С Днём Св. Валентина, мой принц

      Рейх вздрогнул, медленно открыв глаза. Повёл затёкшими плечами, потянул ноги. Ему снился безумно приятный сон, о далеком, забытом обещании. Немец смахнул с лица упавшие волосы, поправил съехавший с плеч халат. — Здравствуйте.       Рейх обернулся: Россия. Уставшая, но всё равно очень красивая девушка. Вся в отца, точная его копия в молодости, даже нос с такой же очаровательной горбинкой. Но более кроткая. Одетая в строгий костюм, выглядела больше, как школьница, чем взрослая представительница страны. Крепко сомкнутые ноги, слегка приподнятые плечи и сидела на самом краю диванчика, будто вот-вот сорвётся в бег. — Привет, — миролюбиво ответил он. — Давно тут? — М, час назад пришла, — она вздохнула, поправив партийный значок на лацкане. — Ничего? — Врач сказал пока рано, — немец безумно хотел закурить, но больно далеко от палаты идти на улицу. — Операция всего сутки назад закончилась. Этого мало, особенно когда дело касается мозга.       Россия понимающе закивала. Глаза у неё покраснели, увлажнились. Рейх впервые позволил себе то, чего позволить боялся: мягко приобнял её. На удивление, девушка не стала вырываться, а лишь прижалась плотнее: — Спасибо вам, — она шмыгнула носом. — Если бы не вы, то… — Ч-шш, — он погладил её короткие кудри. — Этого нет и не будет теперь. Скоро твой папа придёт в норму. — Это же… безумно сложно, — Россия выпрямилась обратив тревожный взгляд в его глаза. — Этот осколок столько лет всё дальше и дальше впивался в мозг, он же… — Ваши врачи способны на чудеса, — Рейх одобрительно улыбнулся. — Да и твой папа очень и очень упёртый. Поверь мне, скоро он будет тем, кем должен быть.       Она более расслабилась, но взгляд таил ещё тревогу. Рейх и сам до одури боялся, но должен был быть спокойным. Ради детей Союза. Ради него. Дверь палаты приоткрылась, врач осторожно вышел. Рейх и Россия синхронно встали. — Ещё рано, — врач неодобрительно прищурился. — Состояние стабильно, но ещё слаб. Проявите терпение.       Рейх сжал кулак, тяжело выдохнул. Терпение, терпение, да сколько можно? — Я останусь, — Рейх похлопал девушку по плечу. — Возвращайся домой, позвоню как он очнется, хорошо? — Сразу? — Россия тревожно вновь начала теребить лацкан. — Сразу. Обещаю.       Девушке не оставалось ничего другого, кроме как поверить ему.

***

      СССР казалось, что он долго-долго шёл по белой пустоши. Только шаг, только глухая тишина. Тело не чувствовало мороза, дуновения ветра, рыхлости снега. Без цели, без конца, путь ведущий лишь к далёкой полосе заката. Потом щёлчок и тьма.       Советы тяжело открыл глаз, морщась. Тошнило. Темнота сбоку сбивала с толку. Прилёг же на часок, а ощущение, что проспал год не меньше. В голове сходились льдины, наползая друг на друга и круша всё вокруг в гробовой тишине. Безумно хотелось пить. Он попытался привстать, но тело тут же обрушило давящей тошнотой. — Союз?       Замер не веря своим ушам: галлюцинации. Точно галлюцинации! Это не мог быть он. Его любовь ушла, его следы давно укутал январский снег и… — Ты очнулся… — бледное лицо было прямо перед ним, знакомые глаза искрились от подступающих слёз.       Советы смог только что-то хрипло пробулькать, сам не понимая что. Вновь белоснежный шум стискивал черепную коробку, давя на здоровый глаз… у него всегда был один глаз? — Сейчас, — проворковал Рейх, быстро стирая рукавом слезы с щек и уходя куда-то из поля зрения.       СССР лежал не в силах даже голову повернуть. Постепенно он начал ощущать ломоту в пояснице, раздражающий, ноющий дискомфорт в руке. Больница. Да, кажется так звучит это слово, но почему так трудно сформулировать его? Бо… льни… ца? Такое чувство, мысли застревали, как мухи в меду. — Пей, не торопись, — голос доносился со слепой стороны, к губам аккуратно прижали стакан.       Союз послушался, с каждым глотком ощущая: что-то не так. Что-то совершенно не так. — Ещё? Кивни пожалуйста, если ещё хочешь попить.       СССР мотнул головой, сглотнув прошептал: — Гд… ы… — Т-шш, — мягкая ладонь убаюкивающей прохладой коснулась лба. — Не надо, ты… понимаешь… помнишь войну?       Война? Когда? Сейчас или столетия назад? О чём он? — Тот день когда… по моей вине ты лишился глаза. Помнишь?       Его? Разве Рейх… Рейх, точно нет, Третий Рейх. Его звали «Рейх» в юности, как издевательство над родом, что порочит. А он? Он русский… Союз. Точно, его зовут Союз, у него есть имя!       Но где его жизнь до этого момента? — Союз, — голос Рейха осип, он будто хотел вновь заплакать, но держался. — Это моя вина, тот осколок медленно и верно убивал тебя, твоё сознание. Твоя семья не знала, думали у тебя деменция! Ох, мой милый принц…       Рейх уперся лбом ему в плечо. Союз собрав всю волю в кулак, сквозь боль протянул руку. Коснулся знакомого шёлка волос. — Л… люблю, — выдавил, глотая гласные он.       Рейх прижался щекой к ладони, кажется смеялся сквозь слезы: — Твои первые слова и опять мне, — он нежно чмокнул его в ладонь. — Снова ты мне что-то даришь на День Святого Валентина, а у меня для тебя ничегошеньки нет.       Он встал, Союз будто маленький потянул руку. Ему вдруг стало страшно. Белый снег в голове обрёл форму. Рассвет, стена леса. И он уходит, гордый и непреклонный в своём решении. — Ты чего? — Рейх вновь оказался в досягаемости его взгляда.       Лицо совсем бледное. Морщинки у глаз, морщинка между острых крыльев бровей, потому что вечно хмурится. Такой до безумия красивый. — Н-н-н… не… ух-х-ходи, — в отчаянии просипел Советы.       Немец непонимающе заломил бровь. Доля секунды — осознал. Улыбнулся тихо. Взял его ладонь в свою: — Я обещал твоей дочери, что позвоню, как ты придёшь в себя. Хорошо? Я не уйду. Больше никогда не уйду от тебя, мой милый принц.       Союз не верил. Может он умер? А заслужил ли он своей жизнью такой рай? — Всё теперь будет хорошо.       Рейх наклонился нежно и невесомо целуя сухие губы. Союз блаженно замычал.       Нет, это совершенно точно рай.