Лабиринт их сознаний

Итак, вот какова финальная смерть. Никаких обещаний возвращения. Никаких финальных злодейских монологов. Никаких воссоединений и пролитых слёз. Огонь был слишком обжигающим и ослепительным, чтобы пролить хоть одну слезинку. Но даже если бы он и мог плакать, то не стал бы — уж слишком долго он этого не делал. Он не был даже уверен, как это делается. Однако после тридцати лет в этом чертовом костюме, он бы поднял на смех любого, если бы это свидетельствовало о его человечности. Он так давно не был человеком. «Неужели я снова стал самим собой?» — подумал Уильям Афтон. Он вздохнул опаляющий воздух, который острой болью напомнил ему о его бывшей человечности, что когда-то у него билось сердце, а нервы пылали. Огонь ослепил его. Он беспорядочно метался из комнаты в комнату, чтобы найти хоть кого-нибудь, на ком можно выместить свою злость. Это чувство он испытывал несколько раз в жизни и оно не было похоже ни на одно другое. Хладнокровное поведение, однажды нарушенное духами детей, его ублюдочным сыном и собственным высокомерием. Огонь помешал ему. Ему помешали. Чем больше Уильям думал об этом, тем больше он злился. Гнев распространялся по телу, как яд, хотя глубоко в душе было противоядие. Но Уильям бы никогда в этом не признался.

***

И теперь, после пожара, он был... На холме? Это один из живописных дней в Юте. О Юте Уильям подумал с лёгкой насмешкой. «Почему из всех мест это именно Юта?» Зелёная трава мягко покачивалась на ветру. Ветру, который не смог упорствовать сгоранию пиццерии и дню, когда умершие наконец обрели покой. Солнце осветило землю так, будто знало, что это будет последний хороший день в компании двух людей. На холме росло дерево, а в тени листвы стоял человек. Там стоял он. Уильям редко колебался. Афтон очень гордился этим, особенно когда именно он сделал комплимент его достижению еще в университете. —У меня всегда были проблемы с этим. Я имею в виду с тем, чтобы постоять за себя, так что спасибо. А теперь после пожара и смерти он был готов провалиться под землю. — Я даже не предполагал, что ты будешь здесь так скоро, — заметил Генри. Затем он рассмеялся, настолько жалобно и печально, что даже чёрствое сердце Уильяма неприятно заныло. Или же нет. — И не думал, что ты будешь первым, кого я увижу, — добавил он, облокотившись о ствол дерева. Его каштановые, лохматые волосы, как обычно, были зализаны назад, обрамляя большие черные очки. На нем снова был тот свитер, который купила ему жена перед своей смертью после рождения Шарлотты. Уильяму потребовалось время на осознание, что Генри во время пожара было далеко за семьдесят или даже восемьдесят, но перед ним стояла идеальная версия прямо из 1983 года. Когда всё полетело к черту в ад. «Нет», — Уильям задумался. — «Даже хуже, чем в ад». — На самом деле, — продолжил Генри, возвращая Уильяма из размышлений в реальность. Афтон пытался не фокусироваться на солнечном свете в глазах Генри. Его карие глаза как всегда были полны невероятных идей, — я бы очень хотел увидеть Чарли. Генри наблюдал за Уильямом. Всего несколько мгновений назад его старый и единственный друг был мёртв. Смерть была донельзя смешной. Уильям Афтон в 1965 году застрял в нелепом костюме Бонни. С годами его состояние ухудшилось, хитроумное изобретение ужасно хромало и пыталось жить. Он больше не был человеком. Он стал чудовищем. Впрочем, он всегда был таким. Наверное, Генри не мог тогда снять свои розовые очки. Теперь Уильям освободился из ловушки. Он выглядел так же, как перед происшествием. Им обоим было по сорок, бедному Эвану было девять, Майклу тринадцать, а Элизабет одиннадцать. Чарли было семь. Всего лишь семь лет. Когда Уильям решился сделать шаг в сторону Генри, тот сосредоточился не на мёртвых детях, которые в его светлых надеждах были отправлены в место получше этого, а на старом друге. Черные волосы Афтона привычно растрёпаны, он одет в свою любимую рубашку цвета индиго с закатанными рукавами. Они так долго были вдвоём, воплощая свои мечты в реальность. Только это сыграло с ними злую шутку. — Неужели всё всегда так заканчивается? — спросил Уильям, и Эмили даже не попытался скрыть свой испуг. Голос Уильяма больше не был испорчен сгнившей конструкцией костюма. Вернулся привычный, холодный британский акцент, за что все девушки в университете обожали Афтона, но он даже не смотрел в их сторону, и Генри не понимал почему. Уильям рассмеялся, а Генри заставил себя отвернуться. — Это было твое лучшее изобретение. Я отдаю тебе должное. — Я не хотел, чтобы все пошло таким образом, ты же знаешь. Уильям цокнул и скрестил руки на груди. — А где мы вообще находимся? Эмили пожал плечами. — Ну, мы умерли. Наверное, это наш личный ад и скоро нас поджарят на адском пламени. Его друг рассмеялся немного громче, и Генри вспомнил времена, когда Уилл притворялся, будто читает молитву, хотя одновременно закатывал глаза. Из-за этого его костяшки пальцев не раз были в синяках. — Может это галлюцинация в наших умирающих мозгах? — предположил Уильям и присел возле дерева, позволяя травинкам проходить между пальцев. Он нахмурился. Уильям понял, что никогда не будет спокоен после всех его мучений. — Тебе нравилось слушать мои предсмертные вопли? —Конечно нет. Я не такой, как ты. Уильям подумал, что колкость заденет за живое, но она лишь пролетела мимо ушей. Генри снова жалобно рассмеялся. — Не могу в это поверить! Почему не моя дочь, не жена, а именно ты? — Как будто мне нравится проводить с тобой время. — Несомненно нравится. Ты не упустишь возможность поиздеваться надо мной перед отправлением в ад. Вся печаль исчезла, как только в Уильяма прилетел камень. Затем Эмили резко развернулся, тыча пальцем в лицо Афтона. — Ты убил мою дочь! Майкл, Эван и Элизабет в какой-то степени тоже были моими детьми, потому что я обращался с ними гораздо лучше тебя! Уж поверь, Бог оправдает меня, а тебя дьявол погубит так же, как ты погубил меня. — Я никогда не губил тебя, — усмехнулся Уильям, ловко уворачиваясь от ударов Генри. — Да я бы никогда и не смог. У тебя была идеальная семья, идеальная жизнь. Ты сам приполз ко мне после трагедии. — Уилл, я не знаю, как буду жить без нее, что же мне делать... Генри ударил Уильяма в челюсть, отчего тот слегка пошатнулся. Он медленно вытер кровь со сморщенных в улыбке губ. — Держу пари, ты очень хочешь убить меня прямо сейчас голыми руками. — Ты — худшее, что когда-либо случалось со мной... После удара окружающий "друзей" пейзаж начал расплываться. Холм рассеялся, а затем...