Чинить

На крыше десятиэтажки спокойно и тихо. Воздух по-летнему теплый; там, вдалеке, у линии горизонта рыжеет солнечная полоса, а над ней растекается светлая зелень. Розовые облака на широком голубом небе такие же тонкие и прозрачные, как вата, что растворяется в воде, и низкие волны неспокойного Гудзона блестят то красным, то голубым, то желто-белым, как стекла калейдоскопа. Отстроенная База Мстителей на другом берегу тоже купается в красках заката. Те скользят по гладким белым стенам и мерцают на стеклах окон. Шорох густого леса доносится до Питера даже оттуда, заглушает копошение Хайленда внизу. Рыжий сироп льется на узкие улочки с домиками и магазинчиками, и город кажется застывшим во времени — за последний час лишь одна машина лениво проехала по дороге, и не более пары человек мелькнули на тротуарах. Теплый ветерок несет от реки соленый запах и густую сладость спелости и земли. Питер закрывает глаза. В голове его вакуум; ветер целует холодные мокрые дорожки на щеках и на шее, гладит по волосам. Питер улыбается. Об открытии за спиной портала подсказывает чутье. Питер почти слышит шорох золотых искр и отмеряет ровно секунду, прежде чем доктор Стрэндж ступает на крышу. — Питер? — в голосе его сразу волнение и сочувствие. — Что случилось? Питер утирает локтем щеку и поворачивается — перед глазами еще стоят кристаллики слез, и Стивен влажно плывет. На нем голубая худи и мягкие штаны, а в руках он держит круглую глиняную чашку. Плащ, привычно подпирающий воротом капюшон, качает полами в знак приветствия. В груди у Питера приятная, легкая пустота после долгих рыданий, и он неопределенно указывает на пейзаж: — Ничего, просто… тут так красиво. Все в порядке, сэр, правда. Стивен щурится, но молчит. Проводит над чашкой ладонью и подходит к Питеру, чтобы взглянуть своими глазами. Взволнованная неловкость обжигает щеки, и Паркер отчего-то спешит объяснить: — Это помогает. В смысле, я иногда позволяю себе, ну, знаете — немного поплакать. Или… много поплакать… без причины. Без явной, то есть. — Помогает, правда? — Как будто шарик лопается, и мне– ну, мне становится легче. — «В сле­зах таит­ся отра­да, в них, пере­пол­нив­шись, боль выход находит себе»… Овидий, «Скорбные Элегии». Книга четвертая, третий стих, — Стивен щелкает языком. — Строки тридцать семь и тридцать восемь. Питер поднимает взгляд. На закат Стивен смотрит со сведенными бровями, но треугольник меж ними виден едва-едва — а выражение лица остается расслабленным. В спокойных серых глазах отражается рыжая полоса, и кожу насыщает теплый красноватый свет, как отблеск костра. Даже тень от скулы в этот раз мягкая, рассеянная. Без острых черт Стивен выглядит домашним и очень уставшим. — Ого. Вы правда помните? — Фотографическая память, — он отмахивается парой пальцев, и Питер цепляется взглядом за бледные темные шрамы. Закат густеет, и красная марь, словно пятно от чернил, растекается вверх от линии горизонта. Питер смотрит, как дышит Гудзон, как плещется о красный песчаник. Над ним берег — усеянная редкими деревьями равнина. Там, под зеленой травой, под ковром одуванчиков и клевера, пропитанная кровью величайших героев земля. Питер чувствует ее сырой, рыхлый вкус на губах. Чувствует, как течет по виску собственная теплая кровь. Стискивает кулаки. Земля отдыхает. Память — никогда. Питер указывает подбородком. — Помните… помните ту битву? — Такое забудешь. — Я никогда столько людей в одном месте не видел. — А концерты? Что вы там сейчас слушаете. Тейлор Свифт? — Я никогда не бывал на концертах, сэр. — О, — рассеянно отзывается Стивен. Ни один из них не поворачивает головы. Внутри у Питера что-то скручивается, и ему хочется снять тесный красный костюм и броситься в воду — в эти холодные, ласковые волны — перебраться на другой берег. Упасть на колени, зарыть ладони во влажную траву и попытаться представить, что на этом месте может быть безопасно. Тихо. Спокойно. Что не крутится в воздухе прах инопланетной армии, и не пьют полевые цветы кровь погибших Мстителей. Если бы можно было отключить голову… Питер хмыкает. — Было бы моим самым крутым воспоминанием, если бы не… вы знаете. Он поджимает губы и очень старается на Стивена не смотреть. Ему неловко, что он опять сыпет соль на рану, но, серьезно. Он пытается. Просто до этого он никогда не видел смерть родного человека так близко. И с каких пор Тони ему стал родным? С каких пор он Тони, а не мистер Старк? Питер переступает с ноги на ногу. И понимает: самое страшное в этой мысли ведь то, что ему хочется думать «он такого не видел ни до, ни после», но он думает только «до». Потому что после… после — видел. — Скоро можно купаться, — ни с того ни с сего вдруг роняет Стрэндж. Питер хмурится. — В Гудзоне? Морщинки на лбу Стивена становятся глубже. Он будто ищет слова, выуживает из углов высоких пыльных полок, перебирает и выкидывает ненужное — взгляд его чуть подрагивает, словно он читает невидимый текст на линии горизонта. Алый всполох в его глазах застывает, как грязный след на чистом полу. Когда он говорит, голос его тихий, а пальцы немного дрожат. — Я вырос на озере. Десять минут пешком. Один раз купался так долго, что получил солнечный удар, — хмыкает как-то горько. Так хмыкают о том, что уже не вернуть. — Говорили тогда, будто за миг до заката в отражении на воде появляется небесный город. Прямо из облаков. — Вы видели? — Ну, лет в пять я много чего видел. Рыжий свет песчинками рассыпается по его бороде, отражается светлым бликом на губах, когда он растягивает их в снисходительной ухмылке. Краснота на небе теперь точно большое пятно от газировки на майке, а облака, впитавшие закатную яркость, отделены от фиолетового неба четкими линиями. Стивен сегодня в хорошем настроении и не отводит взгляд — Питер с осторожным восторгом приоткрывает эту дверь. — Откуда вы? — Небраска. — Ого. Это даже… даже не в Нью-Йорке. Не то чтоб я думал, будто все должно быть, но, то есть… — он закрывает глаза, с раздраженным стоном стиснув зубы, и еле удерживает улыбку, что просится в ответ на стрэнджевский добродушный вздох. — Ладно, очередную глупость ляпнул. Питер опять смотрит на противоположный берег, а Стивен подносит чашку к губам. В окнах Хайленда зажигается свет, и уличные фонари укутывают улицу в ночной уют. Деревья шелестят по-прежнему громко, но вдали гудят и сигналят родные нью-йоркские пробки. Питер отмахивается от комара. Ловит взгляд Стивена из-под заломленной брови и с неуместным смущением отворачивается опять. Мутная вода Гудзона переливается от светлого изумруда до глубокой синевы, и бледнеющие краски, расплесканные по небу, серым воском тают на гребнях волн. — Он оставил нам этот мир, чтоб мы его защищали, — бормочет Питер, но Стивен не отвечает. Тогда Питер поднимает руку, жмуря один глаз, будто целится. — Кажется, я вижу его. Ваш небесный город. — Палец его направлен на мерцающую воду. — Во-он там. Смотрите! Видите? И это добрая шутка — а может, не шутка. Лицо Стивена накрывает голубая тень, и Питер видит ее у него на лице — память. Та не отдыхает и не молчит, а тускнеющий красно-рыжий закат ее дразнит. Потому что в нем все переменные, неизвестные, все ошибки и их решения. В нем солнце и кровь: разбитый на первой серьезной миссии нос, царапина на лбу ЭмДжей, броня Железного Человека, волосы Мэй, рана на груди дяди Бена… и кто-то из жизни Стрэнджа, о ком Питер никогда не узнает. Он почти чувствует себя виноватым. Но все еще показывает пальцем, будто там — именно там — ждет утешение. И спасение. И в одиночку туда не попасть. Поэтому Питер почти умоляет: — Видите? И с губ Стрэнджа слетает тихий, тоскливый смешок. — Да.