Крик чаек во Франции

Мальчик спешил за отцом по далёким коридорам, очень стараясь не отставать. Исповедоваться это все равно что давать взятки стражам порядка, сунул в карман пару золотых - и ты уже не виновен. С исповедью так же, пару богобоязливых слов на счастье жирному батюшке, что за всю жизнь только и мог что заглядываться на цветущих молодостью монашек и скучающе сжимать золотой крест в руке, слушая все те самые богобоязливые слова, и вот, ты уже ни в чем неповинен. Бог всемилостив к подобным, бог не осуждает рабов его верных, даже если эти самые рабы творят ужасные деяния, будь то растление малолетних, или просьба отдать последний хлеб крестьян. Без подношений простых смертных помиловать он не сможет, зато грязных попов помиловать он может за всё. Церковь их домик, они спрятались, их нет, там любой грешник простой люд, пристанище для заблудших душ, да оно самое. Церковь нравилась Яновскому младшему, она была красивой, ухоженной, но скользкое чувство тяжести и крови на всех этих стенах, не оставляло места святости. Люди изливали сюда свои грехи, наполняя святыню гадостью. Наверное если бы он с мог рассказывать о своих самых потаенных секретах самому месту, будто бы общаясь со светом в конце туннеля, Левиафан бы ходил на исповедь в более преисполенном духом состоянии, но нет, он был должен говорить это отвратительному отцу Ивану, который смотрел на него как на вещь, не имеющую стоимости. Подойдя к укромному углу сбоку всего зала, он терпеливо ожидал отца, держась от желания поджать к себе колени. Отец всегда говорил что нужно сохранять стать, даже если ты выродок какой-то цыганки, коим являлся Левиафан, а поджав колени он выглядел точно как побитая собака. К слову о собаках, кажется мальчик слышал что отец даже сожалеет о том что его борзая принесла домой любимую птицу маленького бастарда со сломанной шеей, он просит у бога прощения за то что псина по его приказу убила живую тварь. Стекло слез замерло в тёмных глазах пока детская обида капала по сердцу солёными дорожками. Это же ложь, он никогда не сожалел о содеянном, он врёт! Детское сознание помнило как равнодушно он смотрел на эту картину, зачем же сейчас он врёт? Если он не видит диссонанса в произошедшем, к чему эти пустые слова? Выражение тонкого, совсем детского лица окрасила печаль, подбородок чуть дрожал, а тоненькие ручки были сжаты в кулаки. Чувство несправедливости красило мир куда лучше самых дорогих красок, а воспоминания застелали самые прекрасные пейзажи, рваным фантомом. Отец договорил со священником, и быстро взяв мальчика за руку, направился к выходу из храма, накидывая сверху тяжёлую шинель, с привычно мрачным видом покидая здание. На улице был холодный январь, в Киеве невероятно красиво в это время, улицы метёт снегом, и не смотря на мороз везде процветает спокойствие. Если отец добр можно даже попроситься сходить со служанкой Еленой на Днепр, посмотреть на замёрзшую реку. Иногда очень хотелось по ней походить, или лечь в центр, чтобы определял твою судьбу не ты сам, а стечение обстоятельств. Либо ты плывешь по течению жизни дальше, или уплываешь по течению ледяной реки в будущее, много ведь трупов, и по весне не всплыли. Шагая по улицам за отцом до хутора, детские руки успели порядком замёрзнуть в отсутствии варежек, поэтому придя в поместье его первым делом пихнули согреваться в баню, пока отец кажется вел переговоры с каким то купцом. Левиафан даже не пытался разобраться в делах отца, ему всегда говорили не путаться под ногами, и что наследство ему все равно светит только в случае поздней кончины Афанасия Прокофьевича, поэтому особых видов на все это он не имел. Хотя порой было грустно, что даже при том что с маминой стороны у него должна была быть крепкая цыганская семья, а с другой тёплый отцовский дом, не было у него не того ни другого. Иногда Яновскому казалось что он сирота, и все что у него есть это красивые виды Украины, которые кажется, всегда рядом, всегда близко к сердцу. А самое главное абсолютно родные, пусть политическое положение не самое гладкое, зато отчизна она всегда отчизна, её любишь как самого близкого родственника. А родственников нужно любить любыми, не так ли? У Левиафана их особо не было, мать умерла во время путешествия во Францию, её родственников никто не знал. Родственники отца обанкротились и проиграли в карты практически все наследство, так что с ними они связи тоже не поддерживали. Поэтому по факту, только отец и был родственником. Ну и бабушка с дедушкой иногда, но к сожалению их они схоронили перед новым годом, старички умерли от гриппа один за другим. Выйдя из бани, черноволосый зашёл в свои покои, переодеваясь в теплую спальную рубашку и шерстяные штаны. Январь в этом году абсолютно не щадил бедных крестьян, у которых не было даже возможности надеть что-то по теплее, пока дворяне грелись у каминов. И именно этим Левиафан и собирался заняться, листая любимые книжки, с аккуратными графичными иллюстрациями войн и сражений, но, в дверь осторожно постучала служанка Елена, зовя юного бастарда на ужин. Подметив что ужинать они будут не в одиночестве, женщина подала ребёнку одежду чуть понарядней, ожидая его на кухне через 10 минут. *** Ровно через 10 минут, длинноволосый уже стеснительно сидел за столом, заинтересованно разглядывая гостей и неловко слушая как отец его представляет. На другом конце стола сидел пожилой мужчина, наверное даже старше Афанасия Прокофьевича, он был невысок ростом, и только пухленькое телосложение, усы и морщины придавали ему возраста. Глаза у мужчины были абсолютно не пожилыми, в отличии от Яновского старшего, который в свои 40 с небольшим, выглядел куда старше и без усов. Но куда больше мальчика заинтересовал парень сидящий рядом с мужчиной. Парень был выше старичка, очень тощий, с кудрявыми светлыми волосами, но одетый столь же статно как и как оказалось его отец, который все не спешил его представлять, что разжигало в ребёнке ещё больший интерес к парню. Кудрявый казался очень мягким, точно одуванчик, но только до тех пор пока стальной зелено-голубой взгляд, как мутная вода в болоте, не прошёлся по ребёнку как саранча по огороду. Глаза у парня были даже не грустные и уставшие, скорей пугающие своим безразличием и задумчивостью. Красивый и загадочный, от чего то отталкивающий, возможно от лёгких черт Афанасия Прокофьевича, парень, вскоре по приказу Есения подошёл к доевшему в первые 15 минут ужина еду мальчику, глухо говоря ему. – Пойдём, не будем им мешать,– Он аккуратно взял мальчика за руку, выходя с ним из-за стола, следуя за подсуетившейся служанкой в детскую. Левиафан откровенно побаивался знакомиться с зеленоглазым, но покорно сидел подле него, делая вид что увлечённо смотрит на камин. Так бы и продолжалось до конца, пока мужчина прочистив горло не сказал. – Вас вроде Левиафан зовут, приятно познакомиться, я Милорад Есеньевич, – он попытался сообразить подобие улыбки, стараясь показаться мальчику дружелюбней чем есть на самом деле, пока тот непонимающе моргал своими чёрными глазками, отвечая лишь через пару минут. – Ага, взаимно,– черноволосый чуть нахмурился, и вот уже наступила его очередь задумчиво смотреть. На самом деле ребёнок просто не понимал почему с ним не послали ту же Елену, а заставили приглядывать какого-то незнакомого человека, поэтому он отчаянно пытался понять непонятные замыслы взрослых, и чего от него ожидают сейчас. Пока зеленоглазый в свою очередь, изучал территорию, думая как можно продолжить диалог, и не выглядеть при этом несуразно. – Можно с вами на ты? – спросил Милорад, думая что так обстановка наверняка будет спокойней. – Можно, – Немного помедлив, бастард спросил. – Отец попросил вас посидеть со мной для каких то дел? – Не совсем, возможно когда ты подрастёшь я буду твоим учителем, поэтому Афанасий Прокофьевич хотел чтобы мы познакомились, – Взгляд Милорада уже не казался мальчику таким холодным, скорей просто безразличным, конечно, он же здесь по приказу отца. – Понятно, – Левиафан искренне верил что разговор на этом окончен, с ним редко беседовали о чем то кроме погоды, дел на день и того что ему нужно надеть на выход в свет, так было принято. Служанкам не этично слишком много беседовать с маленьким бастардом, все таки, он вообще тут случайно, их куда больше интересовали заморские графы с которыми периодически виделся отец. А отцу просто не было дела до сына, он конечно мог накричать, или в очередной раз замолвить словечко о том какая же Левиафан бездарь, и как же он похож на свою распутную мать, но беседы они не вели. Вобще ребёнок в его присутствии лишний раз рот не открывал, он вобще лишний раз его не открывал, ему с пелёнок объяснили что его имя значит морской, ползучий, а ни рыбы ни змеи попросту не говорят. Поэтому каково было удивление Яновского младшего, когда рядом послышался голос, заставляющий аж вздрогнуть. Мил наконец нашёл за что можно зацепиться в разговоре, видя несколько книжек, по тематике французского средневековья, судя по затертым корешкам и обилию закладок, любимые мальчиком. – Любишь читать про средневековые французкие войны? – У Милорада был охрипший голос, вкрадчивый и размеренный, он не совсем подходил его образу, ведь на первое впечатление от Милорада Есеньевича было ощущение человека строгого, но никак не осторожного. Снова выждав паузу, Яновский ответил. – Ага, тут картинки красивые, – Ребёнок осторожно протянул парню открытую книгу, показывая иллюстрацию с красивой дикой лошадью в осаде французских воин. – И в правду красивые, – Взглянув в книгу, кудрявый вспомнил про игрушечную лошадку в кармане шинели, которую Есений сказал ему подарить мальчику. Вспомнишь солнце вот и лучик, сын купца услышал голос отца, зовущий его по коням, и решив что оставить ребёнка совсем без подарка будет невежливо с его стороны как гостя, он наспех отстегнул от рубашки брошь с практически такой же лошадкой на булавке, протягивая её хрупким ручкам Яновского младшего. – Это тебе, я пойду пожалуй, не стоит заставлять папеньку ждать. – Угу, до свидания, Милорад Есеньевич, – И вот шестилетний Левиафан снова остался один в комнате, с детским интересом и осторожностью разглядывая брошь, поправляя отросшие волосы за уши. От чего то радуясь новому знакомству, и предполагая что учитель Милорад действительно хороший. Но вот чувство тоски все равно не отпускало, учитель он может и хороший, да вот только сам Левиафан слишком мал, и нового собеседника скорее всего увидит не скоро. С этих пор в нем все чаще рождалось желание с кем то поговорить, просто поговорить, о интересных прочитанных книгах, о том как прошёл его день, или о том как пройдёт следующий. Но было не с кем, жизнь Левиафана продолжалась серым чередом серых событий, похороны одного, свадьба другого, столько людей и все чужие, как будто рядом раз за разом никого. Он продолжал самостоятельно учиться под наблюдением отца, слушая тысячи гневных тирад за день. Конечно в детском сердце никогда не было надежды на светлое будущее, но вот разочарования появлялось там все больше с тем когда Милорад не появлялся в качестве учителя в этом году, и в следующем, и в новом. Дни тянулись долго, а ночи казались вечностью, в которой не было никого кроме самого мальчика.