Caeca flamma

Воздух забивается в горле огромным комком, клокочет, бьется изнутри. Привычный для клуба шум отдается в ушах тишиной и собственным сердцебиением… Тишина. Оглушающе громкая тишина, кричащая, разрывающая барабанные перепонки. «Дура, какая же ты дура! Идиотка!» Мужчина не приносил никаких клятв, господи, да он разве что давал смазанные намеки, которые теперь можно считать обычным проявлением жалости или банальным сопереживанием, которые были восприняты побитым щенком, как что-то другое… Что-то ужасно глупое и такое простое, желанное. Поэтому Кэтрин не остается ничего, кроме как ругать и, как обычно, ненавидеть саму себя. Снова и снова обвинять во всех бедах себя. Только себя. — Встретишься с ним в другой раз, — она, будь у нее крылья, точно пролетела бы мимо Брайана в этот момент, но тут же замерла на месте. В голове проносятся сотни мыслей, картинок, сменяющих друг друга пустотой, той самой тишиной. Неправильно, нехорошо. Это не касается его. — Хотя, знаешь, нет. Оставайся, поговорите. Мне надо уйти, — девушка тут же снова срывается с места, не замечая обеспокоенного взгляда мужчины или просто не желая его замечать. Кэтрин в буквальном смысле бежит, игнорируя мужской голос, кричащий её имя через толпу людей, который совсем скоро затихает, сменяясь тишиной. От нее с губ слетает истеричный смешок. «Какая дура.» Кэтрин успевает забежать в бар, хватая одну из самых дешевых бутылок, оставляя под столешницей все деньги, что нашла в заднем кармане брюк. Огни. Мокрый асфальт. Сырость. Звуки автомобилей, со скоростью проносящихся мимо по ночному городу. Разметка, переход, светофор, гудки машин, лужи и… тишина. Отдаваясь в голове то шумным шипением, то гулкими ударами сердца, она смешит, пугает, заставляет Кэтрин задыхаться. Прекрасно понимая, что это всего-навсего отчаянный крик, она поддаётся, не стесняясь смеяться вслух, тяжело вздыхать, каждый раз при этом делая очередной глоток, проливая мимо. Алкоголь льётся по губам, шее, ужасно обжигая горло, а брюнетка морщится, фыркает, плюётся, не переставая вливать в себя спиртное. Телефон в поясной сумке, кажется, перегрелся от звонков и смс, и Кэтрин искренне не понимает почему. Она написала Лиз и Брайану о том, что с ней все в порядке, и ей просто надо побыть наедине с собой. Сказать честно, это, наверное, было правдой. Должно быть правдой. Она столько всего пережила за такую еще не слишком долгую жизнь, что проблемы сердечные, казалось, вовсе не должны её волновать, но тогда почему так больно? Она поступила по-детски, убежала, не разобравшись в ситуации, не спросив, не поговорив, но о чем можно говорить, когда ничего, в общем-то, и не было? Она нужна была Ходжу для налаживания отношений с братом, и он просто помогал ей, поступая, как человек. Почему больно? Он нужен ей. Это не детское желание, не просто хотелка. Кэтрин так привыкла к нему, доверилась, готовая падать в его руки снова и снова. Только в его. Он нужен. Тишина. Снова. Она забивает горло, не давая дышать, и девушка, наконец, всхлипывает, выдавая протяжный стон. Разочарование в себе, во всем, снова, снова, снова, снова. Она, кажется, только-только вновь научилась смеяться, дышать, жить. Он научил или просто помог? Кэтрин было достаточно лишь того, что он верил в неё, слушал и, главное, слышал. Казалось. Тишина. В который раз Кэтрин удивляется тому, как больно может сделать тишина. Не слова. Тишина. Пустота. Когда мама не отвечает на крики, просьбы открыть глаза, истерики от осознания произошедшего. Есть только тишина. Когда она снова и снова не отвечает на телефонные звонки, но ведь ты и так знаешь, что она не ответит. Когда отец не открывает входную дверь после рабочего дня, и в коридоре есть только тишина. Холодный воздух щекочет нос, и девушка невольно ежится. Внизу, ровно под ногами, река отражает свет уличных фонарей, размывая их в причудливые желтые пятна. Здесь, рядом с водой, влажность еще выше. Это чувствуется кожей, и Кэтрин почему-то, становится легче. Наверное. Телефон снова расходится вибрацией, пьяный взгляд пытается вычитать имя, картинка ужасно плывет, размывается, стоит попытаться сфокусироваться на одной точке, как ситуация становится в разы хуже, так, что в ушах начинают жужжать вертолеты. Пьяный мозг все же складывает три буквы в знакомое имя. Сонный девичий голос, отдающий нотой волнения, все же спокоен. Лиз доверяла ей больше других, кажется. — Подруга, не стоит так пропадать, когда рядом эти братья, а вокруг столько дерьма, да? — недовольная девушка бурчит в трубку, а в ответ слышит абсолютно пьяный голос: — Лиз, мне надо будет уехать, пропасть. Хочу исчезнуть. — Эй, что ты удумала? — сонная дымка тут же рассеялась, голос и разум стали чище, четче, а в груди птицей начала биться легкая паника. — Не хотела, чтобы ты пугалась. Я уеду. Разберусь со всем этим… Что-нибудь придумаю. Не хочу, чтобы кто-то еще знал об этом ладно? Только ты. — Куда… Куда ты собралась? — Не знаю. Придумаю. Только молчи об этом, пожалуйста, — искренне, моля, сквозь стиснутые зубы почти скулит Кэтрин, — мне надо. Хочу просто от всего уехать, очистить голову. Пьяный разум пытается составлять фразы в предложения, выходит коряво, криво, но Лиз абсолютно её понимает. Молчание, тяжелый вздох. Сообщи мне, как разберешься, я верю, что у тебя все будет хорошо, ладно? Ходж будет тебя искать, я уверена. Брайан тоже. — Скажи правду. Позвонила, сказала, что уезжаю. Не хочу ничего тянуть из прошлой жизни, — дрожь начинает брать тело, то ли от волнения, то ли от холода. Алкоголь разгорячил кровь, но теперь постепенно отступает. От этого так неприятно, так мерзко, хотелось пить еще и еще, забыться, так мысли не смогут собираться во что-то связное, единое. — Я люблю тебя, спасибо, — Кэтрин успевает договорить фразу, прежде чем скинуть вызов и опустить руку: телефон летит вниз, скрываясь в воде с характерным звуком. — Пора прекращать страдать и жалеть себя, Кэтрин.