Чинить

Питер думает: лучше некуда. У него кровь из ноги хлещет, и, наверное, перерезано сухожилие, зато коренастый мужик в черной маске приклеен паутиной к стене, и нож валяется подле. Питер шипит сквозь зубы и тянет разрезанную штанину: ее кривые края застряли в ране, и та горит от любого движения внутри. Мужик кричит Питеру в спину, грозится отделать так, что мать не узнает — Питер вдыхает глубже и выдергивает штанину из густой крови. — Можете, пожалуйста, помолчать? — рычит через зубы. Но преступник только яростнее захлебывается гневом: рассказывает, на какие кусочки его порежет и как помочится на его труп. Питер мысленно шлет его в психушку и стреляет ему паутиной в рот. — Простите. Это был не вопрос. Вдали гудят сирены, и он с тихим стоном хромает прочь. Рану приходится перевязывать — регенерация справляется медленно, а драить полы от крови совсем не хочется. Питер рвет перчатку костюма, и ткань расходится с треском; затягивает лоскут на ноге. Рука мерзнет. Домашка копится уже пару дней. У Питера нет сил после работы — Джеймсону нужны фото чертовых единорогов, и Питер переворачивает верх дном всю страну, чтоб получить аванс — и после патрулей — с приходом тепла просыпаются юные дарования преступного мира, и Питер не знает, что хуже: озлобленные на мир отморозки со стажем или молодежь без тормозов. Он возвращается домой, открывает тетрадь и думает, что прямо сейчас, возможно, его помощь нужна в районе, который он пролетел наспех, потому что там никогда ничего не происходит. Он листает учебник за завтраком, но чутье ворочается под кожей — босс дал выходной, но вдруг это прелюдия к увольнению? Вдруг денег больше не будет? Вдруг его выселят через день? Питер водружает на стол швейную машинку. Преподаватель бормочет на фоне; шов нового рукава неровный, но по ощущению, вроде, такой же, как был. Питер не запоминает ни слова лекции, хотя переслушивает три раза, и в неспокойном сне ночью он приносит пустые тетради мистеру Харрингтону на проверку. Мистером Харрингтоном оказывается Стив Роджерс: он в облегающем синем костюме из дурацких постановок сороковых, улыбается по-рекламному и хлопает Питера по плечу. Усмехается скрежетом столетнего старика. — Ты можешь лучше, дружелюбный сосед. Питер приходит к Мэй в слезах — ему семь, на нем майка со Снупи, по раненной ноге течет кровь, и вместо тетрадей он тянет ей мокрый от слез лист с неудом по испанскому. Она прижимает Питера к себе, упирает подбородок ему в макушку, и ладони щекочет ее полосатый джемпер из вискозы. Мэй говорит про силу и про ответственность, но ни слова о том, что он может лучше. Питер просыпается со звоном в ушах — телефон показывает половину пятого. Ночь беспросветно-черная, но перед сухими глазами пульсируют зеленые пятна, и Питера передергивает от холода. Он натягивает одеяло до ушей и представляет, что за слоем удушливой тяжести — объятия Мэй. Ее призрачные руки обнимают его со спины, и Питер засыпает мгновенно. Он оборачивается на тонкий звон. Монеты рассыпаются по асфальту, блестят на свету, следом катится картонная коробочка — хулиган, зачехленный в пальто с длинным воротом, хватает под локоть бродягу, что примостился у памятника Железному Человеку. Бродяга седой, в старом, затертом дутике; хулиган кривится, оттаскивая его, говорит об оскорблении великого героя Земли. Питер одергивает его за плечо. Хулиган поворачивается с таким удивленным омерзением, словно Питер вывернул на него ведро помоев — и, пить дать, Питер сам выглядит как бродяга. У него под глазами синяки, как мазки черной краски, он пахнет старой одеждой и не мыл голову уже неделю. Во рту наливается кислый вкус макарон быстрого приготовления, и стыдный злой жар приливает к щекам, когда хулиган сбрасывает его руку с плеча. — Не встревай, — плюет и обращается к бродяге опять. — Он тебя не для того вернул с того света, чтобы ты прохлаждался! — Я работал… до Щелчка… — лепечет бродяга, подбирает монеты, но хулиган пинает его в бок. Питер бьет молча. Удар в нос — хруст кости, хулиган закрывает лицо. «Тони Старк не позволил бы!..» — или что-то такое кричит, но Питер не слышит: у него щиплет костяшки, и зудят ладони. Удар в челюсть, но другой рукой — для баланса. Хулиган валится без сознания. У бродяги огромные голубые глаза, и смотрит он с отчаянным ужасом. — Зачем ты убил его? Питер моргает. Указывает рукой: — Но… я не убивал… — Убил! Ты убил! — Не убивал! Проверьте пу… — Ты убил! — бродяга машет руками, зеваки косятся. — Зачем ты убил? У Питера горит лицо. Он открывает рот, но не находит слов. На стене за бродягой черно-белая распечатка с маской Человека-паука, перечеркнутой красным, и Питер читает: «Мистерио был прав». Читает: «Кого Человек-паук убьет следующим?» Бродяга обвиняет, толкает в грудь; люди смотрят с укором. Кто-то набирает скорую, грозится полицией, дает хулигану руку. Это как дурной сон, в котором Питеру ни уйти, ни ответить — он только мямлит неубедительные «я не…», но его голос так слаб, что это толпу только злит. Он пятится, извиняется; хулиган хнычет и тычет пальцем. Всё-таки, из-под красной маски не так страшно смотреть им в глаза. Крупицы желтого света настольной лампы рассыпаны по складкам куртки. Питер замечает на рукаве пятнышко крови, пока слова Мэй про силу и ответственность перекатываются в голове, как парафин в лава-лампе. Он думает об этом так долго, что слова становятся просто словами — они надуваются, поднимаются по сознанию и распадаются буквами, которые оседают на дно, чтобы снова надуться в слова. Сила. Ответственность. У Питера перед глазами влажно плывет. «Так плохо, что дальше только лучше», — комментирует мысленный Стрэндж, и в Питере вспыхивает надежда. Он подтягивает новый рукав — тот оказывается длинноват — и присаживается на краю крыши. Небо без единого облака и голубое до боли в глазах, а солнечный свет лупит по круглому окну Санктума. Металлический парапет крыльца, ромбы на двери, стеклышки витража, даже молодые листья цветов в кирпичных горшках — каждый изгиб дома нежится в золотом свете, и Питеру хочется плакать от этой весенней идиллии. Санктум будто зовет прикоснуться к робкой, расцветающей надежде, и Питер не может ему отказать. Дверь открывается — сердце колотится в полном мольбы предвкушении, но на крыльцо выходит не Стрэндж. Незнакомая девчонка, едва ли старше пятнадцати, с высоким темным хвостом заталкивает вязаный шарф в вырез куртки и задирает лицо к солнцу, щурясь, словно котенок. Стивен выходит следом. Плащ сидит легким красным пальто у него на плечах; Стивен осматривается, но Питера не замечает. Кивает на болтовню девочки, прячет умиротворение за сведенными в напускной досаде бровями и вытаскивает из-под её воротника капюшон. Дядя Бен делал так же. Ранение на ноге зудит. Оно давно затянулось, но чесать вдруг хочется рьяно, до крови; едкий ком лопается в горле, и Питер стискивает зубы, когда яд наполняет рот. Стивен не дядя Бен, и Питер для него — безрассудный ребенок, галочка в дневнике благотворительных дел, что еще? Бездомный пёс, которому выставляют похлебку, но в дом не зовут. Дома у Питера больше нет, он сам всё разрушил, и, право, нет ничего обидного в том, что учтивой заботой к нему Стивен откупается у своей совести. Просто он откупается, а у Питера в пальцах гнется кромка водосточного жёлоба. Лучше не будет. Очередного преступника он вяжет паутиной неподалеку от старой Башни. Парень немногим старше Паркера и пьян настолько, что говорить с ним нет смысла. Питер в последнее время вообще мало ведет бесед — нарушители поносят его и явно не нуждаются в скромных нравоучениях. Нынешний кадр, впрочем, Питера вовсе не замечает. В пьяном угаре он едва не разбивает витрину и показывает чудеса прыткости, улепётывая по закоулкам, пока Питер наконец не клеит его к стене. Теперь парень поет гимн, перевирая слова, а Питер утирает нос — плечи сводит, кнопки таксофона залипли, под ногами хлюпает лужа, и мокрый костюм холодно трется о кожу. Питер пытается оттянуть ткань, но пальцы нового рукава скользят, и он рыкает. А потом пьяный парень его узнает. — Эй, ты, Человек-как-тебя-там… слушай, а че тебя… это… ну, по пунктам Договора не разъебали? Ну, если раньше за тебя Старк впрягался, то кому ты сейчас зад лижешь, что аж на дерьмо с Мистерио положили болт? Питер не дозванивается. То ли набирает медленно, то ли диспетчер неторопливый — трубку он кладет с коротким стальным щелчком. — Подстилка правительственная, думал, никто не знает? Жена Старка ему верит, ага… пригрел — ик! — змею на груди… Питеру даже нравится — когда словесный понос обрывается сухим хрустом сломанного носа. Наверное, это не вписывается в геройские догмы, но кто его обвинит? Они все были на похоронах; любой из них ударил бы раньше. За спиной сигналит вечерняя пробка, и закат накрывает город кроваво-красным: красными становятся стены, козырек таксофона, железный люк; красная кровь сливается с красной тканью костюма. Пьяный придурок, наверное, юрист и, наверное, неплохой человек — но он сплевывает зуб и смеется. Пьяный придурок упивается безнаказанностью, но он жив, а Мэй — нет. — Достойный выродок Торговца Смертью, — кривит кровавый рот, и Питер закрывает глаза. У удара в челюсть звук короткий и четкий; у удара в живот — глухой. Питер бьет, снова и снова, по лицу, в солнышко и между ног; каждый удар продуманный — сильный достаточно, чтоб навредить, но не достаточно, чтобы убить. Бить вообще просто. Следить за собой — не очень. Бедняга превращается в кровавое месиво и виснет без движения на паутине, но он не мёртв. Питер знает — чувствует, что ещё не перешел грань. Вот только от близости к бездне ничто не ёкает, и он хочет сам себя испугаться, но не находит причин. Просто его сила напомнила очередному придурку об ответственности следить за своим языком; это в порядке вещей. Как жаль, что он не дозвонился в полицию сразу. Пусть ищут его теперь сами. Пару дней Питеру кажется, будто в кожу въелась чужая кровь. Он трет руки мылом, держит их до онемения под горячей водой — но кровь остается. Джеймсон писает кипятком, выдумывая заголовок о новых бесчинствах Человека-паука, и Питер фотографирует закатанного в гипс нарушителя в больнице. Тот и правда оказывается юристом; рассказывает об избиении в таких подробностях, словно не отключился после второго удара, и Питер думает, что, если б та ночь повторилась, он бы ничего не менял. Он заворачиваться в одеяло и представляет, как Мэй обнимает его со спины. Мэй не приходит. На Нью-Йорк падают холодные сумерки. Питер доедает хот-дог и с высоты десятиэтажного дома любуется мерцанием городских огоньков. Три квартала впереди и два сзади беспокойные — моргнешь, и кошелька уже нет; Питер ведет ладонью над краем, пытаясь определить источник тревоги. Красная перчатка, трижды перештопанная, натягивается по костяшкам, а с тыльной стороны торчит пара ниток. О нитках — неряшливых, тонких; потянешь, и развяжется весь костюм — стоит поволноваться, но голова гудит, словно с двух сторон включили колонки, и звук вибрирует прямо в костях. Запихнув остатки хот-дога в рот, Питер опускает маску и прислушивается к чутью. Оно тянет вниз по стене, ведет по перпендикулярным закоулкам. В какой-то занюханной подворотне Питер липнет к грязной, покрытой мхом стене и наконец открывает глаза. Застывает. Ему в общем-то всё равно, кого бьют, когда бьют, но чутье колотит по вискам так, что хочется голову себе открутить. Питер видит, как два бугая поднимают на колени кого-то третьего — и Питер узнает этот высокий, стройный силуэт даже растрепанным и согнутым пополам. — Сектант ебучий, — третий бугай разбивает о мусорный контейнер бутылку, а другой упирает колено Стивену в поясницу, чтобы не увернулся. Питер спрыгивает на контейнер. Тот, что с бутылкой, оборачивается. — Нихуя парад клоунов. Че, прибежала подружку спасать? Питер стреляет в него паутиной — рывком тянет и бьет лицом о контейнер. Двое других тоже переключаются на него, и Питер спрыгивает перед одним, уворачивается от кулака и бьет в живот. Другой замахивается на него ножом, но Питер нож выбивает и нагибается, позволяя его нокаутирующему удару прилететь в нос соучастника. Когда тот остается без помощников и оружия, Питер валит последнего громилу с ног, опускается на него и бьет, и бьет снова, и снова, и снова; бьет с тем же остервенением, с каким тот минуту назад бил ногами его друга — и под ударами этот случайный отморозок, и Озборн, и чертов Бэк, и каждый, кто когда-либо решал, что старое доброе убийство без причины никому не навредит. — Довольно, Паркер…. оставь его. Паркер! Питер замахивается. Перед глазами красное марево, суставы гудят, и ярость колотит под кожей, но удар прилетает на невидимую теплую стену перед лицом преступника. Рука еще дрожит, но Питер все-таки раскрывает кулак. Запал на еще череду ударов выдыхает низким коротким рыком и поднимается — человек под ногами не движется, но Питер вяжет раскинутые по асфальту ладони паутиной. Оборачивается. Стивен выглядит немного комично — он жмется к стене спиной, седые пряди торчат, плечи задраны вверх, а с брови и под носом тянется тонкая струйка крови. На нем черная майка и джинсы, и взгляд его несобранный, ошалелый. — Проверь… его пульс. — Но… — Проверяй. В голосе Стрэнджа нетерпеливое раздражение, и Питер дергает плечом. Что говорят про абсурдность принципиального геройского благородства? Может, будь они немного черствее, никто не писал бы на стенах «Танос был прав» и не причислял бы Мистерио к лику святых. И боялись бы — ну, вот так. В вонючей подворотне с разбитой бутылкой. Трое на одного. Но Стивен вдруг смотрит упрямо, по-наставнически сурово, и Питер нехотя опускается возле преступника. Берет его за запястье — обостренная сенсорика повторяет быстрый стук в голове, словно сердцебиение собственное, а не чужое, там где-то. Под пальцем. Достаточно надавить, и оно остановится. Питер сжимает зубы. Он будто бы оглушен — в ушах густо шуршит, и весь мир сужается до обмякшей руки у него в руке. Он только и слышит это слабое беспокойное биение, тук-тук, тук-тук, тук-тук; он сходит с ума. В такой же ватной тишине он слышал тогда сердце Тони — его гулких, обрывистых «тук-тук» он насчитал двадцать семь, прежде чем наступила непоправимая тишина. Полгода стук снился ему в кошмарах. Питер выпускает запястье преступника — оно вдруг кажется дорогим хрусталем в дрожащих руках — и отшатывается. Шея горит, Питер срывает маску и жмет ладонь ко рту. — Шкет? — Но… почему… — Потому что ты защитник, а не каратель. Разве не так? Питер жмурится, всхлипывает протяжно. Дурак он, вот кто. Дурак. Эгоистичный, самонадеянный, мелочный… Но, может, не совсем безнадежный? Единственный фонарь мигает, и Питер оборачивается опять. Стивен прощупывает себе ребра, кровь теперь размазана по усам, и тусклый желтый свет придает ему немного болезненный вид, а у Питера щемит сердце: неясное волнение цапает грудь, как при виде старушки, что изо всех сил торопится перейти на зеленый, или старика, который с чрезмерным сосредоточением вслушивается в байки наценщика-продавца, или когда за помощью обращается растерянный турист-родитель, который не знает, как отправить детям смазанную фотографию Статуи Свободы… — Как- как вы, сэр? Сильно болит? Где ваш Плащ? — Долгая история. Мы поссорились. Эй, это не смешно. Питер! — Простите, но, вообще-то, смешно. Стивен стреляет в него уязвленным взглядом. Питер косится на преступников, мнет маску в пальцах и шмыгает. — Почему вы не дали отпор? Ну, своей магией? Вы ведь могли, я знаю. — Тебя ждал. Стивен улыбается лукаво, но Питер стискивает кулаки. — Они могли вас убить. — Да, тебе стоит быть расторопнее. — А если бы я не пришел? — А дружелюбный сосед мог не прийти? У Питера краснеют уши. «Это ведь то, что мы делаем», — говорит Питер-два, и Питер-три улыбается. — Вам не стоило подставляться ради меня… — Питер бормочет, как будто румянец стискивает щеки, не давая четче произносить слова. — Вот это уж точно совсем не смешно. Сэр. Стивен! Тот качает головой. Морщится, поменяв позу, и дарит усталую, но мягкую улыбку: — Я рад тебя видеть, малыш. Растроганность жжет в носу, и Питер шмыгает снова. Мистер Старк говорил стать лучше него, но Питер не может. Он протягивает Стивену руку, и перчатка сидит, как вторая кожа. — Позвольте, я вас провожу. Для начала, он попробует стать лучше себя. — И не вздумайте спорить. — Не буду.