Под твоими лучами

      Извилистая река, отдающая грязным серым цветом, смешанным с бело-голубым, тихо плескалась в своих берегах, пока ещё могла это делать, пока тонкий слой льда не полностью закрыл её, покрывая корочкой, скрывая от суровой королевы Зимы, покровительницы холода и страха. Королева никого не щадила, осматривая своими озлобленными безразличными бесцветными глазами, окутывая метелью стучащие сердца. Она медленно укутывала красные, бьющие кровью сердечки толстым слоем одеял, морозящих, постепенно пробирающихся внутрь. Она — покровительница всего холодного — льда, сугробов, вьюг, снежинок, равнодушия…       Пока силы её ограничивает беспечная лёгкая девственная Весна, прикасаясь ко всему этому, убитому королевой, и возрождая на обломках души новые пестрые, благоухающие бутоны нежных цветов, тянущихся к яркой точке — солнцу. Ведь пока эти цветы будут иметь возможность расти на трещинах обиды, боли, горечи, разочарования — человек сможет жить. Ведь он сможет любить.       Вода с каждым новым набегом всё сильнее и сильнее проглатывает осенние ботинки на шнуровке, зарытые в тёмный вязкий песок, от чего те заметно мочатся, но хозяин ботинок продолжает не замечать этого, устремив свой взгляд куда-то на плывущую линию горизонта. Рядом с ним сидит второй, обмотанный в утеплённый балахон, немного согревающий его, и, наконец, обратив внимание на соседа, тоже прикрывает его рукавом, обняв за плечо, пододвигая ближе. Брюнет распахивает от удивления синие глазища, вздрагивая, складывая озябшие руки в замок, защищаясь от, ему только и известной, опасности, складывая их на колени. На нём снова одна только тонкая рубашка, которую он, в последнее время, совсем не застегивает до самой последней пуговицы, подвергаясь угрозе подхватить болезнь. — Замёрзнешь, графьё, — Хрипит красноволосый собеседник, удобнее укладывая крепкую руку на плечо младшему, упираясь щекой в чёрную копну волос, прикрывая глаза. Ветер шерудит в его растущих назад волосах — шапка была нагло украдена ещё вчера и так и находилась в неизвестном месте, потому прикрыться он был не в силах. — Я просил тебя не называть меня так, — Мямлит сердито Юпитер, зарывшись лицом в руки, ещё ниже опуская голову, так, что его лица совсем не было видно. Но голос дрожал, и это выдавало его с потрохами. — Джеймс? — М? — Моментально отвечает второй, поглаживая пальцами плечо друга, пытаясь хоть как-то унять эту растерянность. Даже не видя его, напряжение, как срочно отправленное письмо, передалось ему. Дей нервничал и боялся, что заставляло и самого крестьянина почувствовать волнение в животе. — Ты злишься? — Какой глупый и наивный вопрос. Даже если писать знает ответ, то насколько он не уверен в нём, раз просит подтверждения? Разве он хоть когда-то был на него зол, чтобы ему сейчас вот так сидеть и дрожать тут, словно осиновый лист на тонкой веточке дерева, готовый вот-вот сорваться и полететь вниз… — Нет, — Честно отвечает Джеймс, указательным пальцем проводя по пухлой щеке графу, уговаривая поднять голову обратно. Легко поддавшись такой манипуляции, Юпитер поворачивается к приятелю, заглядывая глубоко в шафрановые глаза, так искренне открывая свои. Джеймс спокойно улыбнулся кончиками губ, опасаясь спугнуть такую откровенность, видя, как в очах напротив бушует целый шторм, как на веках блестят слёзы. Ей Богу, разве творческие личности «настолько» ранимы? — Дурной ты, — Вздыхает обречённо парень, когда вампир, словно домашняя зверушка, ластится к нему, прикрыв гляделки.       Удивительно, когда он успел настолько быстро подобраться к Джеймсу, вливаясь теплом в его пространство. На дворе стоял ноябрь — голые деревья, то и дело, видневшиеся между вечнозеленых елей леса, растущего за спиной, растопырили свои длинные ручища, махая ими из стороны в сторону. Несмотря на холод, Юпитер продолжал мочить ноги в сапожках, совершенно не чувствуя, насколько ледяные они сейчас. Крестьянину хотелось вплотную прижать его к себе, укутать в, нагретый им, балахон, а ещё лучше — утащить в дом, к печке, выдать горячий чай, чтобы он в который раз фыркнул от того, что обжог кончик языка. Но сам Дей ни за что бы не признался в этой детской особенности — Джеймс сам догадался об этой чудной своеобразности графа…       Граф… Именно поэтому сейчас парочка была вынуждена сидеть на коричневом от сырости песке, у ответвления реки Тем, за лесом, там, где ни единая душа их бы не увидела. Небо начало затягивать серыми кустистыми облаками, закрывавшими золотое кольцо тусклого солнца. «Хоть бы не начало моросить», — Джеймс слышит, как хихикает Юпитер от того, как щекочет бородка друга, и невольно делает улыбку шире. — Прости, — Мяукает писатель, расслабившись на худом плече. — Думаю, мне следовало бы рассказать раньше, — Юноша не спеша перебирает чужие длинные белые, немного покрытые грязью земли, пальцы не обнимающей его руки. — Что ты «граф»? — Решает уточнить красноволосый, в ответ, получая лишь одобрительный хмык. — Меня это скорее просто удивило. Не разозлило. — Я, эм… — Дей замялся в попытке подобрать слова, но голова гудела от того, как он опять загнал себя в угол собственных переживаний. Сможет ли он вообще когда-нибудь перестать…? — Побоялся, Джеймс. Что это напугает тебя, вдруг ты бы из-за этого… — Парня оборвали на полуслове. — И, правда, дурак. — Я знаю.       Воцарилось очередное молчание, иногда возникающее между ними. Не неловкое, скорее наоборот — дающее подумать, поразмыслить над сказанным. Такая неожиданная встреча тогда, в лесу, словно переменила весь их мир, перевернула с ног на голову. Если бы он не встретил этого чудика, босого, растрепанного, словно никогда не бывавшего прежде в социуме, с поврежденной рукой, если бы не повел залечивать её, то никогда бы в жизни они вот так не сидели на этом берегу — он ведь был здесь тысячу раз за свои 22 года, но только в такие моменты берег казался ему по-настоящему родным. Ему казалось, что этот замерзший писака и есть та самая недостающая печка, лишь одна во всем мире способная согреть их двоих, но при это совершенно не осознавая этого.       После того, как до его ушей спустя только пару месяцев дошло, что его новый знакомый не кто иной, как самый настоящий граф Дей, в голове зародилось легкое недоумение и сомнение, растущее с каждым днём. Глупец! Что он, человек из высшего света, забыл в этой глуши, в деревне, где ему точно не место. На фоне всей этой простецкой жизни этот черноволосый красавец выглядел, словно дорогой декоративный цветок под стеклянным куполом. И Джеймсу, непременно, хотелось его разбить.       Юпитер писал. Обычно ночью, при свете медленно тлеющей свечи, постепенно превращающейся в несуразную безобразную кучу воска. Ночь была их временем, когда никто бы в жизни не застал их тайных, кратковременных, интимных встреч. Когда они свободно, без каких либо рамок и обсуждений могли открыто общаться на всевозможные темы. Вампир поражался всему тому, что мог рассказать его новый друг в его привычной, ленивой манере, с каждым проведенным вечером чувствуя, как его сердце замирает при любом, вылетающем из его рта, звуке. Как молниеносно оно разгоняется до скорости света, когда тот сидит так близко, что Юпитер слышит его медленное дыхание; сидя к нему спиной, ощущает на себе взгляд мерцающих задумчивых глаз, обладатель которых лежал на его постели.       Мысли путались между собой — хотелось прямо сейчас схватить перо, начать строчить все накопившуюся внутри боль от обязательства хранить это в тайне, и вместе с тем вскочить со стула, раздробить все цепи общества, обременяющие его конечности, и впиться в чужие губы, медлительно сминая их.       Он — сумасшедший. Он признаёт это. Он признаёт каждую свою непотребную мысль, стыдится её, но никак не может отогнать. Ему хочется прикоснуться к чужому обнажённому горячему телу, провести нежно рукой по вспотевшей шее, трепещущими пальчиками пробегаясь по расцарапанной спине, пока по уху, словно по струнам, вьется чужой язык. Хотелось расцеловать эти потрескавшиеся от мороза губы, притягивая ногами его ближе, расплываясь в нём. В его друге.

Друге.

      Юпитер лишь опечаленно вздыхал. Нет, о такой ответной любви он и мечтать не смел. Они лишь хорошо ладят, потому что Джеймс — хороший человек, один из тех самых, кого он встречал. Беря перо в руки, юноша начинал скрести по бумаге чернилами очередной поток ломающихся внутри чувств, слыша позади себя сопение. Уснул.       И очередной смятый лист отправлялся под кровать. Невозможно.       Вот и сейчас, слушая прибой, Юпитер никак не мог избавиться от этого, громко стучащего, сердца. Казалось, оно барабанит так, что его друг обязательно это слышит. Слышит, как оно выкрикивает его имя. И щёки горели, как адское пламя, краснея, так явно контрастируя с его замерзшими конечностями. Рядом с ним он ощущал свободу, неподдельную, такую, о которой мечтал всю жизнь. Ему нравилось, как непринуждённо он мог перебирать чужие бледные пальцы, идеальные для него. Кисть мягкая, её невыносимо хотелось накрыть своей, сжать и никогда не отпускать, но и это было нельзя. Что тогда вообще можно? Как смотреть на него, когда в душе волки готовы исполнять ему серенаду?       Почему он?       Ведь им невозможно быть вместе. Они оба — юноши, они из разного общества, они порицаемы всеми. Нет… Не они. Он. Он и его греховная голова. Его дурацкие, пошлые мысли, застрявшие там, внутри — как было бы замечательно хоть раз, днём, вот так, нежно взяв парня за руку, прогуляться, беспечно болтая обо всём на свете! Как было бы здорово, ложась вместе в кровать, подолгу смотреть друг на друга, глупо хихикая от того, что они оба волнуются. « Как же спать, когда ты вот так лежишь напротив?». А на утро заставать блаженное сопение, то, как близко прижали его родные руки, как кожа случайно трется об чужую. Застать возлюбленного с утра спящим и не бояться, что кто-то вот-вот зайдёт и поднимет крик.       Ветер грубо колошматил широкие полупрозрачные рукава рубашки, отчего они напоминали праздничные фонари. Будь он дома, то сейчас бы сидел в морозном саду, единственном месте, где его никто бы не достал. Оно было потайным местом. Местом, категорически ему запрещённым — не дай бог, он, один, посмеет забежать в туманный сад — даже не из боязни потерять любопытное чадо среди темнеющих колючих кустов лабиринта, а то, что он посмеет встретиться с ним. — Так, имея всё это состояние, ты продолжаешь жить тут? — Оборвал тишину Джеймс. Юпитер молчал, бессмысленно пялясь в никуда, словно он и не услышал вопроса вовсе. — Да, — Сухо произнёс юноша, прикрывая синие глаза. Конечно, ведь сейчас, тут, он чувствовал, что живой. Он чувствовал, что его руки не тянут невидимые нити, привязанные к нему насильно. — Может, это трудно понять, и ты сочтешь меня за чудака. — Ты и есть чудак. Я убедился в этом ещё при нашей первой встрече, — Юпитер вспыхивает, словно кисейная барышня при кавалере, вспомнив, как неловко он выглядел в тот раз. И, правда, не скажешь, что наследник семейства Деев. — Я уже не удивляюсь, Юпитер. — Хорошо, — С трудом выдавил из себя юноша. — Я — чудак, пишу от души. Не ради гонения за чем-то, нет. Это для меня — открытие моего потайного мира. Мира моих боли и слёз, грёз и мечтаний, то, что колется внутри меня. — Он щурился, подняв руку, словно ловя мутное, скрытое серое солнце. — Да, граф, звучит возвышенно, нереально, но я здесь не по своему статусу. Я здесь, чтобы снова открыть завесу тайны моего нутра, моей плоти. Отделить тело от разума и чувств. Душа поёт, когда любит. А я люблю чистый, непокорный, нетронутый мир — живой мир природы. Я люблю то, что называется свободой. Люблю то, что не осознаю и не вижу, не могу потрогать, но стремлюсь к ней. Я стремлюсь к счастью, а природа — есть свобода — она мой способ. Вот почему я здесь, Джеймс, — Выдохнул парень, выпуская клубы пара.       На горизонте закаркали чёрные худые вороны, оголодавшие за столь быстрое наступление холодов. Их крылья резали воздух, словно тонкое лезвие, вздымая птиц в затянувшееся небо, подальше от ледяной реки. Вода помаленьку прибавляла, и Юпитер начал ощущать, как неприятно намокли ноги, как хлюпают тонкие сапожки. Да, такими темпами простуды не избежать, но понадеяться на Божью милостыню можно. В конце концов, так не хочется отодвигаться — Вот как. Чудак… — Медленно тянулся хрипловатый голос, кажется, над самым ухом. Монотонный, он почти сливался с серо-голубым пейзажем открывшейся картины — он был и шумом прибоя, и карканьем птиц, и гулом ветра, и шелестом веток. — Тогда, и не чудак ты вовсе, — Черноволосый внезапно хихикает на такое заявление, поджимая ноги к груди, наконец, вынимая их из воды. — Да? — Речь прервалась внезапным неловко смешным чихом. Так обычно чихают маленькие беспомощные котятки, заалевши в глиняную миску со сливками. Джеймс страдальчески вздохнул, видя, как друг детским движением затирал раскрасневшийся нос пальчиком с коротко, но аккуратно обстриженными ногтями — складывалось ощущение, что это было самым важным аспектом его осмотра за внешним видом. — И кто же я по-твоему? — Игриво продолжает вампир, уходя от привычного испуга. — Ты — обыкновенный мечтатель, самый настоящий. Такой, которых на всю жизнь — крупицы.       Красноволосый щелкнул младшего по носу, поднимаясь с земли, заодно с другом, хватанув его за локоть. Второй поёжился, чувствуя, как хрустнули колени от внезапного подъёма, но понимая, куда торопиться Джеймс. Похоже, он совсем озяб тут. Интересно, куда же они направятся на этот раз?..       Поленья в печке громко хрустели от боли пожирания огнём, но их крик скорее сладостно-атмосферный, нежели печально мучающийся. Жар окутывал раскрасневшиеся босые ноги, которые уже успели окоченеть настолько, что пошевелить пальцами было дело великой силы. Вместе с тем, мокрые, словно из-под дождя, носки свисали с белоснежной, чуть пошарканной, печки, которая занимала точно полкомнаты, а оставшаяся её часть пряталась в другой части домика на краю деревни — в ту часть ему точно не следует совать нос. Ему в принципе желательно сидеть тихо, ведь если его заметят в столь неподобающем виде в столь неподобающем месте ночью — объясниться будет трудно. Благо, сидеть, как мышка, он умеет с малых лет.       За дверью доносится хлопок двери — за ним грохотание и невнятное бурчание двух людей — Джеймс вернулся с улицы с новой партией дровишек, попутно болтая со своей матушкой. Она добрая, и граф уверен, что не будет возражать на счёт его присутствия здесь — вилами не погонит, но рисковать — желания совсем нет. Потому, подсев ближе к единственному источнику тепла, Юпитер, молча, начал осматривать комнатушку, ожидая возвращения друга. Было тяжело вглядываться, ведь единственным источником света являлась какая-то там старая свеча, стоявшая на полу, около ног юноши, но хоть где-то его сущность вампира давала пользу. Малюсенькая комнатушка — половину заняла печь, у стены деревянная кровать, наспех заправленная: одеяло не было уложено правильно, отчего образовался бугор. Удивительно для крестьянского дома — стол, с несколькими старыми книгами на нём. Да, Юпитер знал, что мужчина умеет читать, что несказанно удивило его, но добавило больше тем для разговоров. Он пообещал себе, что обязательно привезет новому знакомому книгу, не одну, и не две. Над столом висела дешёвая картина с подсолнухом, явно купленная случайно на ярмарке, кои проходят тут весной. На печке, помимо сырых вещей вампира, обнаружилась и другая, похожая на тряпки, одежда крестьянина, скорее всего, более тонкий вариант на лето.       Осмотр комнаты прервал дверной скрип, и появившийся на пороге Джеймс, забавно вытирающий нос, с которого начало течь из-за резкого перехода с холода в дом. Он шмыгнул, и, оглядев комнату, словно и не жил тут вовсе, начал: — Она маленькая. — Ничего, — Перебил граф, зная, к чему пойдёт диалог, искренне улыбнувшись и склонив голову к плечу. — Зато здесь тепло.       Нахмурившись, бородатый прошёл дальше в спальню, захлопнув за собой дверь, исключая всех неприглашённых глаз. Он плюхнулся рядом с другом на пол, прижимая горячую руку к пухленькой щеке, отчего та вмиг налилась цветом ещё сильнее, отчего стала напоминать цветом поспевшие яблоки. — Холодный, — Возмутился Джеймс. Юпитер сглотнул, уводя взгляд обратно в сторону печи, ежись от того, как быстро раскрыли его маленькую ложь. Возможно, тут и, правда, было жарко настолько, что аж пот бежал, но парень промерз до самых костей, так и не понимая, как вернуть температуру. Джеймс опасливо огляделся, понимая, к чему приведёт всё это состояние, и, остановив взгляд на кровати, произнес. — Поднимайся-ка.       Юпитер повиновался, моментально вскакивая на ноги, лишь бы уйти от неловкой паузы. Босые ноги скрипнули по полу. Испугавшись звука, он прикрыл рот рукой, но второй лишь отрицательно покачал головой, объявляя тем самым, что звук не был критичен. Кивнув в сторону кровати, он подтолкнул друга к ней, отправляясь следом. — Ложись, давай, — Юпитер робко взглянул на собеседника, не показалось ли ему. Но янтарные глаза упрямо смотрели в его, искореняя любое сомнение. Вампир неуклюже сел на ложе, как его тут же отодвинули дальше к стене, укутывая в колкое лоскутное одеяло, ложась рядом. Грубые руки сцепились кольцом вокруг его талии так, что он, завёрнутый словно гусеничка, мог лишь уткнуться в грудь старшего.       Бархатистый, он заставлял его вспотеть. Волнение накрыло волной, сердце готово было выпрыгнуть из груди и пуститься в безумный пляс. Ладони похолодели, желая смять чужую одежду от растерянности. В нос забился терпкий запах чужого тела — тлеющее дерево, смешанное с естественным потом. Граф зажмурился, чувствуя, как ко лбу прикоснулись изогнутые губы, мимолётно, но так долгожданно. Он боялся поднять глаза, сказать что-либо, просто сделать вдох. Смущение окунуло его с головой, как это тонкое одеяло, отделяющее его от крестьянина. — Теплее? — Безо всякой укоризненны, спрашивает Джеймс, но тот не может произнести и слова. Даже помотать головой для него было бы отдельной мукой. Тогда красноволосый решил приподнять чужую голову за округлённый подбородок, замирая.       Пурпурное лицо, словно рядом с ним лежал не юноша вовсе, а настоящая ягода вишни с сада. Но какая вишня осенью, верно? Приоткрытые губы подрагивали, розовея с каждой секундой всё сильнее. Искусанные от волнения, они словно пахли весной. А глаза.… Эти глаза, он давно обратил внимание, притягивали к себе, манили, украдкой следя за каждым его движением. Переливающиеся от нежно-голубой реки, блестящей на солнце, до чарующего ночного неба, усыпанного миллиардами, далекими от восприятия, звёздами. Эти яркие горящие глаза устремлялись сейчас на него, не в силах оторваться, наконец, он сиял в них один. И сейчас он — звезда этого неба, единственная ярко видимая, словно та самая путеводная полярная. Ткань серой рубашки сжимали тонкие пальцы, словно притягивая к себе ещё ближе, так, что кончики носов касаются друг друга, а Джеймс мог ощутить опаляющее дыхание на себе. Чёрные брови встали домиком, как будто он в тот же миг готов был разрыдаться от нахлынувших чувств.       Обе щеки обхватили шершавые ладони, и Юпитер, не сдерживаясь, прикрывает глаза. Нет! Он сейчас точно умрёт прямо здесь! Сердце! Его воющее сердце не выдержит, обливаясь собственной кровью. Оно так громко стучало, готовое раздробить защиту рёбер. Жмурясь, он ожидал скорее исчезнуть — дурак! Глупая голова, в которой сено с опилками, да и только! Сейчас его прогонят, точно прогонят…!       Но персиковые губы накрывают чужие обветренные, медленно смакуя, словно пробуя, отчего Дей ещё сильнее впился в ткань. Сон, не иначе! Но такой реальный. Возможно, он уже умер. Тягуче сладостно переминая их, Джеймс зарывается в чёрные кудряшки, массируя кожу у корней, отчего Юпитер готов чуть ли не заурчать кошкой, но сдерживается, вспоминая, что в соседней комнате спит матушка друга…       Скорее, теперича его любовника. Язык юрко проходился по нижней губе, смачивая её, отчего второй тут же приоткрыл рот удивления, позволяя языку проникнуть внутрь, переплетаясь с чужим в медленном танце. Клыки лязгали, стукаясь, от неумения обоих, но это не мешало проталкивать орган глубже, изучая рты, но так и боясь открыть глаза, словно всё это окажется очередной бумажной фантазией. Знал бы писатель, что все его спрятанные, вырванные, скомканные и испорченные заготовки, выброшенные под кровать, были найдены и бессовестно прочитаны возлюбленным, когда сам вампир в очередной раз нечаянно засыпал за столом? Тушевался ли он также мычать, если бы, испытывая все эти прикосновения, понимал, что они не случайны? Вдыхая воздух в перерывы, он рвал тонкую ниточку слюны, снова притаскивая Джеймса к себе, разгорячено целуя, словно у них не будет целой ночи для этого, словно ещё секунда, и всё испарится…       Так и накрыл их рассветный луч солнца, ловко проникающий через малюсенькое окошко, озаряя летающую по комнате пыль — двоих, по итогу, накрытых одним одеялом. Юпитер, упершись в чужую оголённую грудь, ведь рубашка была в порыве расстегнута от нарастающей жары, сладко сопел с приоткрытым ртом, роняя кристальную слюну. От хождения в соседней комнате, из-за чего деревянный пол громко поскрипывал, был велик шанс проснуться, но отрываться от любимого не хотелось: тот зарылся с носом в чёрные кудри, уложив одну руку на бок графа, а во второй сжав его кисть — хрупкую, с синеватыми венками. Веки недовольно подрагивали, но красноволосый по привычке, всё же, смог разлепить глаза, с трудом, конечно, не режим обязывал. Запах каких-то лесных цветов, ни то фиалки, ни то синюха. Запах далеко спрятанных цветов забился в нос, и Джеймс вновь вдохнул его полной грудью — и, правда, расскажешь — не поверят. Да и кому рассказывать то — это его счастье, не более. Он уверен, Юпитер так просто не собирается расцеплять руки, отчего вставать с постели не хотелось ещё сильнее. И, увидев мать в дверном проёме — та испугалась, что её сын не встает как по привычке — лишь спокойно подвёл указательный палец ко рту, призывая к тишине, слыша тихое хихиканье вампира во сне.