Под твоими лучами

      Порывистый ветер тянет пожухлые листья с тонких тёмных ветвей, напоминающих длинные старушечьи пальцы, изогнутые в разные стороны. Деревья были усажены то тут, то там, совсем не оставляя свободного места, за исключением пыльной дороги. Один из листов всё же, оторвавшись с родного местечка, безвольно полетел по пути, диктуемом господом ветром, бешено кружась, загадочно танцуя, и по итогу уверенно врезаясь в чёрный лакированный, покрытый лёгким слоем дорожной пыли, дорогой ботинок. Хозяин обуви, не заметив прилипшего нового гостя, продолжил беззаботно, чуть ли не прыгая, идти вдоль дороги, о чём-то оживлённо беседуя. От резкости движений, его круглые очки в тонкой оправе, но с толстыми линзами чуть ли не слетали с детски вздёрнутого носика. — Ты себе представить не можешь! — Юноша почти срывался на крик от радости, размахивая руками, наплевав на то, что столь безрассудные действия с его стороны помнут форменный пиджак, пошитый на заказ, кажется, портным из Франции. Получив в ответ мычание, он продолжил. — Я уверен, твоей творческой писательской натуре тут точно понравится. Деревня в глуши, вокруг природа, столь простые люди, что ты, наконец, отвлечешься от всех этих твоих волнующих мыслей, друг мой! Никаких зазнаек, требующих от тебя столько всего, — Юнец всё же одним прыжком оказывается около собеседника, горячо обнимая того до хруста рёбер.       Да, вынашивая столь грандиозную идею так долго, он, несомненно, был рад, что его приятель всё же согласился. У него и, правда, был ступор в поиске вдохновения, так что развеяться от скуки городской рутины было бы замечательно. — Но не будет ли это гневить местных жителей, Клейтон? Уверен ли ты, что такая неженка, как я, не помешает труду деревенских? У них и так достаточно хлопот… — Голос чуть подрагивает от волнения и неловкости высказывания — брюнет всё ещё не уверен в том, хороша ли задуманная затея. Но тут же его перебил звонкий голос. — Нет! Нет и ещё раз нет! Юпитер, дорогой, тебе нужна разгрузка! А местные людишки просто сладость для тебя. Трудолюбивые, крепкие, радушные, тебя, такую душку, точно с лёгкостью примут!       Юпитер тяжело вздохнул, поправляя сдутую ветром чёлку. Хотел бы и он сам поверить в слова друга. Сзади недовольно прошумели лошади, к которым подбежала пара крестьянских мальчишек, желая разглядеть поближе богатую породистую животинку. Недовольный кучер с кряканьем вытащил тяжёлую сумку с напиханными в нее вещами и поплёлся за беседующими господами. Один из них, граф Норвуд-Флаенгер, являлся племянником его хозяев — экстравагантный мальчишка привлекал к себе внимание, грубо отрицая религию и давая будущее лишь одной науке — медицине, чем тешил и шокировал жителей Тембриджа. «Нигилист!» — ворчали одни, — «Сумасшедший богохульник!» — кричали другие. Но младший Норвуд был непоколебим в своих мыслях, веря в светлое будущее своих идей. Семья же, о, древний род Флаенгеров, основателей Тембриджа, явно стыдились столь яркого отпрыска, смеющего отрицать правила и традиции, чтимые веками, потому студент ради спасения смел бежать к собственным любимым дядюшке и тётушке, брату и сестре наследникам Найтмерам, поддерживающем его в любых начинаниях.        Здесь, в светлом городе Тембридже, на одном из пышных вечеров поэтов и писателей, что частенько проходили в последние года, сумел он познакомиться с, по его словам, «настоящим будущем литературы» — Юпитером Деем, во истину оправдывающим «божественные греческие» корни своего имени. Восхищаясь произведениями, что строчило перо Дея, Клейтон сам не заметил, как сдружился с застенчивым, молчаливым и всегда отстранённым Юпитером, помогая ему в первых публичных печатях в популярных на то время журналах (конечно, не брезгуя обратиться за этим к своим хорошим знакомым, которые, в свою очередь, также подбадривали начинающего писателя). Слава пылала вокруг юнца, заграбастывая всё больше и больше читателей в круг молодёжи, восхваляющей новеллиста. Имя ярко блистало на твёрдых корочках выпускаемых книжонок, а в воздухе лишь сильнее рождался интерес к загадочной личности автора. До определённого момента.       Рай продлился не долго — у молодого писателя возникли трудности, чёрт возьми, с госпожой музой, что так резко отказалась его навещать. Потому, спустя месяцы тишины, принято было отчаянное решение сменить обстановку для возможных порывов творчества. — Что на счёт хозяев? — Решил уточнить челкастый, словно пытаясь соскользнуть со своих неудачных попыток отменить всё и вернуться домой. — А, на счёт этого не волнуйся. Крепостные тут сами по себе живут, с ними-то ты явно поладишь. — То есть, как это «сами»? — Удивлённо вскинул брови Юпитер. — Да вот так. М… — Клейтон по-детски задумался, запрокидывая голову и отводя взгляд куда-то вправо, концентрируясь на чёрных деревьях. — Раньше ими владели какие-то мои родственники, то ли бабка, то ли чёрт знает кто. Но вот, отъехали как-то на празднество в Тембридж, да затерялись. А эти всё так и живут, — Предвкушая следующий вопрос со стороны друга, очкастый мыкнул. — Да никто из наших не претендует на земли то эти, далековато будет, знаешь ли. — И, правда, далеко, — согласился Дей. — Тяжело писать будет. — А я всё равно ждать буду! И брат твой, уверен, тоже! — Граф захихикал, прикрывая ладошкой острые клыки.       Собеседники подошли к деревянному бревенчатому одноэтажному дому, растянувшемуся в длину, словно корабль — самому крупному из ныне стоявших в деревне. Вокруг него в небо смотрели высокие берёзы, медленно качающиеся от осеннего ветра. Белые их стволы худобой своей завораживали глаз, манили подойти. Кудрявые кусты с красными цветами обрамляли крыльцо дома. С задней стороны дома в нескольких метрах, куда вела протоптанная дорожка, виднелся дряхлый утёс, с края которого едва ли не падала огромная плакучая ива, чья листва утопала в медленно текущей речке. На утёсе копошились женщины в потёртой одежде, о чём-то оживлённо болтая, хлопоча над постиранным бельём, развешивая его на верёвки, привязанные к близстоящим сосенкам. Справа от дома шла тропинка к крестьянскому поселению — с той стороны виднелся мягкий дымок от затопленных печек. Слева вырастал глубокий лес, шумевший в эту пору как никогда из-за волнующегося ветра, мучающего всех.       Юпитер напряжённо вздохнул — да, пути назад точно не было. Они уже находились в Левиафане, небольшой деревеньке столь отдалённой от Тембриджа. Кажется, его приезд был столь же неожиданным, сколько для него самого. На крыльцо выбежала полная крепкая пожилая женщина, крепко обняла Клейтона, расцеловав ему обе румяные горячие щеки. Тот по-животному пискнул, тая в объятиях старухи. — Батюшка, не ожидали так быстро! Как дорога? Как погода? Не шибко холодно в ваших-то тряпошках? — Женщина сильнее закуталась в шаль, закрывавшую её круглые плечи, и сощурила серые тусклые глазища. Демон что-то хихикнул в ответ, отмахиваясь. — Юпитер, знакомься, это Агафья. После пропажи она за главную по деревне осталась. Так что, уживаться придётся с ней и парочкой её дочурок. Но, я уверен, мой друг, ты поладишь. — Ах! — Вздрогнул Дей, словно, наконец, просыпаясь от эйфории увиденной природы. — Приветствую, мадам, — Юпитер приложил руку в белоснежной перчатке к груди, немного наклоняясь вперед в знак уважения. Ответом послужил звонкий девичий смех, пробившийся из-за двери — за ней как раз прятались любопытные дамочки. — Меня зовут Юпитер Дей. — Да чего ты, батюшка, знаю я, кто ты. Младший Норвуд всё уже тут расписал во всех красках. Проходите быстрее, чего на холоде то стоять!       С этими словами Агафья развернулась и последовала обратно в дом, шурша юбкой в пол. За дверью послышался шум — девочки решили ретироваться, да поскорее. Клейтон весело подтолкнул своего друга, под сердитое бормотание кучера сзади…

***

      … С громким скрипом, Юпитер грохнулся на кровать, расположившуюся у стены. Да, несомненно, следовало бы раздеться, прежде чем вот так безрассудно падать на собственное ложе, но он слишком устал. Все эти разговоры, даже в нудном высшем свете, утомляли его. Словно все хотели узнать, кто он и с чем его едят. А, Юпитер уж точно стоял последним в очереди на раскрытие собственной начинки — точно ни старушке Агафье, оказавшейся нянечкой старшей сестры Клейтона, ни трём её дочерям, которые то и дело старались понравиться графу, глупо заправляя случайно выпавшие пряди русых волос. Даже Клейтон в этой ситуации не спасал — разговоры о достижениях человечества быстро наскучили, и девицам даже не понадобился повод, чтобы начать допрос начинающего писателя, который «вдохновлял» и «поражал» тем, что так близко стремился подобраться к природе и их простой жизни.       Перевернувшись на бок, граф расстегнул верхнюю пуговицу белоснежной рубашки, высвобождая загорелую шею, усыпанную полосой родинок, и прошёлся небесно-голубыми глазами выделенной ему комнате. Меньше, чем в доме его братца, но он не тот, кто привык жаловаться. Есть целая кровать, можно радоваться. Помимо широкой кровати, в комнате был обнаружен стол, стоявший у приоткрытого окна, на который писатель уже успел скинуть перчатки и кожаную сумку, подаренную совсем недавно подругой Дея. Сумка случайно раскрылась, так, что все его записи и стопка запасной чистой бумаги вместе с раритетными перьями птицы гуйя, привезенные из Новой Зеландии, и баночкой чернил вывались на стол, на котором прежде стояла чуть подтаявшая свеча. Далее, у стены напротив, примкнув к ней, разместился массивный комод, крошечные ножки которого уперлись в дощатый пол. «Словно напыщенный генерал», — прыснул Юпитер, разглядывая предмет мебели. Конечно, он должен был бы разобрать вещички, которые взял с собой, и сложить в этот замечательный комод, наверняка передававшийся по наследству от головы к голове, но перспектива встать с только-только заправленной кровати не устраивала его — лёгкий холодок нежил парня, уволакивая в безмятежную дрёму.       Зарывшись носом в пуховое одеяло, больше всего на свете юноша захотел засопеть, как малое дитя, после забегов за весело чирикающими птичками. Безмятежно, словно не существовало никаких сомнений, наполнявших его сердце, как стеклянный сосуд. Юноша прикоснулся длинным тонким пальцем холодный пол, медленно поглаживая его мягкой подушечкой, — «Такой неидеальный, чуть шершавый, но всё равно важный — без него тут была бы настоящая дыра, пропасть, мешающая человеку. Без него, любой бы, кто зашёл в комнату, немедленно бы возмутился на столь неприемлемое безобразие — как, комната, и без пола? Даже молчу сказать про пол, про одну единственную дощечку? Тогда и пол вовсе и не пол». Юпитер прикрыл задумчивые глаза, начиная тихонечко шоркать дощечку, прислушиваясь — и правда дощечка! «Просто дощечка, ведь она такая же, как все остальные? Не хуже. Хотя, даже если она скрипит, разве кто-то обвинит её в этом? Милая, прекрасная дощечка…» — Он вздохнул, прикрывая поток гудящих мыслей, переворачиваясь обратно на спину, устремив взгляд потемневших глаз в потолок. «Разве я, такой откровенный дурак, могу быть как ты, дощечка…?»       И, сладко закрыв глаза, не в силах справиться с тем, как яро слипаются его тяжёлые веки, Юпитер почувствовал, как нежно перебирают его мягкие волосы чьи-то неведомые, но родные руки. Да, он словно оказался на том берегу, как это часто случалось с ним — давний сон, загадка его души. Он, один, среди тысячи людей, он один оказался в этом, несвойственному реальному миру, месте — толстый дуб, ввивающий свои многопудовые корни в рыхлую влажную землю, громко шелестел от порывов ветра, кричал, когда тот с чудовищной силой отрывал его детишек — тонкие листья со слабыми жилками. Они, ураганом, метались по воздуху, не зная, когда пристроиться, не понимая, где их место. Некоторые из них припадали к босым ногам, усыпанными созвездиями родинок — связью с вселенной, умоляя рассказать им таинство всего, словно он был ангелом. Ангелом, несущим свет в мир. Чьи пушистые, как головка одуванчика, крылья сломали те, кто не смог увидеть света в его лучистых глазах, в его тихих речах, в его невесомых поцелуях. И он стоял там, пока волнующее море укрывало его изрезанные ноги, пытаясь залечить, смотрел в далёкое небо, поднимая руку к нему, ища солнце в тёмных, заполонивших всё небо, тучах. Искал солнце — яркий, безмятежный знак свободы, то, к чему бы он воспарил с помощью своих крыльев, будь он таким же сильным, как раньше. Но ветер всё сильнее бил уши, кружил листья в безумном, путающем разум танце, требуя сдаться — отдать свои горькие слёзы земле, отдать свою горячую вязкую кровь и трепещущую душу…        Но она стоял там, и всё ждал, когда развеются тучи. И они развеялись, но на месте их оказалось чистое лазурное небо, усыпанное каплями звёзд, махнувшихся с кисти слепого художника. Звёзды отражались в его глазах. Они усыпали его тело. Они были внутри него всё это время. Не вселял в него веру и надежду. И, наконец, заметив путеводную звезду, самую яркую на всём полотне, он улыбнулся, и эта улыбка была ослепительнее того солнца, которое он ждал. И все его раны, ноющие и колющие, затягивались этими звёздами, помогая ему вновь сделать шаг. Шаг к этому сиянию, в которое он влюбился.

      Влюблялся каждый раз, когда видел его…

      И свет её так пёстро бил в его глубокие глаза, сравнимые только лишь с пылкостью океана, что он, не сумевши сопротивляться, в конечном итоге, открыл их. На него пялился обыкновенный деревянный потолок, совершенно не идеальный в своём выполнении, но исправно выполнявший свою функцию. Проведи рукой по его поверхности, собрал бы целый лес заноз, пронзительно поражающих. Со стороны окна, которое он, по невнимательности своей, забыл закрыть, сквозило свежим, чуть морозным воздухом, некстати растекающегося по всей комнатушке. От слабых порывов его, вся бумага разлетелась, награждая комнату ещё большим хаосом. Теперь, не зная его, можно было бы точно сказать, что здесь обитает сущий лодырь, лентяй. Сваленное на пол покрывало, на котором удобно расположилась его босая нога, окутанная в ткань дорогих немецких брюк, забавно задрыгала пальцами от щекотавшего холодка. Сам её обладатель, развалившись на кровати, пытался очнуться от внезапно напавшего сна. Выходило это, честно сказать, скверно — глаза, как ни крути, то слипались снова, то щипали от яркого света утра, но и лечь обратно юноша никак не мог — глупые лесные птички устроили спозаранку концерт для неведомых слушателей. В любое другое небо, конечно же, ему бы польстила живая музыка — её он, не споря, обожал, теряя себя в чарующих заводных звуках, полностью даруя им разум, но утренняя баллада никак не радовала уши. Озорные солнечные зайчики, появившиеся благодаря старинному зеркалу, висевшему над «генералом» комодом, которое, увы, было совершенно бесполезным в своём употреблении по отношению к юноше, скакали по полу вместе с залетевшими, чуть засохшими листьями. Те неприятно шуршали, скользя по полу.       Потянувшись, Дей упёрся руками в резную спинку койки — на её поверхности вырезаны были различные когтистые животные из легенд и сказок, роскошные кусты колючих роз и завитки, похожие на водную пену…       Юпитер зевнул, усаживаясь, почёсывая затылок, зарывая пальцы в чёрную копну волос, напоминавшую цветом воронье крыло, массирую кожу. Голубые глаза сощурились — хоть он и сидел к солнцу спиной, дневной яркий свет заставлял глаза слезиться — тьма должна была стать ему привычной на генном уровне. Ничего удивительного в этом не было — обладателям острых, опасных клыков, «вечно» молодым, ужасным кровососам не свойственно наслаждаться утренней свободой. Люди давно уже не боялись тварей, вроде него, частично научившись жить с ними и их как сильными, так и слабыми сторонами в гармонии, но ощущение жертвы и хищника никак не могло покинуть общество полностью. Юпитер ощущал это как нельзя близко, когда в голову всплывали картинки того, как одна из служанок в старом доме умоляла сделать её «своей», предлагая собственную вязкую сладкую кровь, пульсирующую в тонких дорожках вен. Словно он животное какое, чудовище неведомое, готовое накинуться с голой и сжирать бездумно такое же живое существо, такого же человека. Только от одной мысли об этом, его начинало колотить, руки холоднели, а уши наполнял монотонный писк. Он — не его предки или хуже сказать родственники. Потому, тряхнув головой, отгоняя страшные воспоминания, писатель вскочил с кровати, внезапно поскальзываясь на упавшем покрывале, с грохотом падая на холодный пол. Тут же за тяжёлой дверью кто-то навострился, как будто испугавшись, и звонко постучал. — Господин Дей! — Нежный весенний голос, как звон тысячи маленьких колокольчиков, приглушённо раздался за дверью. Юпитер невольно проурчал что-то, пытаясь отойти от резкого падения — локти досадно тянули от стремительного удара об пол. Эти невнятные звуки стали своеобразным сигналом, и дверь в спальню отворилась, запуская тёплый воздух остального дома.       На пороге появилась худенькая невысокая девушка. Её тонкие ломкие русые волосы были наспех заплетены в неопрятную косу, свисавшую на угловатые плечики, закрытые рукавами льняной рубахи, зашитой в некоторых местах дешёвыми тряпками. Она сложила руки на животе, испуганно оглядывая, упавшего на покрывало, парня. — С вами всё в порядке? — Она вопросительно подняла толстые брови, контрастно тёмные по сравнению с её основным цветом волос. — Да… — Смятый ответ успокоил девушку — та легко вздохнула, привлекая внимание графа. Запутанные пряди его забавно запружинили, когда Юпитер повернулся в сторону служанки, одной из дочерей Агафьи. Дей неловко замялся, понимая своё глупое положение, уводя взгляд — к тому же, он так и не мог вспомнить имя молодой девушки. Она называла его вчера, смущённо теребя волосы, разглядывая его с головы до ног внимательным взором, но имя совсем вылетело из головы. Перебирая различные похожие по звучанию имена, он совсем не вникал в поток слов, обращённых к нему. Как же её звали…? — Господин Дей! — Снова громко разлетается по комнате.       Ему бы стоило поучиться перестать погружаться в себя настолько спонтанно и глубоко — повышалась опасность чего не расслышать, а переспрашивать, Боже, какой стыд! Юпитер часто грешил подобным погружением, за что получал «по шапке» от друга — не всегда выйдет просто отмахнуться неловким соглашением. — Д-да! — Окликается он, поднимаясь с поля, поглаживая ушибленное бедро. Первый день, а он уже успел повредить себя и опозориться. Желание уехать домой, закрыться в своей каморке и в жизни никуда не выходить стало не только скрестись где-то внутри, а постепенно поднимаясь к горлу тяжёлым комом. Отряхивая брюки, он недовольно цыкнул, на что девушка боязливо подпрыгнула. — Н-нет, ч-что вы! Я не вам! — Голос предательски дрожал — он не хотел её напугать! Лишь возмущение о неудобных условиях сна, которые он сам же себе и устроил. — Извините! — Нет, это вы извините, — Незнакомка сделала поклон вперёд и, отступив назад, схватилась за резную ручку с желанием прикрыть дверь обратно. — Опрометчиво заглядывать к вам в спальню, господин Дей, — Её розовые щёки ещё сильнее налились цветом, отбрасывая жар, когда глаза цвета холодного железа пробежались по внешнему виду Юпитера. Тот непонимающе опустил голову вбок, желая спросить, но его перебили. — Я пойду. Можете проходить в столовую. Я передам матушке, что вы проснулись, — И, хихикнув, она закрыла дверь обратно, оставив юношу совсем одного.       Дей с недоумением покосился на дверь, по-детски поднимая бровки домиком, и, спихнув всё на неестественный внешний вид, снова молча выругался на собственную оплошность. Верно, негоже ему спать в подобной роскоши, да ещё и не расправив кровать, не закрывши злосчастное окно, впустившее этого озорника — ветра! Столько раскидано, следовало бы прибраться. Юпитер присел, поднимая один из многочисленных листов. На нём оказалось небольшое начало, к сожалению, всё перечёркнутое. Разобрать, казалось, возможно, только пару словечек — любовь, разлука, темнота… Писатель нахмурился, поджимая губы, и, смяв листок так, чтобы никто в жизни более не увидел порывов его неудач, закинул его далеко под кровать. А ведь таких листов не один, и не два, они все разлетелись! Окажись он в родном доме, mère бы давно закатила сцену всем в доме — ему, Юпитеру, за то что смеет разводить грязь в кабинете, в месте, где ничего ему не принадлежит, а заодно и служанкам — ёндам и захухрям, которые даже качественно свою работу выполнить не могут. В такие моменты хотелось провалиться сквозь землю, хотя, собственно, куда проваливаться ещё ниже…       

Mère…

      Переодевшись в серый клетчатый костюм, состоящий из брюк и жилетки, подчеркивающей его тонкую талию, любимый из всех вещей — светлые цвета его привлекали, от них веяло теплом, а в частности от серого — пеплом из остывшей печки, Юпитер поспешил скорее в столовую, стыдно осознавая, что заставляет кого-то ждать. Старый дом скрипел от каждого шага, и юношу удивляло то, что при таких душераздирающих звуках он умудрился заснуть, словно маленький котёнок. Но, сославшись на усталость от долгих разъездов, он успокоился. В дневном свете он мог получше разглядеть коридоры дома — по стенам то тут, то там были увешаны различные картины с разными людьми — судя по наличию рогов, примерно похожей формы, все они — родственники Клейтона. Сам Юпитер жил в самом конце, его спальня принадлежала кому-то из детей бывших хозяев, и была пристроена позже остальных. В ту часть дома никто не заходил, а потому в соседней комнате, что являлась старым кабинетом, расположился всякий хлам — оттуда и переехал лакированный стол. «Удивительно, что та девушка оказалась за моей дверью», — хмыкнул Юпитер, тихо поздоровавшись с одной из крестьянок, пробежавшей мимо него, — «Не хочу даже думать о том, чем она занималась», — и, поправив длинную волнистую чёлку, брюнет завернул в предполагаемую столовую.       Это было обширное помещение с большими окнами, обрамлёнными золотистыми шторами — было видно, бывшие хозяева не бедствовали при жизни. У одного из окон расположилось пианино из тёмной древесины, на котором, на удивление вампира, не было ни единой пылинки. «Было бы здорово хоть раз услышать, как из-под твоих пальцев выскальзывают звуки прекрасной игры, мой друг», — вспомнил Юпитер свои ласковые слова, адресованные Норвуду, на что второй лишь отмахивался, обещая как-нибудь потом. Даже сейчас не удастся — молодой студент с первыми лучами ускакал обратно в город. На пианино была повешена аккуратно связанная белоснежная салфетка, на которой стояли сувенирные статуэтки в виде коня, стоявшего на задних ногах, и древней благоухающей богини природы — её силуэт, с уверенностью, Юпитер узнал бы из тысячи. Посередине столовой расположился обеденный стол, вокруг которого расставлены были синие стулья. На столе уже красовалась разнообразная посуда с наложенной на неё едой — завтрак как раз по времени. И, заметив одни старые, отбивающие ритм, часы, Дей с ужасом осознал, что уже давно перевалило за восемь. Нет! Невозможно! Первый день, а он уже нарушил установленный порядок! — А, батюшка, доброе утро! — С другого прохода, который, ожидаемо, вёл на кухню, вышла Агафья, держа в руках чайник, пыхтящий паром. — Как спалось? — Старуха усмехнулась, вгоняя вампира в краску. Похоже, дочка уже донесла и это. — Н-ничего, всё в п-полном п-п-порядке! — Юноша почесал затылок, не смея переступить через порог и войти в комнату. Казалось, если он войдёт, допрос продолжится, а на смену этой усмешке придут злые и обидные шуточки. — Чай не моё дело, — Свистнула старушка, с громким звуком ставя посуду на стол, рядом с тарелкой, от которой аппетитно пахло свежее сваренной кашей. Сглотнув вязкую слюну, Юпитер так и продолжил стоять столбом. — Чё-сь стоишь-то? Не боися, тя тут никто не куснёт! — Похоже, это был камень в его огород. — Вот, каша, если, конечно, вы, батюшка, такое едите, — Точно в его. — Да, с удовольствием… — Удовольствием тут и не пахло. Дрожащими ногами, он пересёк расстояние до стола, присаживаясь, громко вздыхая, пытаясь себя успокоить. «Мне кажется», — Убеждал он себя, делая вдох, прежде чем снова ответить. — С-спасибо.       Старуха фыркнула, и, как-то странно криво улыбнувшись, поскрипела обратно на кухню, что-то нашептывая под нос. Писатель, опустив лоб на ладонь, оперившейся на стол руки (За такие яркие нарушения этикета за столом его бы убили!), закусил нижнюю губу. Не самое лучшее начало дня — чёрная кошка желания убраться отсюда, да поскорее, кругами ходила внутри, вцепляясь острыми когтями, делая всё больнее и больнее. Его тут явно не жалуют — что он за граф такой, коль его крестьяне высмеивают. Самый, что ни на есть, жалкий и беспомощный. Он и сам это знал и принимал, смирившись с мыслью, что по-другому и быть, не может.       Да, с голодным желудком тяжело думать…       Взяв в руку блестящую ложку, он с силой резко отбросил её в другой конец комнаты, так, что она влетела в висевшую над часами картину, что от удара упала на пол. Юноша вскочил со стула, опрокидывая его, прижимая руку к груди, шипя от боли — ладонь адски саднило, так, словно он сунул руку в раскалённый огонь. Дрожа, он взглянул на неё, с ужасом замечая красную полосу ожога на ней, проявлявшуюся всё ярче и ярче. От ладони исходил маленький, еле-еле видимый пар. Серебряная ложка продолжала валяться где-то на ковре, когда в комнату вбежала та самая утренняя девушка, всполошённая, с широко открытыми глазами. — Господин Дей! — Кажется, Юпитер начинает сходить с ума, слыша это сочетание уже третий раз за утро. На глазах начинают скапливаться бусинки слёз от неприятного жжения. Девушка оглядела комнату, и, заметив руку графа, прикрыла рот рукой, склоняясь. — Простите нас, умоляю, простите! Совсем забыли, что это серебро, умоляю, мы всё переложим в другую посудину, только не гневайтесь на маменьку! — Она уже было хотела кинуться к графу в ноги, как тот, не поворачиваясь к ней, поспешил быстрыми шагами прочь из дома, крепко сжимая пораненную руку.       Выскочив из дома, он не заметил, как шёл всё дальше и дальше, игнорируя крики, доносившиеся со спины. Нет, сейчас ему просто нужно успокоиться, просто побыть одному, подальше от этой бесполезной болтовни, возни и постоянных намёков. Устал, первый день, а он уже устал. В голове все крутилось комом, а ноги всё дальше вели его в сторону леса. Он и сам не понимал, куда идёт. Но тропинка была, значит, как-нибудь доберётся обратно. Глупая идея! Что может вдохновить его тут? Словно люди, которые не понимают и никогда не смогут хоть как-то понять, направить его обратно к милой музе?       Тут тропинка оборвалась, и Юпитер с неподдельным изумлением обнаружил, что забрел куда-то дальше предполагаемого. Он обернулся — деревни не было и видно, а вокруг царила лишь тишь леса. Высокие ели вздымались в небо своими пиками, протыкая безмятежное небо, окружая поляну, на которой он очутился. Зелённая трава щекотала ноги — вот дурак! Жаловался на руку, а сам умудрился босиком дойти до опушки леса. Боль ударила от ног — явно, явно что-то впилось в ноги — какой камушек или палочка. Но юноше было не до этого — его взгляд приковала изумительная маленькая аккуратная беседка, окрашенная в белоснежный цвет, так чудно расположившаяся здесь. Резная, с небольшим столиком внутри, она манила к себе, и он не смел сопротивляться. Зайдя внутрь, он заметил, что с другой стороны виднеется чуть узенькой речки — какое-то ответвление реки Тем. Значит, ниже берег. С него доносился шум бултыхания воды, успокаивая. Поглаживая столб беседки, он опёрся на него плечом, снова начиная рассматривать руку. И, правда, дурак, чего он так взвинтился? Непросветный дурак, куда его завёл такой нелепый ожог? Ведь женщины на самом деле случайно ошиблись с посудой, откуда им знать, что чудовищам, вроде него, серебро так вредит. Но это было уже неважно — его первая находка в Левиафане будоражила взор, будя что-то внутри. Именно. Именно это место могло разбудить в нём старую подругу, ждать её возвращение было недолго. Дей уверен. — Ты кто? — Неожиданно раздалось сзади, и Юпитер, просыпаясь, повернулся в сторону звука.       Напротив него стоял мужчина, чуть ниже него. Половину ярких красных волос скрывала, неподвластная степени глупости, шапка, которую носили некоторые деревенские мужики. Янтарные глаза, под которыми в тени головного убора особенно виднелись потемневшие мешки, не моргая, пялились в голубой юпитерский глаз, второй бы спрятан под чёлкой. На острые скулы мужчины была натянута алебастровая кожа, переливающая в лучиках солнца, проникающего сквозь пушистые ветви. Вдоль челюсти шла дорожка из чуть выступающей короткой бородки. Мужчина был одет в чуть помятую косоворотку, поверх которой висел коричневатый балахон, немного потемневший снизу. На ногах виднелись зашитые несколько раз свободные штаны, уходящие в зашарпанные сапоги, покрытые пылью земли.       Юпитер замер, разглядывая незнакомца, не смея сдерживать то, как пылают его щёки от гармонии общей картины единства человека и природы. Но восхищения его прервали вновь. — Ты глухой, дурачье?