Это почти не больно, это почти не страшно, от этого почти не умирают

Просверливающая боль в черепе отдается ломотой прямиком в глазницы и Тянь уже жалеет, что так и не напился вчера. Не разбавил кровь, пропитанную Цзянем - виски. Не залил льдом то тепло, которым по Цзяню скручивало спазмами желудок. Не окунул себя с головой в беззаботное забытие хотя бы на час-другой. Уже не списать, слепящую белыми вспышками в глазах, головную боль на похмелье. При похмелье всё просто - первым делом проблеваться от души, выхаркивая вместе с остатками жгужего пойла запах лотоса Цзяня. Добиться после стаканом ледяной воды, чтобы остудить саднящую, спазмированную трахею. Закинуться тремя таблетками аспирина и ждать, пока молоты в голове перестанут дробить череп по швам. Тянь опирается руками о только что протёртый госпожой Фа подоконник, замечая краем глаза, как она переходит к следующему. У старушки забавная кудрявая копна волос, похожая на белую сахарную вату и добрые глаза, которыми она неотрывно на Тяня смотрит. Та цыкает раздосадованно, поворачивается к нему, упирая пухлые руки в бока: - Ты ещё слишком молод для таких взглядов, ребенок. - её голос, уже схваченный старческой скрипучестью, звучит мягко, и совсем немного осуждающе. Тянь скашивает на неё глаза и тут же морщится от того, что подглазодвигательные мышцы наливаются тяжестью и кажется, даже моргать становится больно. Пытается выглядеть нормально. Пытается скрыть, что не спал всю ночь, заснув лишь на пару часов. Пытается выглядеть как тот, кто не выхаркал вчера при кашле кровь. Как тот, который не истекает этой кровью изнутри по несбыточному: по светлым глазам, в которых скрыта песчаная буря, по улыбкам, в которых солнца больше, чем на небосводе при закатном красном мареве. Вдох-боль. Выдох-боль. - Это пройдет, госпожа Фа. - он тянет губы в ломанную, которой крошит всё изнутри, потому что фальшь замечает даже старушка с плохим зрением. С глазами, подернутыми серой мглой, когда резкость и четкость падают, замыливают окружающий мир до неясных цветовых пятен. Но даже эти глаза Тянь обмануть не в состоянии - она качает головой, прикладывая ладони к щекам и выламывает в беспокойстве седые брови. Смотрит почти с жалостью, но больше с сожалением: - Пройдет конечно. - она улыбается тепло и мягко до того, что лунки глаз практически не видно. А когда улыбаться перестаёт, каждая морщинка на лице становится ещё глубже, ещё заметнее. Каждая наполняется глухой тоской, почти скорбью. Она качает головой, смотрит на Тяня так, точно ей хочется его залечить. Притащить аптечку и всего целебной мазью обмазать. Но аптечки нет, та в медкабинете осталась, а залечить она пытается словами. - Не пытайся вырасти слишком быстро, ребенок. Взрослая жизнь, влечет вас, молодых, как мотыльков. Как мотыльков и ломает. - разглядывает переживающе, плотно въевшиеся темные круги под глазами Тяня, кивает ему в подтверждение. - Вы же хрупкие ещё, не привыкшие к большим проблемам. Нерешаемым. У вас амбиции пробивают стратосферу и это прекрасно. Наслаждайся этим, ребенок. И не сломайся раньше времени. - Не сломаюсь. - говорит Тянь. Не сломаюсь, потому что уже сломан - молчит Тянь. Там уже ломать нечего. Там уже латать нечего. Там уже и кровеносная и сердечная системы по пизде. Там только доламывать, чтобы окончательно в руины. Чтобы уже взрослой жизни, которая для Тяня наступила быстрее, чем ожидалось - не приходилось тратить на него силы. Пробитых насквозь, как правило уже обходят стороной. С ними играть уже не интересно, особенно такой законченной мазохистке, как жизнь. На них рукой взмахивают безучастно и переступают безжалостно - с этим уже покончено. Его и убивать не надо, он сам скоро скопытится. Вон - кровью харкает и загибается от острой головной боли. Недолго ему осталось. Госпожа Фа - милейшая женщина. Мнительная к чужим проблемам медсестра, которая тут уже много лет работает. И знает она много и обо всём. Знает, что Тяня сейчас, после проникновенных слов нужно одного оставить, чтобы он их у себя внутри правильно уложил. Осмыслил. Обдумал. Попытался побыть тем ребенком, которого она в нём видит. Или что ещё с мудростью от старичков делают глупые мотыльки? Наверняка же не принимают её всерьёз. Это уже потом, с потрепанными обстоятельствами крыльями, прожжеными насквозь - приползают, чтобы ещё раз те же самые слова услышать. Уже по-другому услышать. По-другому понять. И уходит она как-то незаметно, бесшумно. Для Тяня её слова вовсе не открытие. Тянь это вызубрил ещё маленьким ребенком, который ребенком лет в семь быть перестал. Иногда жизнь решает, что пора становиться взрослым раньше положенного срока и делает всё, чтобы этого добиться - отнимает близких, селит внутри пепелище и потом, уже после того, как Тянь научился с этим пепелищем уживаться - учтиво дарит очередной пинок по ребрам. Вот тебе, парень. Ты ж уже дохуя взрослый. Харкай кровью, гугли рак. Гугли вирус, поражающий лёгкие пневмонией. Гугли ханахаки. Ну чё, с чем симптомы сходятся, парень? Да со всем они сейчас сходятся. И если честно, Тянь надеется на меньшее из трёх зол. На пневмонию. Её хотя бы вылечить можно. Он отталкивается от подоконника, устав смотреть на прогретую солнцем спортивную площадку, где мяч отскакивает от земли, оставляя в воздухе клубы пыли и уже собирается вернуться в класс. Отходит к лестнице, ведущей на третий этаж, поднимается на три ступени, как улавливает еле слышимые, шаркающие шаги на лестнице. Шаги незнакомо-знакомые. Шаги, которые останавливают, вынуждают крепко вцепиться в перила рукой, чтобы ногами дальше ни шага. Шаги, которые заставляют развернуться, чтобы посмотреть не ошибся ли Тянь. Ведь у Цзяня походка лёгкая и мягкая. Ведь у Цзяня поступь по полу, как по облаку. Ведь у Цзяня в каждом мимолётном движении непринужденная расслабленность. Тянь непревзойденный мастер в проебах, но сейчас не ошибся он явно. Узнавать шаги Цзяня стало как-то привычно. Пусть даже и те, которые непривычны для самого Цзяня - обычно лёгкого, воздушного и беззаботного. Но сейчас всё не как обычно. Сейчас Тянь зачем-то задерживает дыхание. Сейчас Тянь зачем-то всё своё внимание концентрирует на ссутуленной незнакомо-знакомой спине, точно на плечи Цзяню взвалили целое небо с его бесконечной тяжестью. Сейчас Тянь зачем-то тихо наблюдает за тем, как Цзянь, опустив виновато голову, опирается ладонями о подоконник, как недавно делал сам Тянь. Наверное, все делают так, когда становится особенно паршиво? Спиной к стене. Или лбом к холодному стеклу окна, чтобы дыханием оставлять матовые пятна на нём же. Чтобы мысли в порядок и обязательно с закрытыми глазами. Обязательно в одиночку. Всего на пять минут, чтобы разобраться во внутреннем осатанелом хаосе, в котором только путаться больше получается. Наверное, Цзянь инстинктивно ищет точку опоры, чтобы не наебнуться. Нет - не упасть на пол, сбивая колени в кровавые ссадины. Нет. Точку опоры, которая не позволит каркасу скелета прогнуться под тяжестью взваленного на Цзяня чего-то серьёзного, взрослого и тяжёлого. Не позволит жалящим мыслям довести организм до анафилактического шока и полной отключкой сознания, которое вот-вот подаст в отставку, потому что работает наизнос. Не позволит ломаться при остальных, потому что ломаться - это личное. Это уязвимость в самом жалком её проявлении. Самом страшном её проявлении, потому что спустя пару минут, плечи Цзяня вздрагивают. Потому что всего один раз. Потому что именно так начинается вой под ребрами, который отчаянием хочется выркичать, задрав голову к небу. Но сколько ты небу не кричи - оно откликнется лишь оглушающей пустотой - Тянь знает. Тянь пробовал. Тянь кричал в него, проклинал его, умолял его. Но небо не отзывается. У него не то голос отобрали, не то ему до пизды, что там за катастрофы у крошечных глупых людей, которые к нему, безразличному гиганту, неустанно взывают. И взывать Тянь перестал. Но смотреть на то, как сейчас взывает молча - но так оглушительно громко для самого Тяня - Цзянь, становится физически больно. Опять больно. Опять за грудиной. Опять за ребрами. Умом Тянь понимает, что лучше ему сейчас будет развернуться и тихо, беззвучно подняться по ступеням. Умом Тянь понимает, что вламывается в чью-то уязвимость нельзя - доломает ведь. Умом Тянь понимает, что этот лестничный пролет Цзянь выбрал не случайно - тут ведь не бывает никого толком. Все пользуются другой лестницей, от которой до аудиторий добираться гораздо ближе. Эта ведёт только в больничное крыло. Умом Тянь понимает, что Цзяню необходимо побыть одному. Сердцем Тянь понимает гораздо больше. Сердце у него глупое, заржавелое и изгнившее коррозийными дырами. Сердце у него пугливое, искалеченное и совсем немного живое. Цзянем живое. И состояние Цзяня - убитое, раздавленное, потрёпанное, точно его долго и чудовищно пытали - задевает. Задевает не предупредительным в воздух. А прицельным в ту самую, ещё живую его часть. Сердцем Тянь понимает, что оставлять его одного нельзя. Рассыпется ведь. Раскрошится ведь. И ловить его тут, в этих пустых стенах - некому. Тянь такой же пустой, даже хуже, даже больше, даже глубже пустой, чем эти стены. Тянь из пустоты весь до единого атома. Но даже так, пустой мальчик, мальчика тлеющего, рассыпающегося, но всё ещё солнечного - подхватить готов. Вопреки сорванному в хрипы голосу разума. Вопреки законам вселенной, где пустота подхватывать не умеет - она лишь остаточный пепел рассеивает. Вопреки данному себе вчера вечером обещанию, Цзяня как можно больше избегать - Тянь вместо шага от Цзяня назад, делает шаг вперед. И чем ближе Тянь к нему подходит, тем ощутимее становится тяжесть, которой Цзяня окутало, точно коконом. Невидимым, но таким настоящим, что кажется, протяни Тянь руку, как та повязнет в плотном воздухе и запутается в жёсткой натянутой паутине, которая вспорет кожу глубокими отметинами. И шрамы эти едва ли когда-нибудь заживут. И если Тянь стоит относительно далеко от этого, то Цзянь в этом вязнет. А оно Цзяня натурально убивает - на окно Цзянь смотри так, точно он в паре шагов от того, чтобы в него выйти. И наплевать ему, что тут всего-то второй этаж и мысли, которые изнутри его жрут, с такой ничтожной высоты не выбить. Разве что ногу сломать, и ушибить задницу, неудачно приземлившись. А потом, валяясь в больничной палате, загибаться под морфием от адской боли, которая изнутри, а не снаружи. Обезболивающие вообще странная херня. Глотаешь таблетку и что бы у тебя там не болело - оно проходит, словно пилюля сама знает на что конкретно ей нужно оказывать действие. Так какого хрена она не обезболивает душу, которая тоже болит? Тянь подходит ближе, а Цзянь и не замечает. Цзянь сейчас утопленником захлёбывается в чём-то для себя безнадёжном. Почти не шевелится, только плечи чуть вздрагивают и тут же напрягаются сильнее, точно он ту тяжесть удержать пытается. И Тянь её в себя впитывает, потому что с ещё одним шагом оказывается в самом её эпицентре. Ноющая до этого голова, раскалываться на миллиарды черепных осколков, и мысли дробятся в бессвязное, сложное и мрачное. А за окном слепит солнце, за окном радостные выкрики и биение отскакивающего мяча об асфальт. За окном жизнь в привычном ей русле. За окном звонкий девчачий смех и щебет птиц. За окном какая-то другая реальность, потому что в этой всё совсем по-другому. В этой Тянь потчи слепнет от густого отчаяния, которым Цзяня накрыло. В этой Тянь к нему на ощупь и медленно, потому что время тут идёт иначе. Двигаться тут сложнее, чем в воде. В этой Тянь облокачивается о стену, как и вчера, скрещивает руки на груди, инстинктивно пытаясь закрыться от этой тьмы. Но тут нужно что-то похлеще защитных жестов. Тут щиты нужны, желательно дробовики и резиновые дубинки, чтобы от неё обороняться, иначе проглотит, поглотит и грубо перемолет заточенными зубами. Что с Цзянем тяжесть уже и делает - на Тяня тот не реагирует. Так и стоит, уперевшись руками в подоконник и опустив низко голову. Не реагирует, даже когда Тянь говорит, пытаясь придать голосу как можно больше беззаботности, которая крошится беспокойством с каждой буквой: - Кажется, тебе паршиво. - Не... - Цзянь только голову ещё ниже опускает. До того, что седьмой шейный позвонок заостряется под кожей, почти вспарывает её, неестественно бледную. - Всё отлично. Когда всё отлично, Цзянь не прячет лицо под настилом распущенных светлых волос. Когда всё отлично, Цзянь улыбается. Цзянь улыбается даже когда всё паршиво. Сейчас Цзянь настолько не Цзянь, что не видно даже его пугающей неестественной болезненной улыбки, которую тот выдаёт за счастливую. И все на неё ведутся. Все, кто не Тянь. На слова его Тянь не ведётся тем более. Не ведётся на то, что Цзянь молчит, хотя сказать ему явно есть что. Цзянь. Молчит. И тишина эта давит ещё сильнее, давит до того, что лёгкие каменеют и дышать снова становится больно. Рядом с Цзянем дышать в принципе больно. Но сейчас - особенно. Вдох-боль. Выдох-боль. Цзянь молчит, а это значит, что "паршиво" давно вышло за пределы нормы. За пределы вселенской катастрофы. За пределы понимания насколько Цзянь сейчас не Цзянь вовсе. Цзянь, сука, молчит. Такого на памяти Тяня ещё не было. Цзянь и мертвого разговорит. Цзяня не заткнуть даже когда того в срочном порядке требуют обстоятельства. Сейчас обстоятельства требуют Цзяню скорую помощь в срочном порядке. И Тянь пытается оказать её словами, как ему пыталась помочь госпожа Фа. Тянь склоняет голову на бок привычно, чтобы выглядеть как можно расслабленнее, чтобы хотя бы один из них в этом другом мире, где воздух вязкий и тяжёлый - был на себя похож: - С тобой всё будет в порядке. - Тянь морщится, потому что с него обязаны писать пособия, как утешать людей нельзя. С него можно писать руководство по в ухлам дерьмовым ответам. С него можно писать методичку о том, как никогда не стоит говорить тем, кого на глазах крошит. Потому что Цзянь от него прячется за завесой волос. Цзянь не шевелится, не хмыкает даже, как обычно это делает, когда получает очередной припизднутый совет. А Тянь испытывает резко ощутимое желание уебать себя по лицу ладонью. С размаху. Охлестать так, чтобы голову посетила любая ценная мысль, а не та херня, которую он Цзяню говорит. А ещё лучше план по спасению утопающего, остывающего, погибающиего солнца. Поэтому он протягивает руку, касается его волос - господи, какие же они мягкие - треплет осторожно, чтобы Цзяня от этого прикосновения ошметками плоти не разорвало. Потому что Цзянь сейчас, как часовая бомба - задень неаккуратно и рванёт. Рванёт так, что радиусе мили ничего живого не останется. И Цзянь, блядь, молчит. Поэтому Тянь подбирается внутреннее. Тянь, не смотря на то, что Цзяня он наконец касается - вопреки ожиданиям бабочек в животе, испытывает колото-резанные по нутру. Тянь, не смотря на то, что влюблённость это про приятно и восхитительно, испытывает совсем другое. Тянь сам себе отвратителен, если даже подумать посмел о том, что сможет Цзянем насладиться, пока Цзяня размазывает тяжестью. Тянь всё же не настолько ублюдок, раз не испытывает обещанного розово-романтичного. Вместо этого внутри всё в крепкие жгуты. И это почти не больно. Это почти не страшно. От этого почти не умирают. Почти. Тянь, не убирая от его волос руку, вплетая пальцы в лёгкие пряди, исправляется, не меняет предыдущую фразу, но придает ей совершенно другой оттенок. - С тобой всё будет в порядке, так ведь? - говорит с отчаянно сочащейся в голос надеждой. Уже вопросом - не утверждением. Потому что в этом Тянь не уверен. Потому что в этом не уверен сам Цзянь. Потому что Цзянь отцепляет мертвую хватку рук с подоконника и только сейчас Тянь замечает, что его костяшки побелели от напряжения. Только сейчас Тянь замечает, что Цзянь гораздо сильнее, чем кажется. И сломан он сильнее тех, кого Тянь когда-либо встречал. Потому что Цзянь поворачивает к нему голову медленно. И смотрит. Смотрит так, что Тянь распадается сам. Смотрит, а за узкими точками мазутных зрачков, у него руины. Смотрит загнанно, точно ребенок, которому подарили огромный леденец и тут же его отобрали, обругав, ударив с силой. Смотрит убито и разочарованно. И даже не пытается защититься улыбкой. Даже не пытается казаться в норме. Даже не пытается скрыть свою внутренню, которая внешней болью отражается на его лице, когда он моршится, словно ему пощечиной хлестанули наотмашь. Когда говорит погасшим голосом, что напоминает больше безжизненный шелест: - В порядке, Тянь? - он ухмыляется мрачно. Как не ухмылялся ещё никогда. Он пронзает холодом до того, что все внутренности покрывает толстой коркой льда. У него глаза посветлевшие, потерявшие свой прежний цвет, свой солнечный блеск. У него глаза стеклянные, как если бы он был пьян. У него стекло это вдребезги и его осколками Тяню вскрывает глотку. И добивает лишь сильнее, когда Цзянь отстранённо, почти механически - даже в автоответчике голос более живой - продолжает. - Не будет в порядке. Нет. Цзянь отворачивается, а Тяню кажется, что из того выкачали все его эмоции, всю его потрясающую экспрессию, всё, что его Цзянем делало. От сети отключили - нет Цзяня сейчас. Попробуйте найти его позже или оставьте голосовое сообщение после сигнала. Эта оболочка - чужая, незнакомая, отталкивающая. Тянь почти отшатывается от неё, почти рычит в ответ на этого чужака, пока головная боль растекается уже гневом вниз по всему телу: верни мне себя. Себя настоящего. Себя беззаботно-счастливого. Живого себя, блядь верни. Оболочка протягивает руку - медленно и безучастно. Разжимает ладонь, на которой смятый, круглый, ещё не раскрывшийся бутон дикой сливы. Тянь хмурится - для её цветения ещё не время. Ей снег нужен, лютый холод, чтобы... Блядь. Блядь. И гнев рассеивается густым туманом, гнев мутирует в скорбь, которой сводит мышцы. - Откуда это у тебя? - и голос подводит, голос срывается в хрип, в безвыходный рык, сквозь капкан крепко сжатых зубов. Тянь срывается в натуральное отчаяние. Тяня хлещет волнами страха, который впрыскивается в кровь в огромных количествах. Тяня снова сносит с привычного в ещё больший пиздец. Хотя казалось бы - куда ещё больше? Куда ещё хуже? А хуже есть куда, потому что Цзянь сжимает в кулак руку, точно если он раздавит бутон, то всё закончится. Всё будет как раньше. Всё будет в порядке. Но в порядке уже никогда не будет, потому что: - Я заболел им, Тянь. - и внешний мир стирается полностью. Ни чужого смеха, ни биения мяча, ни выкриков. Ни собственного дыхания. Ни даже выбивающего рёбра сердца. Потому что Цзянь сжимается весь, обнимая себя руками, вздрагивает ещё раз, уже настолько очевидно, что вместе с ним вздрагивает вся вселенная. Потому что Цзянь поднимает глаза, полные глухой тоски, точно он ожидал того, что рано или поздно с ним случится это. Это, что почти не больно, почти не страшно, от чего почти не умирают. Почти. Потому что больно. Потому что страшно. Потому что умирают, дохнут сотнями - Тянь вчера всё о ханахаки прочёл. Цзянь наверняка читал об этом и раньше. Цзянь просто рассыпается, когда выламывает губы убитой улыбкой. Улыбкой умирающего. Улыбкой смертельно больного. - Теперь по-настоящему, Тянь. Теперь я не просто влюблён в Чжэнси. Теперь молчит Тянь. А Цзянь умирает по-настоящему.