Статуя для бога

Туман стелился до самих облаков, снежными перьями обволакивая звезды, танцуя вокруг морозной луны. Из одежды одна лишь льняная рубаха да рабочий фартук, совсем неуместные для этой поры, но холода Фэн Синь не чувствовал. Воздух застыл, звук уснул, мерно качался бамбук. Храм тянулся вверх, закрывая собой небо, и Фэн Синь не помнил, как оказался внутри, но тут же направился в темноту за алтарем. Звука собственных шагов он не слышал. Один проход перетекал в другой, затем в третий, превращаясь в мудреный лабиринт, однако Фэн Синь ступал вперед и не оглядывался по сторонам. То, где он оказался, виделось ему не впервые. Следующий поворот привел в мастерскую. Даже в темноте можно было разглядеть молотки, ножи, резцы, которыми во время работы он захламлял столы, полки, швырял в углы или просто на пол, разбросанные где попало рисунки, чертежи и заметки, ошметки глины и камня, а также его незаконченные изваяния, стоявшие точно там, где были им оставлены вечером. Только теперь это место, в котором он провел половину своей жизни, казалось ему больше, стены дальше, а потолок и вовсе уходил в бесконечную высь. Вокруг же (и как он сразу не заметил!) толпились статуи, все, как одна, повернутые к нему лицом. Точно среди каменного леса, он блуждал от одной к другой, осматривая, оценивая, и снова убеждаясь в собственном мастерстве. Выпученные глаза, сведенные к переносице брови, разинутый в воинственном крике рот, воистину идеальный образ Бога Войны. — Задумал в игры со мной играть? Громовой голос прокатился по воздуху, и вся мастерская занялась дрожью. Ветер поднял с пола деревянную стружку, пыль и золу и вместе с ней закрутил несколько листов бумаги, унося их прочь. Фэн Синь с опозданием вспомнил, что ему должно бы упасть ниц и изображать страх. — Надоедливый смертный, ты считаешь, что можешь тратить мое время? — эти слова уже были сказаны кем-то из плоти, кем-то, кто стремительно приближался. Фэн Синь заставил себя утихомирить сердцебиение и прислушался. С каждым новым шагом разносился душераздирающий звук падения. Каменные творения, над которыми он столько трудился, одно за другим, разбивались вдребезги. Впрочем, он не мог найти внутри себя и ноты сожалений. Шаг, еще один, последний. Тишина. — Скажи, в твоей головешке действительно нет мозгов? — не приближаясь, потянули за волосы невидимой рукой, заставляя поднять глаза. Всего в чжане от него стоял кто-то, чей скрытый покровом тьмы облик лучился силой, мощью, изяществом, от которых у Фэн Синя знакомо перехватило дух, — Хм, лицо у тебя и правда не облагорожено мыслью. И все-таки, даже похожие на тебя и те понимали со второго раза, а это уже четвертый! Неужели не доходит? Сколько еще раз прикажешь появляться тут? — он замахнулся рукавом и еще две статуи со стоном разбились об пол. Фэн Синь не мог оторвать взгляда. Все в нем — от голоса до осанки, от длинных дорогих одежд до заколки на шелковых волосах, от тонких пальцев до бледнолунной кожи, все это очаровывало и Фэн Синь упивался каждой его частицей и все равно не мог насытиться. Генерал Сюаньчжэнь, бог Войны, могучий, несокрушимый и прекрасный бог был перед ним, здесь, и по всему телу разливалось что-то теплое и щекочущее. Должно быть он совершенно забыл держать лицо, потому что его отрезвил разгневанный голос: — Ты еще смеешь смеяться?! Беда-беда пронеслось в голове как раз, когда все вокруг озарилось красным. Ветхое дерево мастерской загорелось огнем, и те немногие уцелевшие статуи столпились вокруг Фэн Синя, точно намереваясь его раздавить. Бог Войны стоял все там же, но теперь, возвышаясь, он одним своим взглядом гнул незадачливого человека к земле. Теперь уж гневался по-настоящему, а Фэн Синь и хотел бы укорить себя за несвоевременную улыбку, но теперь, когда он мог видеть так близко и так четко это лицо, никакого укора в душе не нашлось. — Что ты, смертный, себе возомнил? За такую отвратную работу я мог бы повыдергивать тебе руки и вырвать глаза, чтобы уберечь мир от очередного уродства, а ты веселишься? Я дал тебе скидку в силу твоего детского возраста, но не льстись, что я не переменю решения, — он склонился к Фэн Синю, и его лицо так близко, что можно протянуть ладонь, коснуться, ощутить, что все взаправду, но как же пошевелиться, когда рядом кто-то подобный. Фэн Синь таращился на него, забыв обо всем на свете, пока не услышал тихое: — Ты что, правда дурачок? Уже без гнева или яда, только с долей раздражения, застрявшей в складках меж бровей, и чем-то, что Фэн Синь расценил за любопытство. Больше не было нужды притворствовать. Струхнув головой, он дерзнул улыбнуться снова, и тут же поймал глазами глаза божества, и не отпускал их, пока дышать не стало слишком трудно, потому на выдохе: — Но ведь, если сделаю хорошую статую, разве увижу тебя еще раз? И эти глаза, эти большие глаза, (разве могли они стать еще больше?), были всем, что Фэн Синь видел. Погружаясь все глубже и глубже в их темноту, где даже отблесков огней не оставалось, он, наконец, увидел серую рассветную дымку, услышал пение птиц. Фэн Синь коснулся груди, по-прежнему не открывая век, хотя уже ощущая под собой шероховатость льняной простыни и твердость подушки, набитой бамбуковыми листьями, улыбка сама собой заиграла на губах. Следующим делом он подскочил на ноги, ибо все в нем бурлило, клокотало и требовало занять руки делом. Бог понял его, он точно понял его! Насвистывая под нос непритязательную мелодию, Фэн Синь скинул ткань с незаконченной статуи — заказ местного купца — и принялся за работу. В порыве вдохновения он проработал весь день, отвлекаясь разве что на глоток воды и ломтик баоцзы, а уж после, как солнце спряталось за горы и даже свечи в фонарях перегорели, Фэн Синь отправился спать. Он долго вертелся на простынях, пытаясь утихомирить разбушевавшееся сознание, что даже после утомительного дня не хотело отходить ко сну, но так или иначе веки его наконец отяжелели, а дыхание успокоилось. Когда проваливался в сон, с его лица не сходила улыбка. Проснулся Фэн Синь уже без нее. Продолжая валяться в полудреме, он хмурил брови и кривил рот, точно во сне вкусил кислый фрукт. Открыв веки он с добрых полчаса глядел в потолок, слушая раздражающее чириканье за окном и наблюдая, как из окна пробиваются солнечные лучи. В конце концов Фэн Синь поднялся и приступил к работе, это всегда помогало ему отвлечься от лишних мыслей. Когда же день закончился, сам потушил свечи и отправился ко сну. Как и в прошлую ночь его сны оказались пусты. Стая воробьев в испуге перелетела на соседнее дерево, а по несчастью пробегающий мимо кот драпанул через забор в боковой переулок. Никто не обладал настолько слабым умом, чтобы находиться у мастерской Фэн Синя, когда тот был в плохом настроении. Закончив с одной статуей, скульптор переключился на другую, но и с той работа никак не клеилась, и тогда он швырнул долото в соседнюю стену и начал материть себя. — Ебанный, нахуй, — выдавил он, растирая ладонями лицо до красноты. Взгляд следом упал на порог, где молчаливо стоял поднос с двумя накрытыми мисочками. Должно быть, Цзянь Лань застала его в особо красочный момент, потому даже не пыталась заговорить. Колкое чувство стыда цапнуло меж ребер. Взяв поднос, он понес его на кухню, будет жаль, если случайно что-то разобьется. К еде Фэн Синь не притронулся, но гнев его все же поутих. Теперь он просто сидел на полу, конечности обмякли, лишенные каких-либо сил. — Дурак, — простонал он вслух, — дурак, дурак, и на что ты рассчитывал, м? О, просто великолепная идея, Фэн Синь, веди себя как дерзкий мальчишка, и он обязательно… — Фэн Синь треснул себя головой о стену, обхватил руками, пока грохочущая боль не утихла, а затем стрельнул глазами в дальний угол. Там, все еще прикрытая тканью, стояла незаконченная статуя генерала Сюаньчжэня. Он давно забросил работу над ней, но теперь в пальцах покалывало нетерпение, а ноги сами собой повели к ней. — Мальчишка, так, мальчишка, — выдохнул Фэн Синь, захватывая резец и долото. Сдернув ткань, он с минутку просто пялился, затем обошел по кругу и снова застыл, только палец постукивал по подбородку, а в следующий миг схватился за дело. Уродство этой статуи могло быть внесено в какой-то императорский реестр, но сейчас Фэн Синь собирался сделать из нее настоящий шедевр. Рот стоит разинуть еще больше, да, вот так, будто грозный бог собирается поглотить всех недругов сразу, конечно! Глаза выпучить, ну это не трудно, а вот что делать с носом, сделать бы его как-то объемнее… Точно, просто чуть прогнуть переносицу! Большой нос обязательно нужен тому, кто может учуять запах предательства за сотню ли. Брови должны быть густыми, острые зубы так, ну и руки, конечно же, у какого бога видано, чтобы были изящные и тонкие руки, а как же держать чжаньмадао? Не порядок, нужно исправлять. И конечно же, пальцы должны быть очень мозолистыми — Фэн Синь оглядел свои руки — нет, даже более того, это же бог, у бога все должно быть «более того». Так, теперь доспехи… То, что уже наступил вечер, Фэн Синь понял лишь потому, что отчего-то перестал различать тени на выпуклостях и впалостях. Он поторопился зажечь свечи. Настроение его знатно улучшилось, и он готов был проработать всю ночь, в любом случае от сна толку не было никакого. Раздался настойчивый стук. Фэн Синь чертыхнулся про себя, и вот понадобилось кому-то в такое время отвлекать его от дела. — Никого не принимаю, приходите завтра! Постучали еще раз, на этот раз еще назойливее. Фэн Синь ринулся к двери. — Черт, у вас что, мозги отсохли, сказал же! — но никто его не услышал, так как у двери никого не было. Фэн Синь уже собирался пожалеть, что не обзавелся собакой, чтобы всякая шпана не думала соваться к нему ради шуточек, как услышал шаги, доносящиеся из его мастерской. Вот же нахал! За долю мгновения он кинулся обратно, насупленный и раскрасневшийся, готовый за шкирку выкинуть непрошеного гостя, когда застыл на месте как то изваяние. — В чем дело, — заговорил гость, — сам хотел меня видеть, а теперь что же, прогоняешь? Рядом со статуей Сюаньчжэня стоял молодой мужчина, почти юноша, в черных, расшитых серебристой вышивкой, одеждах. Часть его волос была собрана в обычный хвост, другая свободно струилась по спине. Он выглядел как знатный господин, находящийся в походе, ничто не было излишним, ничто не душило легкость стана, свободу тела. В его глазах искрилась лукавинка. Гость окинул взглядом Фэн Синя, что продолжал стоять на месте и пялился как полоумный, хмыкнул: — Как есть, деревенский дурачок. Я смотрю, ты времени зря не терял, — скривившись, кинул он в сторону статуи, — Талант, нечего сказать. Фэн Синь и хотел бы сказать что-то в свое оправдание, да только никакие слова не могли вылететь с его рта. Это он, правда он, стоит посреди его мастерской, будто это обычное дело, будто он просто очередной знатный господин, зашедший пообщаться со скульптором, и словно не было тех ночей, где он являлся ему, окутанный тьмой и сиянием, не было тех ночей где Фэн Синь не спал, по крупице воссоздавая в памяти его божественный облик. Рука уже потянулась — что там делают, щипают себя? — к открытой коже, когда неожиданный звук заставил его вздрогнуть. И словно с него сняли заклятие, Фэн Синь отмер, ясным взглядом посмотрел на гостя, у ног которого рассыпались ошметки еще недавно целой статуи. — Ты…выглядишь по-другому, — в ответ закатили глаза. — А чего ты ожидал, что я возьму и явлюсь тебе в истинном обличии? — Во снах был истинный? — вместо ответа тот принялся стряхивать пыль с одежд, и в голове Фэн Синя промелькнула мысль, что, возможно, стоит спросить что-то посущественнее, — Погоди, но почему ты…? — Хочу заказать у тебя статую. Свою. Не думал, что ты окажешься таким тугодумом, но тратить на тебя сны слишком утомительно. Этого хватит, считаю? — он кинул на стол красноречиво звякнувший мешочек, — Говорят, ты можешь делать несколько работ одновременно, но, будь добр, отмени все договоренности и сосредоточься на мне, — тон не был лишен пренебрежения, но это не помешало животу Фэн Синя подпрыгнуть вверх, подбадривая сердце заколотится в дикой пляске. Это был не сон, это не мог быть сон. — Так что, согласен? — гость подошел ближе, и Фэн Синь отметил, что у них одинаковый рост. Почему-то от одной этой мелочи он уже был готов скакать и прыгать, — И к слову, — тот окинул взглядом мастерскую, — уберись тут. Я не собираюсь приходить в свинарник. Он развернулся уйти прочь, когда Фэн Синь окликнул его: — Когда ты придешь? — Уберешься быстро, жди следующим утром. Фэн Синь готов был кинуться убираться прямо сейчас, но доля рассудка в нем еще оставалась, потому он сказал: — Ты будешь таким, как сегодня? Гость осмотрел его будто ту статую, с тем же вниманием и с той же долей пренебрежения, затем кинул: — Тебе какая разница? — и следом, — Еще решу. И на этом исчез, словно вечерняя дымка растворила его в себе. Фэн Синь не стал разбираться, что дернуло его спрашивать божество в каком виде он к нему явится. Наведением порядков Фэн Синь заниматься тоже не стал. Вместо этого он рухнул на кровать и утонул в темном, обволакивающем сне.