Caeca flamma

Горячие лучи безустанно бьются о тонированное стекло, не оставляя попыток добраться до хмурого мужчины. Автомобиль проносится мимо небольших, уютных домиков — так было решено сократить путь до отеля, избегая людных, туристических мест с большими пробками на таких же больших улицах. А здесь... Здесь было мило, да. Ходж абсолютно честно допускает эту мысль в своей голове. Хотел бы он тут жить? Если бы хотел – жил. Управлять бизнесом из другой страны не так проблематично, как может показаться, если об этом задуматься. Особенно, если расширить этот самый бизнес, и добрую половину дел перенести сюда. Почему эти мысли таким стройным рядом крутятся в его голове? Почему так легко он строит подробные планы, но уже почти полтора года не имеет ни единой мысли о том, где искать её? Один словом, не сейчас, не так, он не хочет жить в таком месте просто потому что он может это сделать. Ещё у дверей аэропорта становится душно, и мужчине приходится снять пиджак, оставаясь в черной рубашке. Почему приходится? Потому что делает он это абсолютно не хотя, словно бы у ежа отнимают все его иголки. Как глупо. Выбор отеля — не его занятие. Одно из сотни дел Доминика. Машина останавливается у высокой стеклянной двери. Являясь одной из основных туристических точек Испании, Аликанте бурно развивается, отстраивая абсолютно разного рода отели всевозможных ценовых категорий, цветов и размеров. Мельком осматривая здание, мужчина тут же шагает внутрь, чуть щурясь от палящего солнца. Все, чего хотелось после перелета — прохладный душ, а после — работа. Несколько месяцев после её отъезда все словно остановилось. Винил ли он себя? Да. Потому искал... Ищет и сейчас, просто теперь все это похоже на какой-то цирк, розыгрыш, словно бы её никогда и не существовало, а все воспоминания — жестокая шутка его же мозга. С каждым днем это кажется все большим бредом, а она становится все неосязаемее, прозрачней. Делаешь шаг, а она убегает дальше на два. Кэтрин стала призраком, ночным сном: кошмаром или сладкой негой? Какая разница, все одинаково сводит с ума. Именно поэтому сейчас, как и прежде, основным и главным центром его жизни становится работа, но с новой, удвоенной напористостью. — Ходж Бейкер, — он оставляет паспорт администратору на стойке и в ответ слышит чистый английский: приветствие, сотня пожеланий, еще больше предложений потратить лишние пару сотен долларов на предоставляемые услуги. Ходж едва заметно качает головой, не выдавая ни единой эмоции, не потому что он такой злой и страшный, просто их нет. В отличии от жажды тишины. Словно бы читая его мысли, девушка понимающе поджимает губы: — Ваш номер — семьсот тридцать. Ключ карта удобно ложится в широкую ладонь, и, кажется, сам черт дергает Ходжа за плечо, нашептывая пройти по цоколю, где-то тут должен быть ресторан. Зачем? Известно только лишь тому самому черту, потому как только он способен на такие шутки. Вода есть в номере, перекус, скорее всего, тоже. Так чего тогда просит неспокойное сердце, ударяясь раз за разом в горло, отчего приходится расстегнуть верхние пуговицы рубашки? Верите ли вы в приметы, знаки судьбы или то, что вселенной все предрешено наперед? Вся ваша жизнь, каждое принятое вами решение уже определено кем-то? На самом деле, это совсем не важно, потому как ответов на такие вопросы Ходж не знал, потому как раньше и не задавал ни самому себе, ни кому бы то ни было другому. Люди. Идут мимо в одиночку, чаще парами, какой-то шумной, но небольшой группой. Сливаясь в конечном итоге в безликую массу, — а так происходит всегда при избытке чего-либо, все путается и, как яркие кусочки пластилина, смешиваясь, становятся невзрачной кучей... сего. И дело тут не в статусе, доходе или самой личности. Дело в природе, только вычленяя детали, рассматривая их, обращая внимание на составляющие, замечаешь их прелести. Ходж почти проходит ресторан, притормаживая у входа, наконец решив для самого себя, что просто прогуливается, осматривая окрестности. «Конечно, ведь это место станет для тебя самым настоящим домом на ближайшие два дня, Ходж. Как всегда,» — шепчет подсознание, откровенно посмеиваясь над самим собой. Взгляд цепляется за шумную толпу молодых девушек в спортивной одежде, выходящих из двери метрах в двадцати от него. Они бурно обсуждают что-то, громко смеясь. Очевидно, какое-то групповое занятие по фитнесу или что-то вроде того. Все они обращаются к кому-то, то по очереди, то все разом, делясь чем-то, или требуя ответа, а может и наоборот, отвечая сами. Ходж уже готов сделать следующий шаг, пропустить эту сценку, когда, наконец, замечает, с кем они так оживлённо беседуют. Он слышит собственное сердце в ушах и тихо, словно бы боясь спугнуть видение, вздыхает, руки обмякают, роняя дорогущий пиджак под ноги людям, идущим мимо. Она улыбается. Чертово все, она смеётся, так ярко, так легко. Он слышит этот смех даже через разделяющее их расстояние. Скорее всего, его мозг просто придумал это, играя воспоминаниями. Почти не изменилась, совсем такая же, как в тот день. Она тоже замечает его. Взгляды цепляются, и он видит, как меняется выражение её лица, отчего по сердцу словно проводят ножом, что пролежал пару лет на улице, под дождями, затем под палящим солнцем и снова дожди… Заржавел, ужасно затупился, поэтому вместо того, что бы резать, он пилил — с такого беззаботно смеющегося на... испуганное? Она испугалась? Ноги сами несут мужчину вперед, по потерянному пиджаку, по свежевымытому полу, чуть ли не расталкивая людей и рассыпая извинения, он их, кажется, и не видит перед собой. И что делает она? Она бежит, в самом буквальном смысле этого слова. Замечая, как мужчина движется в её сторону, Кэтрин кидает неловкое прощание девушкам и спешит к лифту. Что двигало ей в этот момент? «Боже, какая глупость...» Она жмурится, качает головой сама себе, чувствуя при этом ледяной взгляд ровно на затылке. Она бежит, извиняясь, огибая людей, заскакивает в лифт, слышит свое имя и, не разворачиваясь, жмет кнопку закрытия двери. — Кэтрин! — требовательное, молящее, еле доносившееся через голоса людей, разрывающее перепонки. Никогда прежде она так сильно не хотела услышать свое имя. Никогда прежде она так сильно не боялась его услышать. Людей вдруг становится много, слишком много! Он извиняется, извиняется, бежит за ней и, кажется, почти ловит, когда двери лифта смыкаются в паре метров от него. Она снова исчезла. Он снова не догнал. Ходж замирает, наблюдая за небольшим экраном над лифтом, который красными цифрами ставит крестик на карте сокровищ. Люди так же идут мимо, кто-то утыкается прямо в него, лепеча что-то невнятное, кто-то ждет лифт. Цифры сменяют друг друга с той же скоростью, с какой меняются мысли в его голове. Коктейль эмоций взрывает мозг: от щенячьего восторга, самого искреннего, до желания придушить её, накричать, поругать, переломать все кости в объятиях, сжать её и никогда не отпускать от себя, из поля зрения. Неужели он нашел её? Вот так просто, так глупо? Почему она убежала? А что, если его разум сдался, теперь сводя мужчину с ума. Четырнадцать. Лифт останавливается, теперь снова спускаясь вниз, широким размахом приглашая войти людей. — Ваши вещи… — Найти список всех сотрудников этого отеля. Всех до одного, понял? — Бейкер не дает договорить светловолосому мужчине, четко обозначая задание. — Быстро, насколько это возможно! Он злится. На кого? На нее, за то, что убежала, на то, что это может быть совсем не она, на себя, за то, что ведет себя как псих, бегая за местными девушками. «Идиотизм» Он выходит на четырнадцатом этаже, словно сможет тут что-то найти. Проходится по длинному, загнутому коридору, обратно, и еще раз. — Я схожу с ума, — заключает мужчина, говоря с самим собой, слыша, как дверь за его спиной щелкает, тут же закрываясь обратно и, всего на секунду, ему кажется, что он чувствует знакомый аромат. Её аромат, совсем не изменившийся, разве что только более теплый, словно бы пропитанный солнцем. Сочная трава, сухая, почти выгоревшая на солнце лаванда и можжевельник. Коктейль, чуть вяжущий язык, его хотелось чувствовать, в нем хотелось тонуть. Ходж почти верит самому себе, что ровно за этой дверью, буквально сквозь нее слышит ритм её сердцебиения. Это она. Бейкер тяжело выдыхает. Теперь бумаги нужны были только чтобы убедиться в своей правоте. Он её нашел, правда нашел. Там, где совсем не искал, где не ждал увидеть, и Ходж был уверен, это не божественная сила, нет: Бог так не шутит, так шутит Сатана. Почему она убежала? Кэтрин защелкивает за собой дверь, отлетая к окну, словно могла обжечься. «Черт, черт, черт». Мысли не хотят собираться во что-то связное, единое, цельное. Она снова жмурится, мотая головой, и словно бы убеждает себя в том, что это был не он. Девушка закусывает нижнюю губу до боли, почти до крови, вспоминая его потерянный взгляд на себе, дрожащий, как будто не верящий в то, что говорит, голос. Она замечает, как долбится в груди сердце, а пот на лбу холодит все лицо, и её вдруг бросает в дрожь. Она так долго от этого бежала, так далеко, от всех тех ран, которые кровоточили, на которые с каждым новым днем лишь сыпалась соль, и вот он, минутой назад был в нескольких метрах от нее. Почему она убежала? На самом деле, ответ слишком прост. Она испугалась. Не его, не себя, она испугалась прошлого, от которого так долго, так упорно бежала, и сделала то, чему так хорошо научилась, то, что помогло заживить раны, которые теперь стали уродливыми шрамами, но они не заливали её кровью каждую ночь, как прежде. Она забывала, забывала все в алкоголе, в танцах, в новой работе, которую искренне любила, в новой жизни, которая не причиняла столько боли. Все, что она взяла с собой из прошлого – панические атаки, бьющие пощечины, изредка возвращая на землю, но они стали таким редким гостем, что Кэтрин начинало казаться, что она вполне… нормальная? Ей нравилось не помнить лед, нравилось не помнить смерть мамы, нравилось не помнить тот крайний день, ту тишину. Она так долго бежала, а сейчас готова переломать себе ноги в желании спуститься вниз, снова увидеть его, подойти и нормально поговорить. Кэтрин снова прикусывает губу, на этот раз с такой силой, что на ней выступает капелька крови, а с глаз катятся горячие слезы. Шагая вперед, она толкает дверь, решаясь идти вниз, но стоит ей ровно в двух метрах от себя увидеть широкую спину, она тут же закрывает дверь. Знакомая черная ткань обтягивала напряженную спину — это все, что она успела увидеть, но этого хватило. Она зажимает рот рукой, прижимаясь спиной к двери, боясь двинуться, словно стоит ей сделать лишь шаг, весь мир обрушится на нее. Горячие слезы катятся ручьем по загорелым щекам, но она страшится издать хоть звук, малейший писк. Картинка вокруг вдруг плывет темными пятнами, она жмурится… Хочется исчезнуть, раствориться. Почему так, почему? Кэтрин не видит, не слышит ничего вокруг, сжимаясь в маленький комочек. Вот он — верный друг из прошлого, не оставляющий её, вечно хватающий за щиколотки, роняющий в песок, в котором Хилл тонет, захлебывается. Она приходит в себя, когда за окном наступает вечер, и управляющий отелем стучит в её дверь, ругая за пропущенную тренировку