Это почти не больно, это почти не страшно, от этого почти не умирают

Тянь хватает ртом воздух, который кое-как сочится в лёгкие, пытается дышать. Хотя бы дышать — дыхание это важно. Но кислорода точно нет, его выжгли к ебени матери, его выжали из атмосферы и отдали кому-то другому, более везучему или более заслуживающему его. И это не приступ паники. Это не кислородное голодание. Это хуже в разы, больнее в разы, в разы, сука, серьёзнее. Серьёзно — Тянь болен. И он очень надеется, что одним из тех штаммов вируса, который ходит по земле и срубает человеческие жизни прогрессирующей пневмонией. Когда ни запахов не чувствуешь, ни вкуса — только как выгорают изнутри лёгкие при вдохе. Как болезненно сжимаются при выдохе. Вдох-боль-выдох-боль. Вот так. Дыхание это критически важно. Дыхание это чудовищно больно. Даже если дышать абсолютно нечем. Глотку царапает, выжигает, словно Тянь проглотил жидкий огонь и кашель, что вырывается лающим и сухим — вынуждает паскудно согнуться, придерживая руками саднящую грудную клетку, приваливаясь спиной к стене. Кашель тяжёлый, точно в альвеолах скопились сточенные до абсолютной остроты камни. Кашель тугой и Тяню кажется, что он вот-вот выплюнет вместе с ним лёгкие, истрепанные в мясо. Хотя больше не в мясо, а скорее в мазутную чернь с сетками сосудов, пропитанную смолами и табачными выхлопами. Но сигарету из рук Тянь так и не выпускает. Ждёт, когда приступ кашля отпустит, морщится от пронзающей за рёбрами и подносит смольную к губам дрожащими пальцами. Нет — ему не холодно. Просто от таких приступов, которые у Тяня не в первый раз — каждую клетку внутри болезненно колотит. Первая затяжка успокаивает позывы снова выхаркивать из себя бензиновые простои городского воздуха. Вторая — идёт чуть легче и за неё Тянь усасывает почти четверть сигареты, разгибается, окидывает голову назад, ощутимо прикладываясь затылком о стену и открывает наконец глаза. Морщится тут же — день до омерзения солнечный — лучи, где на небе ни облачка, слепят так, что кажется, вот-вот прожгут роговицу, а вместо белков глаз оставят там зиющие чернотой глазницы. Крошечный мусорный бачок со сколотой медной краской на импровизированной курилке, рикошетит светом прямо в лицо и Тянь отворачивается. И тут же жалеет о том, что его башка не умеет выкручиваться на все триста шестьдесят градусов, потому что замечает, как к нему подходит, едва ли не бегом, запинаясь о выбоину в асфальте и чуть не падая, Цзянь. У Цзяня проблемы с ориентацией в пространстве. У Цзяня проблемы с жестикуляцией, которая летально-экспрессивна. У Цзяня проблемы с доверием, только наоборот — доверяет он всему сущему, всему миру, всему, что ему скажешь даже в шутку. А у Тяня проблемы с Цзянем. Проблема в том, что Цзянь явно не из этого гнилого мира. Проблема в том, что Цзянь своими улыбками решетит грудную клетку и ни одна из этих улыбок не проходит на вылет — они все остаются плавленными свинцовыми пулями в саднящей, разодранной плоти. Проблема в том, что один раз увидев Цзяня, в него влипаешь намертво. Тянь в него намертво. И это самая большая из его проблем. У Цзяня миллиард идиотских привычек. У Цзяня в башке какая-то дурь, которую он, не смущаясь, выдает во всеуслышание. У Цзяня вздёрнутый острый нос и повышенный интерес ко всему на свете, куда он его и сует. У Цзяня незатыкающийся рот и взгляд на всё по-наивному детский. Цзянь — концентрация всего, что Тяня раздражает. Но конкретно в Цзяне его не раздражает ничего. Это не диссонанс. Это уже клиника. Его волосы, пронизанные яркими лучами, отсвечивают почти платиной, раздражая остро реагирующие на свет глаза. Тяню бы сейчас солнцезащитные очки от всех этих мразных отблесков и бликующих поверхностей. А ещё лучше социозащитные — от Цзяня. Но первые он забыл дома, вместе с белыми наушниками, а вторых ещё попросту не создали. Цзянь врывается в личное пространство, пропитывая собой каждый дюйм, застилая небесное светило своим внутренним светом. И Тянь щурится — слишком ярко. И Тянь задерживает дыхание — слишком вкусно от него пахнет. Слишком опасно затягиваться его запахом, потому что потом лёгкие одуреют уже конкретно. Полный отказ от кислорода. Полный пиздец всем системам и органам. Полный сдвиг собственной орбиты на Цзяне. И Тянь поднимает глаза на небо, чтобы диск далёкой пламенной звёзды лишил его зрения на пару минут, выжег кристаллик, прожёг черные дыры, застилающие всё, до чего достаёт радиус зрения, даже бокового. И Тянь затягивается почти уже истлевшей сигаретой глубже обычного, чтобы табачный смрад перебил запах лотоса, который почти невозможно учуять, если Цзянь не подойдёт слишком близко. И Цзянь подходит критически близко. А Тянь критически близок к асистолии. Потому что сердце спотыкается, наворачивается мертвой петлёй и валится куда-то глубоко. Тянь надеется, что уже навсегда, безнадёжно и насмерть. Чтобы оно больше на Цзяня не отзывалось, сдавленным судорогой, пропитанным нежностью комом. Чтобы оно больше не выбивало рёбра, отчаянно просясь в изящные хрупкие руки. Чтобы оно больше не захлёбывалось кровью в наркоманском экстазе, как под кислотой или ещё какой синтетической дрянью — при одним лишь виде Цзяня. Тяню пора к доктору. Тяню пора лечиться. Тянь надеется, что влюбленность можно вылечить. А солнце — предатель. Солнце со своей задачей не справилось. Солнце подыгрывает солнечному мальчику, оставляя Тяня в проигравших, измождённых бессилием дураках. Ведь даже сквозь настил черных пробоин в глазах, он всё равно Цзяня видит. Он всё равно на Цзяня смотрит. И всё существо Тяня, всё его внимание — острый концентрат на Цзяне. На его глазах со льдами среди пустынных раскаленных песков. Цзянь весь из противоречий — сделан из того, что противостоит друг другу по законам природы, но уживается в Цзяне вопреки. Цзянь весь вопреки этому миру — один он из света, в том месте, где живёт лишь тьма. Тянь вопреки своим нерушимым принципам, законам природы, и ожиданиям — в Цзяня по уши. Тянь убеждает себя, что это всего лишь интерес. Временное помешательство. Неверно распознанная мозгом симпатия, которую тот принимает за нечто большее. Тянь не из тех, кто испытывает большее, чем симпатию. Тянь не из тех, кто верит в любовь — это все миф, грязная ложь и привлекательной яркой обёртке, очередное развлечение для человечества, которому жить наскучило. Всего лишь оправдание лютому нежеланию быть одиноким. Одиноким Тянь быть не боится — это закономерность его жизни. Правило, выбитое на костях. Диагноз, поставленный ему при рождении. Наследственное проклятие передающееся по цепочке изгнившей ДНК. Это, блядь, всего лишь интерес. Тянь убеждает себя в этом, захлёбываясь широкой улыбкой Цзяня, которой калеет всё изнутри, точно внутренности ошпарили ледяной водой. Тянь убеждает себя в этом, впитывая эту предельно искреннюю в себя, как изголодавшаяся по нежности псина. Тянь убеждает себя в этом, задыхаясь опиумным лотосом, запахом которого пропиталась, кажется, вся стратосфера. Вся вселенная. Весь Тянь. И убеждать себя в том, что это просто интерес, становится основательно труднее, практически невозможно, когда Цзянь хлопает его по плечу дружески. И Тяню кажется, что когда хрупкая ладонь сметается через мгновение с плеча — он рассыпается. Он тянется ноющим нутром к Цзяню, весело болтающему о какой-то чуши, что проходит белым шумом в фоновом режиме. Физически он удерживает себя у стены, пригвождая себя к ней всеми силами. Только бы не дотронуться до него. Только бы не понять окончательно, что даже обречённые на одиночество могут безвозвратно влюбиться. Только не бы сломать и так уже идущий трещинами и пробоинами самообман. Тянь не из тех, кто легко влюбляется. Тянь не из тех, кто вообще влюбляется. Искусство самообмана у Тяня отшлифовано до абсолютного совершенства. Тянь идёт ко дну, изгнившим, проржавевшим коррозийными брешами судном, когда замечает во взгляде Цзяня искреннее беспокойство. Тянь рушится, ощущая, как хрустко ему выламывает кости, когда Цзянь спрашивает: — Эй, ты в порядке? — тот изламывает брови, и критично всматривается в лицо, явно пытаясь найти там признаки простуды или до чего там Цзяню уже удалось додуматься. — Ты либо дальний родственник вурдалаков, у которых вид такой, словно они подохли ещё пару недель назад, либо ты реально заболел. В чем-то Цзянь прав. Признаки у Тяня есть. Не то нового вируса, не то уже рака лёгких. Рецепторов, отвечающих за боль — в лёгких нет. А болят они так, точно сплошь ими усеяны. В чем-то Цзянь прав — сейчас Тяню паршиво и кажется, нужно к врачу за сложновыебанным диагнозом, а после за долгосрочным лечением в обязательном порядке. Тянь улыбается своей привычной обманчивой, игнорируя, как скручивает судорогами суставы до того, что хочется заорать дурниной. И орать до тех пор, пока ему не вколят ебучий морфий. Игнорируя натуральный приступ тошноты от слепящего солнца, которое хочется прогнать с горизонта на долгие года, чтобы не светило больше, не выжигало роговицу, не лупило по мозгам острыми раскатами боли. Потому что света здесь слишком многого. Из-за Цзяня в частности. Потому что Цзянь затмевает собой даже солнце. И понять от чьего конкретно сияния так раскалывается голова — Тянь не может. Отвечает, скрывая болезненный оскал, который наползает на губы, беззаботной улыбкой: — В порядке. Вдох-боль. Выдох-боль. — В полном. Вдох-боль. Выдох-боль. Дыхание — это критически важно. Дыхание — это чудовищно больно. Смотреть на Цзяня ещё больнее. Всё у Тяня в порядке, кроме выгорающих изнутри лёгких. Всё у Тяня в порядке, не считая тянущих ноющей вен, по которым точно иглы вместо крови пустили. Всё у Тяня в порядке, если не обращать внимания на то, что не спит он уже вторые сутки, а каркас скелета вот-вот рухнет раскрошенной трухой от перенапряжения. Всё, блядь, у Тяня в порядке. Всё, кроме Цзяня. Всё, кроме лёгких и двинутой на Цзяне башки. Очевидно — Тяню срочно нужно к врачу. К целой коалиции. К самым именитым и прошаренным в неизвестных симптомах, которые Тяню остоебенили уже в край. Всё у Тяня в порядке, несмотря на то, что рядом с Цзянем стоять невыносимо. Его либо на сотню миль от себя, либо в себя на всей скорости, чтобы вплавиться. В порядке же, блядь, ну. И Цзянь в это «в порядке» не верит — смотрит с подозрением. Смотрит своим рентгеновским, который включает только в экстренных случаях. И видимо — случай действительно экстренный. Потому что голова у Тяня кружиться начинает так, точно земля набрала неебические обороты, решив сократить сутки до миллисекунд, когда все эпилептики ахуели бы от смены дня и ночи. И если бы не стена под спиной — Тянь наебнулся бы. Имеет на это все шансы, если чуть отшатнется от неё. А добивает весь этот список пиздеца сам Цзянь, смотря так, словно бы ему на Тяня не наплевать. Глубоко и сложно смотрит. До того, что Тянь его взглядом давится, не удерживает в себе очередной адский приступ кашля, которым скручивает внутренности вплоть до рвотных позывов. Вплоть до того, что на прикрывающую рот ладонь, выплёскивается какая-то липкая дрянь и Тянь ставит на то, что это мокро́та от смол, которыми он вместо кислорода лёгкие травит. На губах эта дрянь тоже остаётся и её приходится слизать, чтобы Цзянь не увидел. Нечего солнечному мальчику смотреть на то, как Тянь гнилью истекает. Не для Цзяня это. Металлический привкус тут же воспаляет вкусовые рецепторы, которые требуют немедленного сплюнуть, что Тянь и делает — не под ноги, нет, прямиком в мусорный бачок, где её невозможно будет разглядеть. С испачканной рукой куда хуже. Её при желании не вырвешь и не вышвырнешь. И Тянь делает проще, Тянь сжимает ладонь в кулак, и чуть пошатнувшись, но устояв на ногах, прячет ту в карман. — Серьезно, тебе к врачу нужно. Я с тобой схожу, хочешь? — в Цзяне доброты столько, что все святые перед ним должны сорвать с голов нимбы и ему же покаяться. В Цзяне столько неравнодушия, что это прицельно выламывает в защиту Тяня от мира. От Цзяня в частности. Не включается при Цзяне привычный, под кожу вросший облик мудака — Тянь себя при Цзяне теряет. Того себя, которого в себе же сам и взрастил. Теряет свой холод и равнодушие. Теряет свой тотальный, выученный годами похуизм. Теряет поверхностность, которой от Тяня всем, кроме Цзяня хватает. Просто Цзянь смотрит насквозь — Цзянь по-другому не умеет. А Тянь теперь не умеет ему зубоскалить, как привык. Невозможно ему противостоять. Цзяню нехуй противопоставить, потому что напускное Тяня, Цзянь небрежным взмахом руки смахивает. Невозможный, он, блядь. И всё, что Тяню остаётся — лишь ответить устало осипшим от кашля голосом: — Я разберусь. — и голос рвется, голос сбоит, голос контролировать у Тяня не получается. Разобраться с этим у Тяня навряд ли получится. С большей вероятностью ученые изобретут панацею для бессмертия. Тянь талантлив во всем. И его таланты не ограничиваются одним лишь именем, первым в списке лучших учеников школы. Тянь талантлив в катастрофических проебах и летальном самообмане. Тянь талантливо запускает проблемы до тех пор, пока они метастазами не разрастутся по всему его существованию. Тянь талантливо пускает по пизде жизнь — Тянь талантлив во всем. — Ага, привычным тебе способом? — Цзянь скрещивает руки на груди и хмурится осуждающе. И осуждение сочится в его голос, когда он произносит, без привычной непринуждённости, без привычной дурашливости. — Наебенишься в слюни в одиночку и выкуришь пару пачек за пару часов. — он вздыхает, пронизывает осуждающим взглядом, который отпечатывается в застенках сердца клеймом осатанелой вины. Цзянь прав. Цзянь откуда-то знает, что именно сделает Тянь этим вечером. Цзянь, блядь, невозможный. — Так и рак заработать не сложно, ты в курсе? Кровавый кашель, адские боли, все дела, а ещё… Цзянь обрывается, кажется, даже забывает о чем вообще говорил, забывает, что Тянь так и стоит перед ним — перебитый весь и рассыпающийся. С Цзянем так бывает. Бывает так с ним, когда в радиусе видимости появляется Чжэнси. Цзянь впадает в анабиоз, стоит ему услышать его голос. У Цзяня открывается туннельное зрение, которое концентрируется на Чжэнси и не важно, что происходят рядом с Цзянем. Неважно несётся ли на него машина, у которой отказали тормоза. Неважно говорит ли он с кем-то. Неважно умирает ли перед ним и о нём Тянь. Тянь, как и всё остальное — стирается из его мира начисто. Потому что, кажется, всем миром для Цзяня является Чжэнси. И Тянь настолько больной безумец, что этот взгляд, к другому обращённый — впитывает в себя. Запоминает каждый его ослепительно-нежный оттенок. Крадёт каждую его разрушающе-безнадежную преданность в песчаных глазах — себе-себе-себе-всё-себе. Тянь жадный. Даже до чужого. Даже до ему не предназначенного, до того, чего сам Тянь явно никогда не заслужит, как бы заслужить ни пытался. Тянь жадный до того, кто по нему жадным никогда не окажется. Цзянь уже выбрал себе того, на ком весь этот проклятый свет клином сошёлся. И сбоев там не намечается. Ни проблем с электричеством, ни перебоев в системе, ни которотких замыканий — Цзяня на Чжэнси и так уже замкнуло. Тяня замкнуло на Цзяне. Нихуя у Тяня не в порядке. Ни с организмом, ни с той ошеломительно-острой нежностью, которой он о Цзяне натурально подыхает, смотря ему в спину. Смотря, на то, как тот, кого хочется привязать к себе намертво — привязаться пытается к другому. Смотря на то, как у Тяня тут без шансов. Потом что диагноз ему поставили ещё при рождении. Наследственное проклятие передающееся по цепочке изгнившей ДНК — оглушительное одиночество без права на долго с счастливо с тем, кому рядом с Тянем счастливо никогда не будет. И к Чжэнси Цзянь всему фибрами тянется — уже в полоборота, отступает от Тяня на шаг, смотрит на него напоследок серьёзно, грозит пальцем строго и бросает, уже разворачиваясь к своему миру лицом окончательно: позаботься о себе хотя бы раз. Бросает как-то скомкано, второпях но с той долей заботы, которой Тяню хватает для того, чтобы тянущая боль за грудиной разрослась до убийственных размеров. Тянь и понятия не имел, что нежность это так больно. Тянь и понятия не имел, что вслед за Цзянем уйдёт что-то осатанело важное. Что-то, что грудину разрывает оскольчатой на поражение и оставляет Тяня наедине с ещё большей пустотой. Пожалуй, именно сейчас Тянь осознаёт, что сегодня вылакает все запасы виски. На литры алкоголя внутри ведь так легко можно будет списать всю эту сентиментальную херню, когда Тянь расфокусированным пьяным взглядом, будет цепляться за каждую кому-то незначительную, но монументально значительную для Тяня, деталь на их общих с Цзянем фотографиях. Где улыбки его, даже через экран будут настолько насыщенными, что придется щурится, как Тянь не щурится самому солнцу над головой. Где его мягким расслабленным, но в то же время острым взглядом можно будет согреться, когда Тяня будет колотить от холода пустующей темени студии, где из света будут только тусклые оглогоски города внизу и далёкие ледяные звёзды. Пьяным прощается всё. Пьяным прощается слабость по кому-то. Пьяным прощается лютая тоска по тому, что никогда и ни при каких обстоятельствах не сбудется, даже если мир с ног на голову встанет. И тоска эта, нетерпеливая сука, даже не дожидается пока Тянь окажется в студии. Она сразу обрушивается многотонными плитами, давит на износившееся в рвань сердце, стискивает сгорающие лёгкие, затягивает удавку на глотке. Она сразу на удушающий. И Тянь сразу в ничто. Тянь ещё не пьян, но ему уже хочется выблевать из себя всё. В частности — Цзяня. Выкурить его сотнями смольных, которые — да, Цзянь, прав — приводят к раку. Производители сигарет честные — пишут на упаковке, что курение это вредно. Производители любви, в отличие от них, совсем долбанулись и обещают, что она будет лёгкой, приятной и потрясающей. Производители любви те ещё обмудки, которые забыли предупредить, что та убивает. Медленно, мучительно и больно. Очень, сука, больно. Тянь не знает что с этим вовсе не лёгким, далеко не приятным и уж точно нихуя не потрясающим делать. Тянь пытается его выкурить — нашаривает в кармане пачку, потряхивает её в надежде, что там осталась хоть одна. И тут же морщится, сминает пустую пачку, потому что забыл купить новую и швыряет её под ноги с силой, сцепляя зубы, чтобы не заорать. Не то от пронзительной, в которой захлёбывается сердце, не то от паскудного отчаяния, которое комом в сведенной глотке. Сжимает пару раз ладонь до хруста сухожилий, в попытке успокоиться и хмурится. Смаргивает, думая, что ему показалось. Смаргивает ещё раз, думая, что мозг двинулся настолько, что распознаёт на ладони высохшую кровь, въевшуюся в исколотую трещинами линию, которую люди зачем-то называют линией любви. Пялится бестолково на руку, которой прикрывался во время кашля. Доходит до Тяня медленно. Доходит до Тяня не сразу. К земле жмёт так, что Тянь съезжает по стене вниз. Морщится раздражённо, когда пальцы, скользя по экрану, едва попадают по буквам. Тянь гуглит: рак. Тянь попадает на страницу: ханахаки.