Крик чаек во Франции

Годы сменяли друг друга как Иерусалим царей. Новороссийскую коллегию нещадно делили на поместничества, государство вполне привычно рушилось и собиралось вновь. С 1770 года все сильно поменялось, но от чего-то осталось прежним, люди делили земли как и раньше, а к новому их распределению привыкать все равно приходилось. И в этом мраке как то нужно было существовать сильно пострадавшим торговцам и их семьям. Не все могли приспособиться к очередным переменам, поэтому камины в поместьях топили уже новые жильцы, прислуга искала куда же им идти дальше в поисках нового хозяина. Не всем людям которым была дана свобода она нужна, сколько крестьян годами служивших одной фамилии остались на едине со своей волей. Много слез было пролито о разрушенных бедностью домах, много людей ушло на поиски пристанища. Яновские не бедствовали, но превозить товар из Франции было все сложнее. Пересекать границы во времена политических переворотов было попросту опасно, пока власть боролась сама с собой, на границах торговцы боролись с разбоем. Афанасий Прокофьевич далеко не молодел, вести дела с иностранными партнёрами доставляло все больше головной боли, долги родственников периодически светили в ближайшем будущем, и 17 летний юноша, ещё абсолютно не обременненый торговыми делами отца, был вполне логичным решением проблемы. В конце концов, обеспечить себе достойную старость Яновский старший уж точно хотел, и раз уж она пришла так внезапно, воспользоваться сыном было не грешно, в конце концов, отдавать долг отчему дому тоже своего рода долг. Была только одна заминка, не смотря на то что Левиафан был образованным юношей, образован он был несколько в других сферах. Быть торговцем - значит быть человеком предусмотрительным, обаятельным и очень даже располагающим, а у юноши из всего этого была только предусмотрительность. Проблемы с общением у Яновского младшего были замечены ещё в детстве им же самим, когда он понял что люди его только пугают своей резкостью, пока в это время его сверстники во всю находили друзей. С раннего возраста с мальчиком особо не общались, он изредко разговаривал со священником на исповеди, и иногда с Еленой которая частенько за ним приглядывала, на этом собственно и все. Он рос в тишине и покое, разумеется он мог найти в этом что-то чудесное, вот только когда его поставили перед фактом что ему придётся вести торговые дела и общаться с людьми, все это чудесное он проклял несколько раз. *** Утро было ранним, ничего необычного. Спать до обеда удел не простых смертных коим отведено ограниченое количество времени, поэтому Левиафан привык вставать рано. Хотя голова по утрам продолжала болеть, делая вид что ей это в новинку. Смешно. Юноша поднялся с кровати спустя пару минут, убирая за спину отросшие ниже лопаток чёрные волосы, сонно потирая глаза, в которые так и рвался ударить солнечный свет. Да уж, мартовкое утро не радовало. Вобще весна на редкость гадкое явление, солнце становится ещё ярче, люди выходят на улицу уже и без повода, все ждут пасху и питают утопичные надежды на плодородный урожай после такой жуткой зимы. Все что хоть чуть-чуть радовало это птицы, вновь распевающие на улице свои песни, выпрямившие крылья от снежного покрова. (О миграции птиц все стало достоверно известно только в 1822 году, когда в Германию прилетел аист с африканским копьем в шее, события происходят до этого, когда некоторые люди думали что птицы зимуют в земле.) Можно было снова ходить на ещё не бушующую после лёгкой оттепели реку, смотреть не только на воронов, круживших вокруг, но и на ласточек, постепенно входящих в эту весеннюю суматоху. Но это все людские радости, они на потом, сначала нужно взять у отца поручения на сегодня, и кажется он ждёт каких то гостей. Значит нужно будет проследить за тем чтобы не наученные жизнью служанки снова не накуралесили пока убирались в гостевом зале, а то в прошлый раз пострадал не только кандилябр, от которого отломились тонкие металлические веточки, но и ковёр на который пролили воск. С горем пополам дойдя до зеркала, Яновский младший принялся вычёсывать свою копну волос, сильно спутавшихся за ночь. Рутина убивающая время, её легко можно было бы избежать, но время что она так бесполезно занимала придётся занимать чем то новым, поэтому уж лучше продолжать вычесывать волосы по утрам. Бесконечность в стабильности, вечное в одинаковом, не так ли? Длительных бесед с отцом у Левиафана не получалось, поэтому зайдя к нему в кабинет и кинув короткое "Доброе утро отец" никто особо не удивился. Так было всегда, в 7:15 черноволосый заходил в кабинет к отцу, показывая что жив здоров, а Афанасий Прокофьевич в свою очередь давал план на день, обычно все это занимало не более 5 минут, но сегодня что-то подсказывало юноше, что разговор затянется. – Доброе, – начал слегка севший голос мужчины, откладывая бумаги в сторону. – Пригяди за служанками, вечером будет важный гость, и, скорее всего новый жилец поместья, поэтому проследи за тем чтобы ему подготовили достойную комнату. Этот гость будет помогать тебе с торговыми делами, отнесись к его приезду ответственно. Ответы отцу были не нужны, он дал поручения, осталось только их выполнять, поэтому Яновский младший молча покинул комнату, стараясь не думать о предстоящем приёме куратора. Он не стремился искать новых знакомств, более того, скорее боялся этого. Последний раз гости в поместье были когда он был ещё ребёнком, тогда к ним приехала Елена, смотреть чтобы он не убился, и по возможности учился. Но это было так давно, что все воспоминания почти были вытеснены из памяти. Левиафан вообще мало что помнил, как то так получалось, помнить нужно информацию, остальное можно забыть. Всё что есть у людей это их прошлое, у них нет настоящего, нет будущего, только прошлое, оно навсегда с ними, а если прошлого нет, то человек абсолютно пуст. Юноша не стремился к пустоте, но она всегда стремилась к нему, возможно будь мир немного другим, он бы хотел чтобы хотябы его прошлое его не оставляло, да вот только прошлое было таким, что забыл - и слава богу. Иногда оно все же настигало длинноволосого. Это были безрадостные вечера, когда за окном метель или тихая апрельская ночь, над книгой, смысл которой понимать было не обязательно, тёмные глаза читали собственные воспоминания. Они каждый раз были такими живыми, что становилось просто страшно от того, что неужели это все было в его жизни?Разумеется нет, быть такого не может. На следующее утро всегда казалось что это кусочки чьих то картин, он никак не главный герой этих сюжетов, всего лишь зритель, немая публика. Откинув мысли на потом, Яновский всерьёз занялся делами, внимательно смотря за служанками, то и дело говоря им что и где они делают не так. Даже если все было так. Собственно, это успокаивало, как будто ты что-то контролируешь. Закончив с уборкой зала, парень пошагал искать в поместье приемлимую свободную комнату, не то чтобы их было много, но выбор был. И он пал на аккуратненькие покои с синими занавесками, выглядит даже мило. Если конечно закрыть глаза на паутину висящую в углу от занавесок, и на немытые кажется ещё с прошлого века полы. Но все это вполне решаемо! Левиафан быстро позвал хрупкую служанку Веру мыть все это, и приказал Елене выстирать так полюбившиесь ему синие занавески, а дальше уже оставалось только подготовить себя к приезду гостя. *** Куратор прибыл к семи часам вечера, это был кудрявый мужчина лет 35 на вид, не слишком высокий, не слишком низкий, с зелено-голубыми глазами, оглядывающеми все вокруг. От такого внимательного взгляда стало тошно. Пока отец обменивался рукопожатиями с мужчиной, Левиафан молча стоял, как каменное изваяние, не смея пошевелиться. Тут он не просто боялся шевелиться, он едва ли не дышать боялся. Слишком пугающая обстановка, а мужчина внешне слишком похож на отца. А то в этом доме одного Афанасия Прокофьевича мало было, и его то, много. Когда очередь любезничать дошла и до длинноволосого, он сдержанно пожал руку приезжему, сказав короткое "Здравствуйте", и в след за так вовремя пришедшей Верочкой, скрылся вглубь дома. Неприятно было принимать кого-то в дом, а ещё неприятнее было то что с этим человеком предстояло работать. Порой Левиафан думал что проще было бы действительно родиться простым крестьяном, а он, не туда и не сюда, с одной стороны в приличном обществе ему ничего не светит, а другой, придётся самостоятельно научиться светить себе. Следующим испытанием предстояло знакомство с этим кудрявым мужчиной за ужином, ну хотябы прихорашеваться не приходилось, а вот Елена с Верочкой именно этим и занялись, даже совсем юную Прасковью вырядили как черт пойми кого. Мрак. С этими мыслями Левиафан встал с кровати, и поправив волосы, направился на кухню. Зайдя в зал, тихо сел, отца ещё не было, но вот приезжий уже сидел за столом и настоятельно избегал зрительного контакта. От этого было не по себе. Левиафан привык смотреть людям в глаза, они обычно ни чем не отличаются, разве что цветом, абсолютно все одинаково равнодушные и лишённые человечности. В людях подозрительно мало людского. Обычно это можно узнать смотря им в глаза, а этому мужчина даже в глаза не взглянешь, точно застенчивая дамочка отводит их то в пол, то в окно глядит. Прервал эту немую пантомиму Афанасий Прокофьевич севший в край стола, и начавший светскую беседу. Юношу всегда поражало умение отца пускать пыль в глаза, удивительный человек, ненавидит все сущее, а улыбается будто самый невинный ребёнок, говорит вежливо, и с интересом слушает. Так всем всегда кажется. Почему люди никогда не смотрят в глаза и не замечают в них глубочайшее равнодушее? Ответ был прост, они все такие же поверхностные и им всем так же все равно. Но в этом мужчине что-то было не так, будто не складывалось, мало того что акцент выдавал что скорее всего он чужеземец, так ещё и положение в пространстве будто выбивалось из картинки. Эти мысли снова прервали. – Так вот Милорад Есеньевич, это Левиафан, мой сын, как раз с ним вам предстоит работать, поэтому думаю вам нужно ближе познакомиться. Левиафан? – обратился к черноволосому старик, недовольно постукивая по столу. – Да, отец, очень приятно познакомиться Милорад Есеньевич, – искренне надеясь что не перепутал имя и отчество, сказал Яновский младший, продолжая трапезу. – Взаимно Левиафан Афанасьевич, надеюсь сработаемся, – холодно процедил кудрявый, снова не обращая своего взгляда в сторону черноволосого. Да что ж это такое. – Чудно, думаю сегодня, Милорад Есеньевич, вы устали и после трапезы отправитель спать, но, все же познакомиться по-лучше надо, что насчёт охоты завтра? Друг познаётся в приключениях все таки, а в местном лесу прекрасные фазаны! – именно а этот момент, Левиафан чуть не подавился супом, плавающим в тарелке, и без того невкусным. Охота была одним из любимых занятий отца, а вот Яновскому младшему приносила мало приятного. Не то чтобы высокая мораль говорила о том что убийства это плохо, дело в том, что контакт с животными шёл у Левиафана не могим лучше чем с людьми. Лошадей он побаивался, хотя и ездил верхом, собак откровенно боялся, а добычу каждый раз упускал, если она сама не убегала пока он падает с лошади. А стрелять по птицам просто не мог. Слишком грустно смотреть на то как они умирают. Будто убиваешь небожителей. Это определённо было греховно. В общем, охота была худшим местом где стоило знакомиться с новым жильцом дома. Но ничего не поделаешь, воля отца закон, поэтому согласно кивнув, юноша с трудом проглотил остатки супа, который судя по всему стух ещё вчера, пожелал всем доброй ночи, и направился в свои покои, в тревоге ожидая следующего дня. *** Тяжко было просыпаться ещё раньше обычного. Отец имел странное пристрастие на охоту ехать ни свет ни заря, на кой оно ему непонятно было абсолютно всем, но с барином не поспоришь. Еле как разомкнув глаза, черноволосый поднялся с кровати. Весной 4:30 утра ощущалось ещё ужасный чем в другие времена года. Зимой все было просто заснежено темно, а сейчас, примерзко зябко. И птицы поют. Ужас. Ощущение диссонанса не отпускало, а этот приезжий был будто олицетворением этого слова. Неправильный какой-то, не было у него этих через чур графских замашек, но и простолюдином его не назовёшь. Даже внешне, руки тощие, запястья тоже, у крестьян таких не бывает. Кудри светлые, но не выгоревшие, сам по себе он какой-то другой. Ладно, наверное потому что чужеземец. Спустившись вниз, юноша увидел уже полностью готового к охоте гостя, и отца. На удивление, в домашней рубашке. Вопросительно посмотрев на старика, получил ответ на свой неозвученный вопрос. – О, Левиафан, ну наконец-то, тебя заждались, – снова делает вид что хороший человек, мерзость – я сегодня не смогу поехать с вами, не молодею все таки, – смеётся наиграно, абсолютно не такт – поезжайте сами сегодня, – ну чудесно, старик разбудил черт знает в какую рань, а сам даже поехать не удосужился. Отвратительно. – Ладно, – выдавил из себя Левиафан, самое вежливое что он мог сказать, с читаемым в глазах страхом направляясь к лошади. Рыжий конь ожидал у калитки ограждающей хутор, смотря на своего наездника кажется, еще с ещё большей ненавистью чем обычно. Конь был высокий, массивный, и на его фоне, юный бастард выглядел уж совсем юно. Нет, не юно, смехотворно. Все гениальное просто, и Левиафан считал что диалога это тоже касается, хотя диалог сам по себе ни черта не просто. Взглянув на сидевшего на серой лошади Милорада, он немного громче обычного сказал. – Я думаю поедем в лес... – на секунду задумавшись, черноволосый все же закончил мысль, неловко перебирая в руках поводья – Да, поедем в лес, не теряйтесь Милорад Есеньевич. Кажется кудрявый даже усмехнулся, только непонятно чему. Заранее держа бдительность, Яновский всерьёз задумался, нервно ведя лошадь, которая и не думала идти ровно, шагая из стороны в сторону. Милорад же, по прежнему не смотря бастарду в глаза, ответил, спокойней сидя верхом. – Постараюсь, Левиафан Афанасьевич. Вы уверены что сами не заплутаете? Неувереность. Как же глупо. Если быть честным, то Яновский не был ни в чем уверен. Страшно было ехать в лес, если они вообще доедут. А если даже и доедут все равно страшно. А ещё очень тошно, в горле стоял ком, то ли от слишком раннего подъёма и отсутствия еды в желудке, то ли от внутренне поганого ощущение. Скорее от первого, ко второму пора привыкнуть. Руки сильнее сжимали поводья, пытаясь хотябы со стороны выглядеть уверенней. Спустя пару минут хмурого молчания, длинноволосого откликнули. – Левиафан Афанасьевич? – М? – все так же неловко ответил парень, вздрагивая от неожиданности, после понимая что так и не ответил. – Извините, Милорад Есеньевич, да, я точно знаю дорогу. Ехали они в тишине, хорошо что отец не сказал взять собак, тогда тишины не было бы точно. Это молчание было чем то весьма тревожным со стороны, но думать об этом у бастарда сил не было. Все они уходили на то чтобы для начала не упасть с лошади, а потом уже отвлечься от навязчивых мыслей. Отвлечься получилось только уже зайдя в лес, внимание привлёк воистину красивый фазан. Всё так же молча, но на этот раз чтобы не спугнуть добычу, юноша указал мужчине на птицу, пытаясь понять что делать дальше. В лесу было красиво, он ещё не цвел, заставляя чихать от пыльцы, но уже начинал зеленеть, постепенно обсыхая с зимы. Прохлада пробивалась под одежду, полозом идя по спине, словно напоминая что безопасность тут мнимая, а солнце все ещё не греет. Яновский услышал шорох, и повернулся на кудрявого, уже доставшего ружьё и прицелившегось. На удивление, в лице мужчины не читался азарт свойственный ситуации. Это и прибавляло вопросов и отнимало их. Левиафану был непонятен тот азарт с которым люди убивали, но было понятно что он присутствовал у всех, а этот мужчина как будто бы не испытывал предвкушения победы над поверженной птицей. С интересом наблюдая за действиями Милорада, длинноволосый совсем забыл о том на какой истеричной лошади сидит, и о том что наверняка выстрел испугает не только его. Услышав громкий звук, животное поднялось на дыбы, скидывая с себя наездника и отбегая на соседнюю поляну. Левиафан не слишком понимал что произошло, боль в ладонях и спине пришла тоже потом, кажется он упал на куст, терновый куст. Ладно, это не страшно, он хотябы не потерял сознание. Юноша обратил свое внимание на небо, стараясь держать себя в здравом рассудке, и постепенно приходя в себя. Небо было серым. Уже было достаточно светло, а облака будто ещё не отпустили лунный свет. Красиво, и тихо, кажется Милорад Есеньевич попал. Не хотелось подниматься с земли, если пошевелиться придёт ощущение боли, и бесследно исчезнет безмятежность. Грустно. Слишком быстрый момент покоя потревожил сиплый и в меру громкий голос мужчины. – Левиафан Афанасьевич, вы в порядке? –ишь какой вежливый, подумал Яновский, цепляясь за убегающее безрассудство. Да уж, она оказалось приятней. – Угу, все хорошо, – это кажется был первый раз когда черноволосому удалось заглянуть в глаза куратора, такие же странные как и он сам. Два зелёно-голубых глаза смотрели на него, никак не с искренним беспокойством, но почему то они казались живее всех глаз что Яновский видел прежде. Выглядело пугающе, глаза были похожи на небо вокруг, такие же облачные. Как вода в цветущем пруду. Из этой игры в гляделки первым вышел кудрявый, предлагая юноше помочь выбраться из кустов. Подниматься, предсказуемо, было больно. Оперевшись о дерево, черноволосый обратил внимание на свои руки. Да уж, выглядит не утишающе. Бледные, едва ли не прозрачные ладони были разодраны терновником до самых запястий и саднили. Если долго смотреть, можно было представить что руки насквозь пронизаны ранами от игл куста. А если смотреть ещё дольше, можно было увидеть в этом стигматы. Левиафан был более чем уверен что скинул его конь не от испуга, а исключительно из вредности, поэтому обнаружив его в полном спокойствии за поеданием травы, не сильно удивился, отводя животное назад. Упрямая животинка противилась хозяину, упираясь в землю, до тех пор пока на горизонте не показался Милорад, вопросительно смотрящий, а после свой вопрос озвучивший. – Левиафан Афанасьевич, вам помочь? – Нет, спасибо, – собственно помощь действительно уже была не нужна, рыжий спокойно пошёл к приезжему, пока тот располагал мёртвую тушу на своей лошади. Запах ударил в нос моментально как Яновский увидел труп. Запах был не столько реален, сколько был отложен в воспоминаниях. Все трупы пахнут одинаково, что животные, что люди после смерти имеют отвратительный запах, от которого юноше хотелось хоть задохнуться, лишь бы не слышать его. Вспомнились чайки разбивающие головы о землю, в потере ориентации в пространстве от громких выстрелов. Запах такой до боли в носу знакомый, что плакать от него уже не хотелось, хотелось просто спрятаться. Воспоминания крыли похлеще фантомных ощущений, а перед глазами просто сияла чёрная дыра, сквозь которую прорисовываются такие живые картинки. *** Пётр Алексеевич, мужчина лет 50, умер от проблем с сердцем. Левиафан долго сидел с его изнемогающей от потери собакой, которую хоронил он же ,спустя пару недель. Пётр Алексеевич был порядочным дворянином, часто пересекался с маленьким бастардом, иногда брал его с собой выгуливать собаку у речки. Маленький Яновский много в ком видел отца, но наверное только в негативном ключе, а от Петра Алексеевича веело чем то очень добрым и отцовским, тем, чего никогда не было у Левиафана. На похоронах он был один, разумеется рядом с маленьким мальчиком было достаточно людей, но никто из этих людей не был рядом с ним, они все были слишком далеки от него. Наверное из всех них, ближе всего был лежащий в дубовом гробу, от которого ещё пахло свежим деревом, мертвый Пётр Алексеевич, которого уже встречала сырая земля, нескончаймые слезы близких, и черви. *** – Вы головой не ударились, граф? – голос снова вернул его в реальность, запах тут же исчез вместе с наводящей мыслью. Поняв вопрос, длинноволосый тихо ответил. – Я не граф, все в порядке, Милорад Есеньевич. Все же немного пошатываясь, юноша оседлал лошадь, медленно направляясь к дому. Погода радовала серым пейзажем , но от своей бесцветннсти хуже он не становился. Поля ещё не были по летнему пушистыми, наоборот, с утра были ещё покрыты инием, а журчащая не в далеке речка вещала о близком приходе домой. Молчание казалось каким то обоюдным наблюдением за окружающей тереторрии, от этого делаясь менее неловким. Кудрявый даже аккуратно начал небольшую беседу. Разумеется это было всего лишь прощупывание, и попытка выяснить основную информацию о будущем коллеге и ученике. Но, факт того Левиафан поддержал эту беседу, уже был неплох. Конечно делал он это медлительно в связи с долгим осознанием процесса в своей черноволосой голове. Зато попривыкнуть к незнакомому голосу смог. – Почему вы не граф? Ваша фамилия имеет родословную, а отец богатый торговец, по статусу вам было бы положено быть графом, – спросил мужчина, смотря на дом, появившийся в поле видимости. – Я незаконнорожденный, – Удивительно, мне казалось в наше время такое редко бывает, люди слишком помешаны на заключении браков На это высказывание парень только выдавил сдержанную улыбку, спустя некоторое время, задавая вопрос не дающий покоя ему с самого приезда гостя. – От куда вы? У вас шипящий акцент, и вы не выглядите как местный, это выдаёт в вас приезжего – С Польши, – оглядев мужчину повторно, Яновский чуть не упал с коня, который кажется нарочно решил врезаться в калитку. Проводил Милорада взглядом, выстраивая из новой информации новую взаимосвязь о том "Почему же этот мужчина выглядит так странно". Наверное дело в том что он парадоксально быстро адаптируется к незнакомой среде, и вот, вроде бы, юный бастард почти поймал мысль, как вдруг, снова услышал голос, от чего то, какой уже раз, вырывающий его из глубоких раздумий. – Левиафан Афанасьевич, не стойте на ветру, если простудитесь ваш батюшка ругаться будет, – улыбнулся, спокойно и жутко.