Статуя для бога

На следующий день, когда солнце поднялось над орехом, в его ворота и правда постучали. Но за порогом Фэн Синь увидел совсем не того, кого ожидал. Щупленький, на голову ниже его молодой человек поклонился и объяснил, что был послан забрать все купленные его господином статуи. Фэн Синь, оставаясь в недоумении еще какое-то время, отступил и, лишь когда тот вынес в телегу уже вторую статую (ростом с его самого, не меньше!), кинулся помогать. Впрочем, паренек его быстро осадил, заявив, что и сам со всем справится. В том, как он это сказал, оказалась немалая доля уже знакомой ему надменности и колкости, правда, терпеть их от какой-то служки, пускай и небесной, Фэн Синь не нанимался. Он все равно принялся таскать статуи под безмолвный шквал недовольства, а когда во дворе остались лишь коробки со всякой мелочью, все-таки устроил себе перекус к большому облегчению служащего. Разморенный и вспотевший, он сидел на крыльце мастерской, поглощенный поеданием риса, когда по его парадному двору снова разлетелись куски статуи. — Ну, и куда ты собирался принести это уродство? Наступив на уцелевшую голову бога войны Сюаньчжэня, сам Сюаньчжэнь впился взглядом в побледневшего подчиненного и явно был собой доволен. — Этот служащий просит прощения у генерала, больше такого не повторится, — и получив одобрительный кивок, тут же помчался завершать свою работу. Небожитель, в свою очередь, приблизился к Фэн Синю. — Я бы на твоем месте поубавил веселья. Мой служащий жаловался на тебя. — О, вот как? — Незачем было помогать, это простое задание, он и сам бы справился. — Ну, коли помощь смертного для небожителя столь неприемлемое оскорбление… — тот цокнул языком, и Фэн Синь поднялся на ноги, вместе с крупинками риса струшивая веселость, — Разве желание мастера, будь это даже перенести статуи для покупателя наравне со слугой, не должны уважать? Мне казалось даже для небесных чиновников подобное очевидно. Или не согласишься? Фэн Синь посмотрел на другого. Небожитель, нет — Му Цин — смотрел так, будто с ним говорили на чужом диалекте, столь озадаченным оказался его вид. Но вот тонкие брови надломились, меж ними прорезалась тонкая складочка, губы, приоткрывшись, и тут же сжались вновь, не выпустив звука, только короткий кивок, почти знак поражения, показ, что диалект оказался понят. Фэн Синь покачал головой. — Ты как… а да, точно. Ты и правда. — Что правда? — слова точно лезвие к горлу. Фэн Синь улыбнулся. — Правда с неба свалился. Му Цин закатил глаза и прошел внутрь. На пути ему как раз вышел служащий, в руках он нес статуэтку в половину его роста. Пять рыбок веером выгибались в разные стороны, но гармонию косяка портила неровная, словно поплывшая основа. — Постой, постой, — Фэн Синь кинул служащему, и развернул работу к себе. — Криво, — поспешил отметить Му Цин, и он закивал, уголок губ неумолимо потянулся вверх. — Моя первая работа. В то время отец как раз закончил перестраивать водоем в саду. Вот смотри, тут такая конструкция, вода бы била ключом изо рта верхней рыбы. Я так ей гордился, что поспешил поскорее приделать, чтобы показать родителям, но — и он уронил короткий смешок, — я слишком мало подержал ее в печи, и она раскисла. Что? Мне было всего десять! — Фэн Синь всунул рыб обратно в руки служащему, тот поклонился им обоим и вышел за порог. Вскоре, до них донеслись звуки отбывающей повозки. — Не жалко? — отозвался Му Цин спустя время. — М? — Отдавать свои работы. — Не-а, — и поняв, что такого ответа Му Цину не достаточно, он струхнул плечами, — Я делаю работы на заказ, я все время их отдаю. — И даже любимые? Фэн Синь помолчал немного. — Не думаю, что такие есть. Я люблю работу, когда создаю ее, а когда она закончена, мне больше нечего ей дать и нечего от нее получить. Тогда я просто начинаю новую, — Му Цин ничего не ответил, и Фэн Синь, поставив пустую миску на стол, принялся подготавливать рисовальные принадлежности. Следом он уселся на стул, полный решимости исписать всю стопку бумаги, но Му Цин так и стоял, неподвижный, сложив руки на груди и дырявя взглядом несчастную посуду. Со страдальческим вздохом, скульптор взял миску и затопал на кухню. Дорогой назад его подсек порыв ветра, потрепал пропитанную потом рубашку, и та, прохладная, прилипла к спине. Фэн Синь выругался, без задней мысли стянув ее с себя. Ею же вытер пот и, прошагав через мастерскую к банной, кинул в кучу грязных вещей. Сполоснул лицо и тело и снова направился в мастерскую, но уже на поиски чистой одежды. Эта была именно та часть дома, где он проводил больше всего времени, потому вскорости все необходимые вещи Фэн Синь перетащил именно в нее. Когда сухая хлопковая ткань коснулась кожи, он уронил довольный вздох и, наконец, вернулся на свое место. Если Му Цин и намеревался сказать что-то, то только изогнул бровь, окинул взглядом и кинул: — Ну что, начнем? В тот день Фэн Синь и правда исписал всю стопку бумаги и даже немного больше. Он сделал наброски лица с разных точек, наброски Му Цина в пол роста, в полный рост, и даже успел отдельно зарисовать его руки, губы, глаза (больше для себя, чем для заготовок, но кому он об этом расскажет?). Завалившись вечером на кровать он чувствовал себя изнуренным, вымотанным и счастливым. К концу недели настроение изменилось. Фэн Синь перепортил около трех деревянных заготовок, пытаясь достичь наибольшего сходства. Он всегда мог похвастаться умением с первого взгляда определять, как высечь лицо из дерева, чтобы сохранить правильные черты и пропорции. Бывало, ему даже необязательно было задерживать позирующего надолго, лишь один-два шиченя, чтобы сделать наброски и запомнить лицо. Фэн Синю думалось, что запечатлев на бесчисленных листах образ Му Цина, он запомнил его досконально, и вот очередное полено стремительно летит в топку. Иногда он отсекал слишком много, иногда путал расстояния, глаза получались больше чем нужно, в другой раз меньше чем нужно, выпуклый нос, короткий нос, кривые грубые губы или слишком пухлые и чувственные до пошлости. Не то, не то, не то! Уже четвертая заготовка раскалывается тесаком, после того, как нож опять вонзился в древесину в лишнем месте. Если ничего не получается с деревом, то как он может позволить себе работать с камнем? Фэн Синь сдается, и обращается к тому методу, который, он думал, он перерос еще лет пять назад. Когда на следующий день Му Цин наблюдает его за работой с глиной, то ничего не говорит, разве только чуть изгибает бровь. Под конец дня на Фэн Синя обрушивается осознание, что даже с глиной ничего не получится с легкостью. Му Цин продолжает приходить каждый день, иногда раньше, иногда позже, но неизменно утром. Он продолжает ничего не говорить, но Фэн Синю становится трудно смотреть ему в глаза: разве не думает бог, что ошибся, выбрав такого бестолкового скульптора? Будь на его месте сам Фэн Синь, давно бы ушел. Ничего не получалось. Один слепок создавался только чтобы к вечеру быть разбитым, и так день за днем, день за днем. И в один день даже Му Цин уже не смог молчать, порываясь узнать, все ли в порядке, но Фэн Синь отмахнулся порывисто и принялся лепить дальше. Работа продолжалась еще неделю, и чем больше проходило времени, тем яростней бурлило разочарование внутри Фэн Синя, пока не вылилось через край. — Сука! — он швырнул слепок в стену напротив и поспешил выйти из мастерской до того, как пересечется глазами с Му Цином. Это была ошибка, ошибка, вести себя так при нем, как он посмел, но даже понимая все головой, он не мог успокоить ни злости, ни своего дыхания. Намотав пару кругов по заднему двору и выпив добрых полкувшина студеной воды, Фэн Синь только тогда вернулся в мастерскую, тут же склонившись перед небожителем. — Этот подданный приносит извинения, за свой недостойный поступок он готов… — Му Цин топнул ногой да так, что по полу прошлась дрожь. Волей-неволей Фэн Синь выпрямился. — Ну, и в чем дело? — Я не знаю. Фэн Синь отвел взгляд, а затем, продолжая говорить с Му Цином, принялся собирать ошметки глины с пола. — Те слепки, что я видел, были не так уж и плохи, но через день-два ты начинаешь работу заново. И заново. Я уважаю стремление к совершенству, но прошло уже две недели. Если ты просто тратишь мое время, то… — Я не знаю, в чем дело! — бухнув все собранное на стол, он уперся в него и дал себе время перевести дух. Му Цин же отвернулся к окну, руки его сложены на груди, — Это все как будто пустое. Я пытаюсь словить твой образ, но он без конца ускользает. — У тебя не было трудностей ваять мои статуи раньше, знаешь ли. Я не говорю о последних, но, допустим, первые. Ты же меня воображал? Фэн Синь не удержался и заржал. — Точно не таким! Я же не идиот какой, хотел бы, делал бы подобные тем, что Великий Сюаньчжэнь вроде как одобрил, но, — и он застыл, словно кот на охоте, вот-вот готовый поймать мысль, не чуткий тому взгляду, коим его наградил Му Цин, — Погоди-ка, а ведь точно! Я ведь тогда еще тебя не видал! — То есть, проблема во мне? — Именно! — Му Цин фыркнул, а Фэн Синь поспешил зарыться пальцами в волосы, — Нет, я имею ввиду, вернее, сейчас, мне нужно… И он швырнул на стол стопки своих набросков, зарылся в них, отпрянул, подошел к Му Цину и долго-долго всматривался в его лицо, пока не произнес одними губами: — Ну, конечно. Ты просто слишком красив. Стоило словам достигнуть ушей, брови Му Цина поползли вверх. — Вот оно что? — на его лице то ли смех, то ли возмущение. Фэн Синь кивнул, и вот тут уж Му Цин по-настоящему засмеялся, — Ну и что теперь делать, если я уж, — он потянул, — «слишком красив». Фэн Синь вновь прильнул взглядом к Му Цину, к его белейшей гладкой коже, пухлым персиковым губам, тонким как ивовый листок бровям, черным как угли глазам, и зашатал головой. — Но ты ведь выглядишь не так, — тут уже с лица Му Цина сдуло всю веселость. Он поднялся на ноги, оказавшись вплотную к Фэн Синю и едва не зашипел: — Говоришь, я обманщик? — Нет, но разве я ошибся? — Мне почти тысяча лет, даже бы костей моих уже не осталось в мире людей, я могу быть птицей, могу быть зверем, могу лишится тела, стать мечом или стрелой, и ты говоришь, что это не мой облик? И как же ты знаешь? — Я ведь скульптор. Но сейчас будто ремесленник повторяю то, что мастер слепил до меня. Тучи развеялись, молния больше не грозилась вонзиться в землю, но небо все еще оставалось затянуто серой пеленой. — Что ты хочешь тогда. — Хочу, чтобы ты дал мне тебя увидеть, — ответом Му Цина стали удаляющиеся шаги. На следующее утро он не появился. На следующее утро появилась Цзянь Лань, с корзиной овощей и теплым рисом. За последние недели они виделись от силы раз пять, но ее приход вернул в жизнь ощущение константы. Впрочем, если раньше их встреча — короткий разговор для приветствия, торопливая прогулка до кухни, и спешные проводы — то сегодня это разговоры до самого обеда. О перемене Цзянь Лань не спрашивала, лишь кинула взгляд на ширму в мастерской. Она сияла разбившимися о нее лучами утреннего солнца. Каждый раз до этого она скрывала за собой силуэт гостя, которого Фэн Синь никогда не заставлял долго ждать. Фэн Синь на ширму не кинул и взгляда, провожая Цзянь Лань до кухни. Они не говорили о нем, его подруга была достаточно мудрой, чтобы не начинать разговор первой, и все же Фэн Синь каждый раз замечал ту цепкость, с которой ее взгляд приковывался к загадочному силуэту. Раздражение тут же кусало за бока, как постельные клопы, и он спешил поскорее выпроводить Цзянь Лань со своей мастерской. Сегодня он делал все возможное, чтобы она побыла с ним подольше. Завтрак, прогулка по саду, чаепитие. Цзянь Лань рядом с ним, с ее колкими шуточками и телегой городских сплетен. Обычный день, обычные разговоры. И ни слова о статуе. Полдень наступил незаметно для них обоих. — Ну, что еще расскажешь? Я как вижу немало новостей пропустил. — Мгм, выходил бы почаще, знал бы больше, — она отпила чаю. — Тц, зачем, если все равно могу все узнать от тебя. — Нахлебник, — она улыбнулась, — В целом, еще пару сплетен у меня осталось, но вряд ли тебя порадуют. — Выкладывай все, — он обтер яблоко краем рубахи, а затем откусил, — Я, знаешь ли, по тебе соскучился. — В жизни не поверю. — Но это правда. Ну, так что там за сплетня. Кто виновник? — Вообще-то ты. — Что, кх-кх? Да от меня даже рыжий кот со скуки сбежал, а в городе, поди, уже и лицо мое забыли. Издеваешься? А, погоди, я понял, просто уже и правда нечего рассказать, хе-хе. Цзянь Лань фыркнула себе под нос. — Дурак. Высунься ты за ворота, сам бы заметил. Телега, что забирала статуи у твоего дома, такого переполоху наделала, до сих пор сплетни по городу ходят. Что это за молодой господин, богат ли он, женат ли. Вот девушки уже вторую неделю у твоих ворот караулят, не появится ли вновь. Улыбку с его лица смело метлой. Цзянь Лань же, не заметив перемену, продолжала: — Но вообще немного неприятно, знаешь ли, узнавать о твоей жизни со сплетен. Мог бы сам мне рассказать. Клянусь, унесу это знание с собой в могилу. Фэн Синь? Ты чего? Ее глаза забегали туда-обратно от его лица к его рукам, начавшим собирать посуду в корзину, пока Фэн Синь не вымолвил: — Прости, но, наверное, тебе уже пора. Обида, отразившаяся на лице Цзянь Лань, напоминала случайно проглоченную персиковую косточку. — Что не так? — повторила она. — Все в порядке, просто я вспомнил, что у меня есть другие дела. Цзянь Лань хлопнула по столу. Впилась взглядом в Фэн Синя, пока он наконец не посмотрел в ответ. — Только не смей мне врать. — Я не вру, я-- — Ладно, будь по-твоему. Только не думай, что я не замечаю ни твоих жеманных улыбок все утро, ни того, как ты избегаешь разговоров о статуе, или даже взглядов в ту сторону. Нет, дай мне закончить. Я понимаю, что у тебя есть свои причины ничего не рассказывать и это не мое дело. Но просто смотреть на тебя в таком состоянии и молчать я тоже не могу. — В каком состоянии? У меня все в порядке. — Почему я тебе не верю? — Но это правда! — А как же! — она схватила корзину из его рук, а затем сделала вдох, потом выдох, заговорила вновь, — Я просто хотела напомнить, что я всегда рядом, если ты захочешь поговорить. Не закрывайся, хорошо? Фэн Синь стих. Это всегда было между ними: он стыкался с какой-то трудностью и первым делом бежал к ней за советом. Первым делом бежал к ней поделиться радостной новостью, первым делом звал ее, если случалось что-то плохое. После смерти родителей у нее на коленях проплакал всю ночь, ее же носил на руках, когда получил первый серьезный заказ. Она всегда была рядом, тут, для него. И большую часть времени Фэн Синь считал, что он и правда ее не заслужил. Сейчас же не заслуживал и вовсе, ведь рассказать о самом главном, удивительном и невероятном, что произошло в его в жизни, он отказывался, всем естеством противясь мысли, эгоистично пряча для себя, одного лишь себя. Несправедливо, возможно, и в то же время, он не собирался ничего с этим делать. Вместо этого Фэн Синь подошел ближе, осторожно положив руку на плечо и начал тихим голосом: — Я знаю. Спасибо тебе. Но сейчас мне нужно разобраться со всем самому. — Можно, но не обязательно. И… Ладно. Ты сам знаешь, как тебе жить, в конце концов. — Да. Поэтому хотел попросить тебя, — дождавшись пока она посмотрит на него, решительно сказал, — Пока тебе не стоит приходить. Он выдержал ее взгляд, ровно как и выдержал ее молчание. В воздухе повисло что-то между возмущением и ошеломлением, но ничего из этого не оказалось высказанным. Цзянь Лань закончила собирать посуду и, больше не поднимая глаз, бросила напоследок: — Я поняла тебя. Но это на твоей совести, помнишь, да? Не поведи меня, Фэн Синь. Горький привкус их расставания оставался на языке не долго. Очень скоро его перебил мерзкий, желчный вкус, стоило лишь вспомнить слова Цзянь Лань. Сплетни по городу, девушки у ворот. Фэн Синь едва не бросился в тот же миг проверить, так ли это, но осадил себя. Сделать бы пугало достаточно страшное, чтобы никто и не думал сюда соваться. В голове тут же всплыли те многочисленные статуи Сюаньчжэня, что он с таким рвением лепил, а тот с не меньшим рвением разрушал. Сюаньчжэнь. Му Цин. Звуки его имени, даже не разбившие тишину, иглами впивались в сердце, и тут уж не поймешь, во лечение ли, в убийство ли. Но точно в мучение. И не нужно было задаваться вопросом, придет ли он, сегодня, завтра, через неделю — придет — Фэн Синь знал это. А вот послушает ли, этот гордец. Покажет ли себя. Фэн Синь стянул с заготовки мокрую ткань и легко приложился лбом к глиняному челу. Если и в следующий раз он снова увидит обман, иглы в его сердце точно станут во зло. Что-то скрипнуло в саду, рыжий кот мяукнул под окном и тут же скрылся, забирая смутное настроение Фэн Синя вместе с собой. Он, не любитель мыслей в целом, а тяжелых мыслей вовсе, предпочел занять руки делом, оставив голову пустой. Уборка в мастерской, а затем даже в саду, вечно обделенном его вниманием, и так, перебегая от одного дела к другому, пока не наступил вечер. А там уж можно ложиться ко сну, все же нечего ждать гостей в столь поздний час. Фэн Синь как раз умывал лицо, когда в мастерской послышались шаги. Их выверенный ритм тут же создал в голове образ пришедшего. Но стоило Фэн Синю выглянуть, он увидел кого-то совсем другого. Все те же сдержанные дорогие одежды, та же заколка в волосах, та же ровная осанка, и все же что-то неуловимое было открыто его взору, что заставило Фэн Синя выпустить полотенце из рук. Му Цин, а ведь это был и вправду Му Цин, стоял почти у порога, почему-то не проходя внутрь. На его лицо упала вуаль полутени, словно опять во сне, и Фэн Синь, наплевав на полотенце, прошагал прямо к нему, взял за рукав и вывел на свет. Он едва мог скрыть дрожь от нетерпения, которое бурлило в нем. Развернув Му Цина к фонарю, Фэн Синь позволил себе утонуть. Кожа его, скорее бледная, чем снежно-белая, уже не прятала мелких изъянов: родинок на скуле ближе к уху и ниже, ближе к подбородку, усталости под глазами и небольших морщинок в их уголках, и конечно же складки меж бровей, хотя открывшейся впервые, но определенно знакомой. Брови его были слегка неровные, нос длиннее и с небольшой горбинкой, губы тоньше и как будто больше опущенные вниз, чем вверх, но глаза, его глаза оставались все такими же большими, большими и черными, как два вулканических камня. Взгляд Фэн Синя бегал от одного к другому, не замечая ответный взгляд, с не меньшим вниманием изучающий его. Когда первая волна изумления прошла, Фэн Синь уже осознавал, что его пальцы все еще цеплялись за расшитый серебристыми нитями рукав. Он с трудом заставил их разжаться. Му Цин больше не выглядел юношей, молодость в нем приобрела зрелость мужчины, и Фэн Синь почти забыл, что разница в их возрасте много-много больше, чем несколько лет — Му Цин выглядел таким земным, живым, словно протяни руку и достанешь. И Фэн Синь коснулся его лица. Провел шершавыми подушечками по гладкой щеке, уже представляя, как будет воссоздавать эту линию на камне, и оплакивая свою потерю даже до того, как острые пальцы схватили его ладонь, отводя прочь. — Не забывайся. На лице Фэн Синя тень улыбки. Только он, только ему. Все тело вспыхнуло жаром. А мысли, как веяла, только раздули этот жар в пламя. Не ведая собственных действий, он поднес пальцы Му Цина к губам и, прошептав: — Спасибо, — оставил на них поцелуй. Ярость всплеснулась в глазах небожителя, заштормила и розовыми брызгами осыпалась на белые щеки. Это заняло лишь одно моргание — раз, и Му Цина уже нет, испарился, как и впервые, а Фэн Синь еще долго не мог сдвинуться с места, прикрыв веки и позволив себе согреться в свету.