда на траве под ногами. — Чимин, — вздрагивает, но и вскрикнуть не успевает, как оказывается поднятым на руки. — Отпусти, — он сам свой голос не узнает, потому что тот охрип то ли от долгого молчания, то ли от плача. — Я сам пойду. Юнги отрицательно качает головой, пока прибавляет шагу и уносит омегу домой. В тот день они больше не обменивались ни единой фразой, будто говорить было не о чем, а единственное, что не позволило еще большему холоду разойтись между ними, стало то, что Чимин заметил теплую рубаху и штаны, надетые на альфе. Не мог не заметить, потому что сам сшил их и хотел отдать накануне вечером, но понял, что они были не нужны. Как оказалось, как раз-таки наоборот. Вплоть до зимы Юнги носил новую, специально сшитую его омегой, одежду.

***

С приходом холодов поддерживать связь между поселениями стало труднее. Деревья Великого леса не справлялись с суровыми метелями, свирепо бушующими в этом году, от чего утопали в снегу, только плотнее пресующимся из-за морозов, не поддающихся простой человеческой силе. Работы становилось только больше, приготовлений с осени не хватало, какие-то дома оказывались разрушенными под натиском природы, волки бесследно пропадали в лесу, а пришлых становилось только больше. Юнги был занят мыслями о прокорме всей стаи, часто уходил в лес на охоту, а на плечи Чимина легли обязанности по приему новых людей. Советник хоть и помогал ему во многом, все же своим ворчанием приносил больше вреда, отнимая время, а другие волки, то ли в силу безграмотности, то ли из непонятного Чимину страха также оказывались бесполезны. Омега решил вести документацию в поселении, записывая количество проживающих в каждому домике семей, чтобы понимать, какие пустуют, а какие требуют починки, а также знать, сколько запасов чего выдавать каждому волку. На Севере, в силу меньшего количества людей, все итак друг друга знали и с легкостью могли назвать количество волчат и стариков, здесь же дела оказались сложнее. Ведя списки имен, Чимин параллельно знакомился со всеми, обходил все поселение и запоминал его жителей, прикидывая, с кем нужно водить дружбу, а кого стоит остерегаться. Особенно близких друзей он тут так и не нашел, хотя и проживал уже почти половину года, а иметь кого-то вроде Тэхена или Джина очень хотелось, потому что одиночество съедало его в темных стенах дома. Наверное именно оно и стало одной из причин, почему он вызвался вести учет, да и Юнги его похвалил за такую идею. Однако с этим пришла еще одна проблема и еще больше забот для него самого. Катастрофически малое количество оборотней, в соотношении с объемами деревни, было обучено чтению и письму, отчего не все могли определить, правильно ли написаны их имена, ужасая Чимина. Он и вправду будто попал в дикую местность, где все нацелены на выживание, а не жизнь, что делало его пребывание тут еще более удручающим, а будущее каким-то туманным. — Я хочу организовать школу, — в один из вечеров сообщает он мужу после долгих раздумий. Юнги удивленно ведет бровью, отчего шрам на его лице причудливо играет, и немного склоняется к нему, выражая заинтересованность, пока подкладывает омеге в тарелку кусок баранины, что снизал минутой ранее с кости в своей тарелке. За их спинами камин горит синеватым пламенем из-за какой-то новой породы угля, найденной в шахтах, потрескивает и будто приглашает к себе, бросая на дубовый обеденный стол причудливые блики. Но совместных вечеров у него они больше не проводили. — Хочешь обучать волков грамоте? Чимин кивает, на что Юнги удивленно кривит губы и слегка склоняет голову в бок, задумавшись. А ведь, будучи занятым мыслями о пропитании и обустройстве самой деревни, он и не подумал о ее образовании. Безграмотность волков может плохо отразиться на их будущем, потому что такие родители не смогут передавать свои знания детям, книги окажутся бесполезными, а интеллект без того довольно низкосортного общества только и будет идти на спад. Его самого обучал письму и чтению советник Мин, еще будучи волчонком альфа освоил эти навыки, необходимые ему по сей день, однако он не слышал, чтобы кто-то из деревни занимался подобным, банально отправляя птиц или читая редкие в их краях книжецы. — Давай по весне организуем тебе все условия, — он отправляет в рот ложку риса, почти доев свою порцию и недовольно хмурится, увидев, что Чимин почти не прикасается к своей, ковыряя ложкой в тарелке. Это ему кажется непонятным. Мясо только недавно стало ежедневным рационом в их домах, пусть и не в таких больших количествах как на Севере, однако оно было, поэтому волки его ценили и благодарили судьбу за долгожданный конец их голода. Почему его омега воротит нос от действительно хорошей баранины альфа никак не мог сообразить, отчего внутренний волк бесновался, раздражаясь от мысли, что это мясо не дотягивает даже до объедков северного поселения, и не давал покоя хозяину. Юнги старается заткнуть эту мысль поглубже, не желая начинать новый конфликт на все той же почве, поэтому дает себе слово, что со следующего года их поселение будет завалено всевозможной скотиной, пока берет руку Чимина в свою и заставляет зачерпнуть ложкой еду. Для этого даже сил прилагать не приходится. — Думаю, стоит начать раньше, — Чимин удивленно следит за всем этим, позволяя альфе управлять своей рукой, направляя ложку прямо в рот, но в последний момент немного одергивается и пугается уже невольно вырвавшегося рыка. Неужели он рычит, потому что против обучения, а дал добро на весну из попытки закрыть тему. Или его раздражает, что Чимин решил противиться и высказать свое мнение, не совпадающее с его? — Я-я имею в виду то, что весной начнется Брачный период, — омега спешит скорее договорить, пока ложка с тушеной бараниной снова оказывается перед лицом, уже слегка врезаясь в губы, от чего на них остается немного рыжеватой подливы. — Волки сначала будут дуреть от феромонов, потом от течек и гонов. А те, кто понес летом, начнут разрождаться к концу весны и волчата не дадут им учиться. Юнги кивает и хмурится, гневно сверля омегу опасно заблестевшим взглядом. Чимин знает его, уже усвоил, что злить альфу, доводя до точки кипения, нельзя, поэтому на третью попытку накормить себя соглашается и берет в рот ложку. Мясо сегодня получилось особенно нежным, поскольку закололи пару годовалых овец, чья плоть еще не успела очерстветь и просто таяла во рту, а подлива только добавляла приятно-соленого вкуса. Море находилось относительно недалеко от Западного поселения, примерно в трех-четырех днях пути, отчего соль, что считалась предметом роскоши у него дома, здесь имелась у всех. Более того, ее в больших количествах использовали для засолки мяса, завяливая его, чтобы хранилось дольше и использовалось меньше. Предыдущие несколько месяцев именно оно и использовалось в готовке, от чего Чимин и забыл практически вкус свежего, но успел насытиться его запахом, пока готовил. Поэтому аппетита за ужином не было, да и размышления о поселении все лезли на передний план. — Однако для обучения нужно помещение, — альфа убирает руку и расслабляется только после того, как прослеживает, что его муж и вправду проглотил пищу. — Воздух стоит столбом на горизонте. Грядут морозы. — Я думал обговорить с советником Мином. У него дома большое количество книг, — под пристальным надзором Юнги Чимин проглатывает еще одну ложку риса. — Правда места маловато. — Не думаю, что много волков захочет обучаться на первых порах. Юнги скептически откидывается на спинку стула, принимаясь терпеливо ожидать, пока Чимин не доест. Тот же старается впихнуть третью ложку в себя, чтобы не раздражать без того пахнущего нотками гнева альфу. Стальные отблески его аромата уже не пугали и не настораживали, однако временами запах железа действительно становился слишком тяжелым, что давило на Чимина сильнее чем на всех остальных, поскольку они были связаны, заставляло подчиняться и склонять голову, пока волк внутри поджимал хвост и скулил побитой собакой. Омега так же чувствует, что в его собственный феромон тоже проскальзывает нервозность, чему свидетельствует настороженность Юнги. Тот складывает руки под грудью и пристально наблюдает за ложкой, будто сторожевой пес, готовый скалиться и рычать стоит ту на слишком долго задержать в тарелке. Чимин и не понимает, с чего такое поведение, списывая все на реакцию альфы на самовольство и попытку вводить свои порядки, пусть те и должны пойти во благо, но есть продолжает, хотя уже не лезет, будто посреди горла вновь встал липкий ком. Ему нельзя сейчас пугаться и отступать. Он должен сделать хоть что-то хорошее, как главный омега поселения, пускай альфа и не верит в его потенциал. Юнги ведь не зря сказал, что мало кто захочет обучаться, своих людей уж он знает. Однако их безграмотность выставляет его как плохого лидера и вожака, особенно, если они собираются принимать послов из-за моря. Чимин просто обязан сделать жизнь своей новой стаи хоть чуточку лучше, поэтому ему нужно стоять на своем и, если что, даже начать убеждать мужа в своей правоте, а может, и показать клыки. Иначе жизнь здесь так и будет тюрьмой для него. — Если случится чудо и места все же будет не хватать, — резко вырывает его из размышлений Юнги, привычно склоняя набок голову и зачем-то подпирая щеку изнутри языком: у Чимина почему-то что-то сжимается внутри на этот жест, замеченный им боковым зрением, — так уж и быть, занимайтесь в нашем доме, — альфа ощущает, как что-то в нем самом щекочется на предпоследнем слове, отчего снова приходится подпереть предательски плывущую в улыбку щеку языком. — Завтра скажу Гонуку, чтобы отыскал подходящие книги, чтобы ты смог подготовиться. Юнги сам теряется, когда, наверное впервые в жизни, видит, как в глазах Чимина мелькает какой-то блеск, тут же зажигая их, а лицо расцветает, не смотря на то, что рот приоткрывается в удивлении. Этот омега, всегда казавшийся ему настолько красивым, что других он и в упор не замечал, сейчас буквально засиял перед ним, плотно отпечатываясь в памяти, как самая дорогая картина, расшитая шелковыми нитями. Даже в день их свадьбы наряженный и ухоженный Чимин не выглядел также потрясающе, как сейчас, в теплой шали, с ложкой в руках и немного испачканными в подливе губами. Юнги только сейчас видит рыжеватые остатки на них, давя почти неконтролируемое желание слизать их, вспышкой упавшее ему куда-то на дно, вниз живота. — Правда? — поняв, что выглядит растерянно и глупо, Чимин решает переспросить, потому что явно не ожидал столь простого и быстрого согласия на его даже не озвученный вопрос. Он уже давно хотел приглашать в этот дом не только каких-то важных послов, пришедших за переговорами, но и простых волков, как у них было заведено на Севере. Хотелось заменить угнетающую атмосферу на приятную и дружескую. — Пока не вижу причин отказывать, раз мой омега того хочет, — волк внутри приятно урчит на последних словах, довольствуясь еще больше, когда видит подобие легкого румянца на гладких щеках напротив. — Спасибо. Чимин слабо улыбается, только приподнимая уголки губ, отчего милая ямочка появляется на его щеке, а Юнги старается запомнить и это момент в самых мельчайших подробностях, потому что и его видит впервые. Ему нравится, волк внутри успокаивается, а голову резко покидают тяжелые мысли. Становится хорошо, настолько, насколько, казалось, никогда не было. Он испытывал что-то подобное в день их свадьбы, тогда он был под эйфорией от долгожданной победы в своем жизненном пути, испытывал подобное спокойствие, когда наконец-то прижимал заснувшего из-за сцепки омегу к своей исполосованной шрамами груди, будучи еще ребенком испытывал нечто, что не мог тогда еще понять и принять, но уже ощущал, видя младенца, укутанного в красивые желтые шелка. Тот день он помнит хорошо до сих пор. Почему-то волчатам разрешено было войти в дом былого вожака и играть там, пока послы, разодетые в яркие одежды с причудливыми геометрическими узорами, показывали свои дары, рассказывая странные вещи. Пятилетнего Юнги мало интересовали их разговоры и диковинные штучки, в отличии от остальной своры, которую возглавлял такого же возраста Бенхун, главный претендент на место вожака. Пока только научившиеся обращаться волчата разнопестрой толпой из щенков и детей возились под ногами у взрослых, иногда даже дерясь за новые игрушки, Юнги все тянуло в соседнюю комнату, где сидела красивая женщина с длинными русыми волосами. Казалось, она была слаба и, альфа только спустя время понял, опечалена, глядя на плетеную корзинку, что стояла на кровати, где она сидела. Женщина была красива и приятно пахла молоком и чем-то сливочным, Юнги точно не помнит, он тогда только учился различать запахи, совсем еще тощий мальчишка с вечно рваными в потасовках ушами или ссадинами на коленях, но ту мысль он запомнил четко. Женщина пахла как мама, приятно и по-родному. Своей матери Юнги не помнит. Да и отца тоже. Предыдущий вожак в борьбе за власть убил последнего, когда еще никто не знал, что Юнги уже был в утробе у матери, а как только он появился на свет жестокая расправа настигла и ее, без того ослабленную тяжелыми родами. Альфа и не знает, кто конкретно его спас от гнева вожака и выходил слабого младенца, помня только то, что рядом часто был советник Мин, кормили его матери других щенков, а каким-то базовым вещам он обучился как раз будучи в своре, повторяя за другими. Ему, признаться, никогда и не было особенно одиноко, каких-то родственных связей не выстроилось, отчего и чувства жалости ни к кому он не испытывал, иначе его бы задавили еще в детстве. Но та женщина ощущалась совсем иной. Она носила длинное платье, переливающееся под светом свечей, в ее волосах были вплетены какие-то ленты, а янтарный взгляд — глубокий и очень печальный, точно такой же, как у Чимина. Он и был тем младенцем, лежащим в корзинке, которого привезли в чужой лес когда ему было несколько месяцев отроду. Юнги хорошо помнит их первую встречу, странное желание, сковавшее тогда все его тело, желание всегда быть рядом с ним и никогда не отпускать. Казалось, будь у него тогда хвост, он бы начал вилять им от неописуемой радости видеть столь прелестного ребенка, смотрящего на мир удивительными карими глазами. Для Юнги же весь мир сошелся в тот момент в тех прелестных глазах. Однако судьба младенца оказалась незавидной. Ему уже тогда предстояла роль разменной монеты, предназначенной для создания союза между бурыми и желтыми волками, а, поскольку, совершеннолетних наследников ни с той, ни с этой стороны не имелось, было решено дать отсрочку, пока Чимин не достигнет хотя бы десяти лет. Бенхун тогда как раз вошел бы в свой первый гон и смог бы поставить метку, закрепляющую союз, а до тех пор они будут стараться налаживать связи экономически. Запад, хоть и был беден на зверье, все же являлся золотой жилой по добыче угля и стали, что не могло быть не выгодным. Однако переговоры зашли в тупик, каждая сторона хотела себе больший кусок овчины, а ждать целое десятилетие не казалось никому разумным. Поэтому бурый вожак решил снизить срок до куда меньшей цифры, обосновывая это тем, что в таком случае заберет наследника желтых себе в омеги, уж он-то точно сможет поставить метку. Больше всех этому ужаснулась мать, без того подавленная огромной жертвой своего сына, и, в попытке спасти его, ринулась бежать в лес. Она умерла в погоне, а ребенок был утерян. Всех пришлых, включая вожака желтых, пришлось убить тоже. Та ситуация навсегда разорвала отношения между стаями, положив начало пути западной как самой жестокой и опасной, против которой мало кто смог бы выстоять. И, хоть все и были уверены, что младенец также мертв, Юнги чуял и знал, что его сердце где-то бьется и все двадцать с лишним лет он не оставлял попыток найти его. За это время изменилось многое. Мин сверг былого вожака в один из своих первых гонов, отомстив ему за многое, взял власть в свои руки, а Бенхуна сделал военачальником, поменял порядки в их стае и сделал ее открытой для всех, стараясь дать пристанище каждому, кто в этом нуждался. Все, лишь бы люди в его поселении не видели той жизни, какую пришлось пережить ему, не имевшему ни семьи, ни крова, ни будущего. — Я схожу к советнику, пока не слишком поздно, — вырывает его из мыслей голос Чимина, — у него были некоторые книги, хочу прочитать их и понять, с чего следует начать. — Но ты не доел, — недовольно хмурится он, не позволяя омеге встать, — доедай. Я отправлю кого-нибудь к его дому. — Я сыт. — Доедай, — более грубо повторяет альфа, сверля его недовольным взглядом. Чимину приходится повиноваться, с неким отвращением переводя взгляд на еще почти половину порции. От еды его уже мутило, желудок был настолько полон, что больше не лезло, но сгустившийся феромон заставлял молча есть ложку за ложкой, пока лицо не скривилось в рвотном позыве и воздух не застрял где-то в горле, заставляя его икнуть, а глаза закатиться. Инстинктивно он подается вперед, открыв рот, будто действительно выблюет все наружу, но удивленно замирает, столкнувшись с подставленной к его лицу ладонью Мина, что также быстро подорвался и теперь смотрел на него расширившимися глазами, в которых на самом дне читалось беспокойство. — Плюй, — хрипит он, качнув ладонью, и вправду готовый на столь унизительное действие, что, скорее всего и отрезвляет Чимина и он отрицательно мотает головой, показывая, что отпустило. Они застывают так на долю секунды, почему-то не осознавая до конца абсурдность момента, ровно до тех пор, пока краска не касается ушей омеги и он пытается отодвинуться, но щеки тут же оказываются сжатыми той самой ладонью, а лицо против воли движется к лицу Юнги. Тот жадно впивается в его губы, рычит в ответ на раздавшийся испуганный писк, и целует, цепляя отросшими клыками. Его язык проходит по губам, слизывая соль подливы, прежде чем раздвинуть их и проникнуть в рот, желая сплестись с чиминовым. Тот пугается, хочет отстраниться, даже язык свой оттягивая назад, к небу, лишь бы не касаться, но стоит облаку тяжелого феромона окружить его, как омега и сам не понимает, как оказывается во власти гормонов и позволяет языку Юнги сплестись с собственным. В какой-то момент он оказывается сначала подтянутым вверх, чтобы встать на ноги, а затем прижатым сильными бедрами к столу, потому что все внимание заостряется на жадном поцелуе, горьковатом, потому что Юнги выкурил папиросу перед ужином, острым и, кажется, со вкусом железа, расплывающимся по рту. Возможно, то была кровь, но ранок ни у себя ни у Юнги Чимин потом не наблюдал, поэтому так и не узнал, кому она принадлежала. Это был их первый контакт с момента свадьбы, отчего изголодавшийся до омеги Мин даже не соображал, на сколько сильно напирал, одной рукой прижимая его к себе за голову, чтобы не отстранился, другой крепко обнимая за спину, не выпуская из кольца своих рук. Он целовал с напором, с жадностью посасывая слишком мягкие губы мужа, покусывал их и цеплял клыками, рыча от того, что даже такого глубокого поцелуя было будто бы недостаточно: Чимина целиком и полностью хотелось поглотить, вживить ему под кожу свой феромон и сделать таким же зависимым от себя. Чимина просто хотелось. Альфа прекрасно понимал нежелание омеги идти на контакт с ним, безумно ревновал, что первый поцелуй, первая течка и даже первая сцепка у Чимина уже были, и были они не с ним, бесился от этого, но вреда ему причинять не смел. Чимин был слишком ценен, чтобы использовать его как обычного омегу просто для создания потомства, Чимина хотелось беречь и, увы, приходилось это делать даже от самого себя. Терпения у Юнги было много, тяжелая жизнь научила затягивать потуже ремни и дожидаться того самого часа, когда будет можно полакомиться хорошей добычей. Он знал, что значит иметь желаемое совсем рядом, но не иметь возможности прикоснуться, отчего и решил ждать, полагая, что это будет наилучшим путем для освоения Чимина. Оказалось, что то безграничное терпение, что у него было, оказалось жалкими крупицами, воинская выдержка, спасавшая его во многих опасных ситуация, тут дала трещину и первобытное желание полностью заполонило голову, превращая разум в вату. Альфа совсем не нежно ведет ладонью от затылка Чимина к метке на его шее, оглаживает собственный укус шершавыми подушечками пальцев, заставляя омегу проскулить в поцелуй, а затем ведет ближе к себе, накрывая запаховые железы, и массирует их большим пальцем, стараясь делать это осторожно. У Чимина на это вырывается полуписк-полувздох, ноги подкашиваются и он рухнул бы, если бы не стол, к которому прижимал его Юнги. В какой-то момент омега находит в себе силы схватиться за запястье на его шее, пытаясь прекратить стимуляцию чувствительных желез, потому что пестрые круги кружили голову похлеще жаркого поцелуя, но одурманенный сладким феромоном альфа только сильнее напирал, раздвинув коленом дрожащие ноги и устраиваясь между ними, еще плотнее припечатывая Чимина к столу. Второй рукой Юнги крепко прижимает омегу к себе, не позволяя игнорировать свое окрепшее естество, держит крепко, не давая и рыпаться, делится жаром своего тела, пока сам утопает в такой вожделенном аромате, жадно проглатывая каждый стон, срывающийся с дрожащих губ. Его заводит и то, что Чимин отвечает, хоть, скорее всего сам того не осознавая, дрожит и мокнет в его руках, потому что он хорошо запомнил запах его смазки, тихо скулит и постанывает каждый раз, стоит надавить на железу сильнее и проехаться своими возбуждением о его. Хочется снять с него всю одежду, обнажить медовую кожу и долго наслаждаться ее мягкостью. Он голоден, как самый настоящий хищник, что слишком долго сидел на цепи у целой горы вкуснейшего мяса, наконец не выдержавший и сорвавшийся к ней. Он так хочет ощущать под ладонями нежность его спины, поэтому наглеет и проскальзывает ладонью под рубаху, оглаживая немного взмокшую кожу. Хочет залезть и дальше, собрать пальцами выделяющуюся смазку, попробовать ее на вкус, растирать меж подушечек, хочет войти в мягкое лоно и трахать его узлом, слушая прелестный скулеж, хочет отнести его на кровать и драть там до утра. Он уже хочет поднять Чимина на руки и вправду унести в спальню, но тот резко начинает бить его по плечу и мотылять головой, когда его язык оглаживает небо и проникает чуть глубже прежнего. Юнги даже не придает этого значения в начале, пока омега уже силой не вырывается, пользуясь секундной заминкой, и убегает в сени, все же чувствуя, как ужин не желает умещаться в желудке.

***

— Мог ли он понести? — следующим вечером спрашивает Юнги у советника Мина, когда разговор зашел об обучении и желании Чимина закончить его до Весеннего Брачного периода. — Я слышал, самки часто страдают недомоганием во время беременности. Вчерашнее поведение Чимина взволновало его, уже вторые сутки заставляя тревожиться. Если его догадки о волчонке в чреве подтвердятся, Юнги планирует поставить запрет на открытие школы, потому что знает, что волноваться в таком положении нельзя, поэтому и решил для начала поинтересоваться у старшего. — Как часто оно случается? — старик подправляет свое кимоно, пока листает одну из старых книг по искусству чистописания, размышляя, стоит ли его добавлять в программу, или простого умения читать и писать будет достаточно. — Если ежедневно с утра, то приводи его на осмотр, проверим по состоянию живота, — цокает каким-то своим мыслям и захлопывает книгу, решая, что она им пока ни к чему, — ну так? Когда началось и как часто продолжается? Должно быть он уже на середине срока, если отсчитывать с вашей помолвки. Юнги только склоняет голову на бок, незаметно пожав плечами, пока передает советнику какую-то из тяжелых пыльных книг, стоявших с его стороны стола. Мысль о волчонке почему-то не давала ему покоя, заставляя волка внутри нервничать. Сможет ли он показать отцовство, сам его никогда не видя? — Все началось вчера. Кратко отвечает он, на что старик снова скептически цокает и открывает другую книгу, предварительно стерев с ее обложки пыль рукавом, отчего на голубом шелке остается темная полоска. — Тогда еще рано говорить. Понаблюдай за поведением. Беременные омеги обычно либо нуждаются в своих парах, либо сторонятся их в силу феромонов. Юнги осеняет. Чимин ведь и вправду держится от него подальше, может причиной тому как раз и является его наследник, что растет в чреве омеги?