Беззвучный режим

      Слепо наблюдая за тем, как тонкие девичьи пальчики перебирают мерно вибрирующие струны гуциня, как те натягиваются, а вместе с ними и невидимые струны в его душе, Шэнь Цзю рухнул на бок. Он не отрывал взгляд, не мог перестать смотреть на безмолвную музыку, не мог перестать мучить самого себя и всё глубже погружаться в только отпустившие его мрачные раздумья, точно в болотную трясину.       Тан-эр постоянно твердила, что её старший брат очень и очень красивый.       Их поместье регулярно и безуспешно посещали свахи. Старые господа Цю — родители Цзяньло и Хайтан — так и не успели найти сыну подходящую невесту, но девушки на улицах сами заглядывались на молодого господина Цю, богатого и холостого, прикрывали розовеющие щёки рукавами, провожали его томными взглядами и опечаленно опускали плечи, когда тот, не глядя, проходил мимо. Даже дворовые девки и то нет-нет да посматривали на своего господина.       Поэтому, наверное, да. Наверное, так и было — этот ублюдок и правда был красивым.       У Цю Цзяньло были сливовые глаза с мякотью звериной желтизны вокруг косточек-зрачков, жёсткие ладони с хваткими пальцами, хлыст в руке и подкованные сапоги — всё это Шен Цзю запомнил куда как лучше черт его лица. Тела же он и вовсе не видел. Даже в спальне — или в подсобке, на конюшне, в лесу, или где ещё этой мрази штаны внезапно становились тесны, — Цю Цзяньло всегда оставался полностью одетым, лишь изредка сбрасывая дасюшэн и сапоги.       Сяо Цзю же за полминуты научился одеваться с нуля и вплоть до подвески на пояс в любых местах и ситуациях, начиная со случаев, когда в незапертую спальню внезапно влетала Тан-эр и её брат мощным ударом локтя под рёбра сваливал любовника под кровать, и заканчивая колючими кустами.       Единственное, что хоть немного примиряло с подобной жаждой разнообразия мест и поз, это то, что обязанность объяснить происходящее целиком и полностью ложилась на плечи инициатора: с глухого спроса не было.       Шен Цзю научился получать особое, садомазохистское удовольствие от наблюдения за тем, как Цю Цзяньло придумывает всё новые и новые увёртки; научился твёрдо удерживать на лице маску невозмутимости и отчуждённости, точно его совершенно не волнует происходящее вокруг; он научился смеяться своему страху в лицо, но то был смех сквозь слёзы и хохот сквозь истерику, потому что ничего веселее в его безрадостной жизни не было.       Смех тот обрывался лопнувшей струной при одном взгляде на верящую даже самым нелепым бессмыслицам Тан-эр.       Бурный поток мыслей плавно перетёк на неё, успокаиваясь, как успокаивается река, впадая в равнинное русло после спуска с горных вершин.       Склонившаяся над инструментом Горная Орхидея в этот миг особенно остро напомнила Цю Хайтан. Скользя задумчивым взглядом по её розовощёкому, нежному личику, смотря в абрикосовые глаза, где читались усталость и грусть, которых никогда не было в глазах Тан-эр, он невольно нарвался на вопрос: «О чём вы думаете, Шэнь-гэгэ».       Не таясь, Шэнь Цзю ответил: — О своей первой любви.       Не ожидавшая такого ответа певичка осеклась. Пальцы над струнами замерли. Нервозно накрутив кончик оранжевой ленточки на палец и закусив губу, Горная Орхидея бросила взгляд в висящее на стене напротив зеркало и уточнила: «А она красивая».       Ни на миг не задумываясь, Шэнь Цзю кивнул. Горная Орхидея расстроенно поникла, точно цветок, прибитый к земле пошедшим посреди лета градом. Было бы с чего.       Нет, Шэнь Цзю искренне считал Тан-эр самой красивой девочкой, которую он знал. Девочкой, потому что, когда Цю Цзяньло купил его, Цю Хайтан было десять лет, а в их последнюю встречу Тан-эр только миновала свою тринадцатую весну.       Он любил Цю Хайтан.       Любил до беспамятства.       Он преклонялся перед ней, готов был ноги целовать. Он обратил всю свою иступлённую ненависть к Цю Цзяньло — беззаветным обожанием его сестры, которую в своих помыслах поставил на алтарь и вознёс в сонм Небожителей.       В спальне, подобной Девятым Небесам, где обитала его маленькая Гуаньинь, сяо Цзю мог позволить себе расслабиться, выдохнуть и, свернувшись клубком на полу в ножках кровати хозяйки, на несколько часов погрузиться в сон. Он никогда не задумывался об унизительности подобного, ведь получал главное — чувство абсолютной безопасности рядом с Женщиной.       Шэнь Цзю понимал всю абсурдность своего поведения, своей привычки, ставшей натурой, всю её недостойность для мужчины, но ничего не мог с ней поделать. Она шла из тех лет, когда он ещё был по-настоящему безумен и когда Сан-цзе на пару с Ци-гэ оберегала его от других рабов и работорговцев, а потом засыпала с ним в обнимку, и сяо Цзю казалось, что он защищён от всех невзгод.       Сейчас ему думалось, что, если постараться, он вспомнит запах кожи Сан-цзе, но вместо этого вспоминалось лишь то, как её — смотрящую в землю и не отрывающую от той омертвевшего взгляда — хватает за плечо сморщенный старик, чтобы купить себе в наложницы за сущий бесценок.       А потом и самого сяо Цзю купили за тот же самый бесценок, если даже не дешевле, чтобы он точно так же, как сестрица, согревал чужую постель.       Лишь благодаря заступничеству молодой госпожи Цю, ещё при жизни старых господ, сяо Цзю поднялся от дворового мальчишки для битья до привилегированного слуги, и это избавило его хотя бы от явных унижений и пренебрежения иных слуг. Он был освобождён от тяжёлой работы, получил образование, достойное молодого господина.       В отличие от всех других рабов, Шен Цзю с самого начала легко читал, свободно владел письмом и счётом, неплохо знал географию и историю Китая, имел навыки бухучёта и менеджмента и не только: давала о себе знать школьная база и два прогулянных курса на экономфаке, где делал вид, что учится, Шэнь Юань, зная, что так или иначе в офисе отца для него уже стоит кресло. Испытывать одновременно презрительное раздражение и острый стыд за себя-но-не-себя было дико, но двойственное самосознание и не так изгалялось над психикой.       Бывало хуже. В разы.       Шэнь Цзю не привык, — к этому невозможно привыкнуть, — но научился абстрагироваться и даже искать плюсы. Одним из таких и стало образование.       Старые господа Цю его заметили. Оценили. И посчитали, что никому не нужный больной раб — блохастая беспородная дворняга — будет по гроб жизни верен их семье, если та бросит ему мясную кость и пару раз почешет за ухом. С подачи сына посчитали, что легче нанять глухому, но уже грамотному рабу наставника по артикуляции и дикции и на основе уже заложенного фундамента дать приличное образование, чтобы «А-Ло было на кого положиться в будущем».       О, да! «А-Ло» полагался, причём так, что выбивал любовнику весь воздух из лёгких, доводя того до полуобморочного состояния.       Приглашал друзей, хвастаясь мальчиком для утех, который берёт в рот лучше самой опытной шлюхи, щедро делился — для друзей ведь не жалко! Вердикт экспериментаторов-любителей был единогласным: даже самые развратные шлюхи стыдятся издавать в кровати звуки, как сяо Цзю, а занятия по артикуляции учат работать языком и губами на высшем уровне. У самого Шен Цзю после господских развлечений желание говорить по-человечески и вообще открывать рот пропадало напрочь, сменяясь жаждой сунуть в него два пальца и не видеть мужчин ближе, чем в трёх шагах от себя.       Голубая мечта.       Но пугал не собственный страх, нет. Больше всего пугало то, что, когда Ци-гэ вернётся, сам сяо Цзю даже не сможет приблизиться к нему. Не сможет как в детстве обнять за пояс, уткнуться носом в плечо и расслабиться, как прежде, стоило только брату заключить его в кольцо тёплых рук и начать гладить по спине.       Не сможет, не сможет, не сможет, и признаться в пережитом тоже не сможет!       Не сможет…       Язык не повернётся, руки не поднимутся — Ци-гэ ведь расстроится, а потому наделает глупостей. Он вечно творит на эмоциях глупости, вечно сам себя не бережёт, дурак потому что! Не приведи Небеса, с ним что случится. Не приведи Небеса, в этом будет повинен сяо Цзю — он ведь сам себя никогда не простит!       Однако Ци-гэ не возвращался.       Не приходил.       И даже вестей о себе не подавал, точно в воду канул, как его отец!       Сяо Цзю высматривал, сяо Цзю выспрашивал, искал в городских толпах родное лицо! Видел знакомые черты, вздрагивал, сердце к горлу, неужели?!       Но нет…       Показалось.       Снова. И снова. И снова.       Год.       Два.       Три.       Сяо Цзю ведь не железный, не каменный — душа уже вся извелась, в рванину превратилась! Когда же, ну, когда?!       Почему? Что случилось?..       По ночам ему снилось, как Ци-гэ тонет, сгорает, разбивается о земь, упав с высоты, умирает в бою или от удара из-за угла! В худших кошмарах виделось, что брат тяжело ранен, и ему самому нужна помощь, он тянет к сяо Цзю руки, а тот отшатывается, не может, не может заставить себя коснуться мужчины…       И горько рыдает над умершим по его вине братом, не в силах перебороть сам себя.       А в остекленевших глазах Ци-гэ немой укор.       Когда он перестал ждать? Когда истощил все душевные силы, когда лишился последних искр надежды, чьё слабое пламя закрывал своим телом от дождя и ветров? Когда перестал рыдать в подушку, тяжело и глубоко дыша, зная, что так плач становится тише?       Наверное, после того, как Цю Цзяньло сам стал господином дома, а Шен Цзю был удостоен чести завтракать с хозяевами за одним столом.       Ведь унизить можно даже милостью.       Семья Цю всегда соблюдала традиционную рассадку за трапезой, во время которой Цю Цзяньло сидел на месте главы дома, его сестра — на месте хозяйки, а сяо Цзю…       Сяо Цзю сидел на месте, которое отводилось наложницам.       Наложницам господина дома.       И это было правдой. Тан-эр, которую беспокоило, не обидно ли её сяо Цзю, спрашивала его об этом, на что приходилось лишь молча мотать головой и как можно глупее улыбаться, чувствуя, как по ноге легонько — пока что — бьёт носок хозяйского сапога. Сам Цю Цзяньло нежно уверял обожаемую сестру, что сяо Цзю всё же не член семьи и официального места для него нет, а значит, особой разницы, где он будет сидеть, тоже нет.       Тан-эр верила. Не сомневалась даже.       А Цю Цзяньло улыбался и после тех ночей, когда оставался доволен Шен Цзю, позволял спящему на ходу подростку с красными от недосыпа и невыплаканных слёз глазами садиться ближе к себе, тем самым занимая место старшей наложницы.       Какая честь.       Притронуться к еде без риска выблевать всё обратно под липким взглядом переспело-сливовых глаз было невозможно.       К его счастью, по-настоящему его рвало только после первого раза, который он и сегодня, даже спустя всё прошедшее время, помнил чётко, точно тот произошёл вчера.        Шен Цзю помнил, как Цю Цзяньло впервые запер за ними дверь в спальне. Помнил, как неуклюже пятился на дрожащих, подкашивающихся ногах, помутившимся зрением читая по губам хозяина, что тот от него требует.       Помнил шёлковый настенный свиток за спиной, под которым чувствовалась неровная древесина. Как он вдавливался в неё исполосованной хлыстом кожей, как вставал на носочки, отворачивал лицо, желал слиться со стеной, а то и вовсе пройти её насквозь, как часто-часто вздымалась грудная клетка и пребольно кололи сломанные рёбра, как сведённые судорогой руки цеплялись за ворот одежд, комкали ткань, точно это чем-то могло помочь.       Он помнил, как беззвучно шевелил дрожащими губами. Как слова никак не могли сформироваться, как всё путалось в голове, как связки и язык перестали подчиняться, а вслед за ними и всё остальное тело.       Он помнил склизкий ком, точно из копошащихся червей, который подкатил к пересохшему горлу, когда Цю Цзяньло крадущейся походкой подошёл вплотную, горой возвышаясь над тщедушным подростком, чьё лицо упиралось в чужую грудь.       Тело колотило-трясло.       Бежать.       Ноги едва держали.       Бежать!       И взгляда не отнять от пола.       Бежать!!!       И он рванулся! Вбок! Хозяйская рука схватиться не успела, только прижгла калёным прикосновением! Бежать-бежать-бежать!!! А ноги, точно ватные, едва шевелятся, того гляди — подкосятся, и разум помутился!       Упал он сам.       Ноги не удержали.       Больно… Отбиты после падения колени и ладони, больно в груди, остро, невыносимо, и кровь на языке.       Страшно… Лежать, смотреть в пол, не в силах поднять плывущий взгляд, чувствовать тяжесть шагов всё ближе, ближе, видеть чужую тень, что накрывает, точно омут, носки сапог перед лицом. Дрожать, трястись, знать, что теперь всё будет только хуже, чем могло бы, сжиматься, когда жёсткая рука ласково-ласково, почти что нежно, почти заботливо и утешительно треплет по загривку.       Сменяясь ударом по спине, только с утра рассечённой плетью, и немым воем.       Ощущать обуявший рассудок ужас, сначала, что от боли его вырвет на хозяйские сапоги, а потом — на плывущие и рвано дёргающиеся перед полуослепшими глазами простыни, заляпанные кровью, что капала-стекала с открывшихся на спине ран.       Он помнил, как потом опорожнял желудок в выгребную яму, вдыхая её вонь, помнил чувство грязи, которую полночи пытался в бочке с остывшей, порозовевшей от крови водой смыть, содрать с трясущегося, помеченного, ставшего чужим тела вместе с раскрасневшейся кожей. Помнил, как нещадно саднили стёртые о шёлк простыней колени.       Чувство использованности. Нереальности. Холода.       Шен Цзю помнил, как на следующую ночь впервые приполз к Тан-эр и на коленях умолял её позволить ему не просто спрятаться, но спать в её комнате. Помнил, как свернулся клубком в ногах Цю Хайтан и, обняв милостиво отданную ему подушку, погрузился в благословенный сон без сновидений.       А за завтраком, после той ночи, Цю Хайтан положила руку на свой живот и торжественно заявила: «Брат, у нас с сяо Цзю скоро будет ребёнок».       У Цю Цзяньло чай пошёл носом.       Его ни с чем не сравнимый взгляд вперился в застывшего раба, который так и не смог донести баоцзы до открытого рта.       Каторга.       Или удавление.       Это в его мыслях пущенной стрелой пронеслась выдержка из Уголовных установлений, гласящая, что рабу за совращение близкой родственницы хозяина грозят два с половиной года каторги, а если было применено насилие — казнь через удавление.       Подняв расширенные от шока и ужаса глаза на готового лично выдрать ему глотку хозяина, "будущий отец" едва выдавил из себя: — Нет.       Видимо, его ошарашенное, мертвенно побледневшее лицо было настолько говорящим, что перекосившиеся губы Цю Цзяньло изогнулись в усмешке, а затем он и вовсе откинулся на спинке стула так, что чуть не навернулся, и, широко раззявляя рот, прикрывая тот ладонью, щурясь и жмурясь, смеялся, пока лицо не раскраснелось, а в уголках глаз не выступили слёзы. Так и не решившийся откусить хоть кусочек паровой булочки Шэнь Цзю медленно отложил её обратно на блюдо. Подавится ещё.       Не понимала смысла происходящего только Хайтан. Не понимала цены своих слов. Их веса. Смертельной опасности для сяо Цзю. Тан-эр лишь стучала кулачком рядом с фарфоровой тарелочкой, отчего та подпрыгивала, и, дуя свои ещё по-детски пухлые щёки, явно крайне эмоционально вещала: «Но мы всю ночь спали вместе».       С трудом отдышавшийся Цю Цзяньло снова зашёлся в искреннем хохоте, захлопав себя по бедру. Не выдержав и уронив лицо в ладони, Шэнь Цзю и сам чувствовал, как коротко и часто сокращается его грудная клетка, вылаивая неудержимый хохот.       Хотелось рыдать.       И куда как сильнее — умереть.       Из всех слуг и служанок, имевших несчастье привлечь внимание господина, семерых нашли в петле или с ядом, что подешевле. Откачать удалось только двух — обоих потом Цю Цзяньло забил плетью до смерти, выплатив приличный штраф за убийство, подпортив себе репутацию в городе, но преподнеся урок всему поместью. Хайтан на то время отправили погостить на месяц к подруге, и о смертях она ничего не узнала.       Шен Цзю, который все семь раз в назидание обмывал и хоронил тела походя сломанных постельных игрушек, из раза в раз упрямо заставлял себя жить дальше и абстрагироваться от всего, что приносит хоть малейший дискомфорт.       С годами он научился любить себя, ценить себя и о себе заботиться, потому что если не он сам, то никто. Он научился ставить себя, свой комфорт и свои интересы превыше всего остального, потому что никому больше не было дела ни до него, ни до его удобства, ни до желаний.       Шен Цзю научился быть эгоистом — и это был лучший навык, полученный им в жизни.       Вот только, как бы он ни старался, выносить малейшие прикосновения мужчин без панического ужаса и рвотных позывов он так и не смог.       Не мог терпеть насилие в постели, куда, как он был уверен, его больше и на верёвке не затащат.       Не мог терпеть чужие извращённые фантазии.       Принуждение.       Кровь.       Боль.       Но, как Шен Цзю помнил свою первую ночь со зверем в обличии человека, так же ясно помнил и последнюю.       В полумраке спальни сидя на Цю Цзяньло, задыхаясь и рвано двигаясь, он держался за чужие широкие плечи просто потому, что больше держаться было не за что, а его уже качало, вело, и перед уставшими глазами плыли пятна. Задыхаясь, чувствуя, как неконтролируемо сокращается горло и всё распирает изнутри от чужой плоти, он позволял себе мечтать только об одном — о сне.       Но тот — непозволительная роскошь.       Развалившийся на подушках ублюдок выспался днём и теперь наслаждался происходящим. Лениво водил шершавой от поводьев и кнута ладонью по его талии, по впалому, часто-часто сокращающемуся животу и, внезапно подняв довольный взгляд к раскрасневшемуся, вспотевшему лицу раба, ко лбу которого прилипли намокшие прядки, спросил: «Тебе известно, чем скот отличается от людей».       Хах. Всё, что Шен Цзю сейчас известно, это то, что ублюдок, чью похоть он удовлетворяет, точно не человек.       Цю Цзяньло провёл большим пальцем по его приоткрытым губам — ловил тёплое дыхание. Так и не дождавшись ответа, точно открывая тайну Вселенной, дал тот сам: «Люди умеют говорить».       Резко схватив Шен Цзю за волосы на затылке, так что череп прошила острая боль, Цю Цзяньло дёрнул его на себя, заставляя выгнуться в пояснице и закусить уже до крови искусанные губы от резкого спазма.       Они касались друг друга грудью, животами и бёдрами.       Хищно оскалившись, ублюдок выгнул полуобморочного раба ещё и в шее, ломая и так изломанный позвоночник, буквально укладывая на себя и продолжая жечь раскалёнными клеймами-словами: «Слышал бы ты себя. Речью не владеешь, стонешь только».       Боль внутри живота от подобного положения ослепляла. Боль в душе — кровоточащей от ожогов, где уже обуглившейся и омертвевшей, где продолжающей гнить заживо, — была ещё сильнее, но Цю Цзяньло всё было мало: «Ты бессловесная тварь, так ответь мне, кто ты — скотина или человек. По мне, так ты сейчас куда как ближе к скоту, что мычит и блеет в хлеву».       Неужели?       Шен Цзю текуче, плавно отстранился, освобождаясь из болезненного захвата и от разрывающей изнутри боли. Сел прямо. Тыльной стороной руки стёр с нещадно пекущих губ выступившие капли крови, размазывая их по щеке, к которой тут же прикипел чужой оголодавший взгляд, мутный от похоти, а сам прикрыл глаза, пряча в завесе ресниц боль и ярость с отчаянием.       И внятно произнёс: — Если я скотина, ты — скотоложец.       Голова мотнулась.       Распущенные, точно у девки, волосы упали на лицо, позволяя скрыть кривящиеся да трясущиеся от едва сдерживаемых рыданий губы. От смачной оплеухи ныла не только щека, но и челюсть, и зубы.       Глубоко вдохнув и выдохнув, чтобы выровнять дыхание, Шен Цзю пятернёй зачесал волосы назад, открывая равнодушное лицо, и снизу вверх сквозь завесу ресниц посмотрел на полыхающего от ярости Цю Цзяньло. На его лбу узлами взбухли вены, по-звериному обнажились дёсны. Радужки стали переспело-сливовыми, и их желтизна плодовой мякоти сменилась гнилым багрянцем.       Глаза в глаза. Всегда. Он не отведёт свой взгляд, не станет пресмыкаться, лебезить и умолять, не даст сломать себе хребет! Нет, никогда! «Вон».       Повторять не требовалось.       С трудом сведя трясущиеся ноги и невозмутимо поднявшись с разворошённой кровати, Шен Цзю ловко накинул на себя халат, в пару движений подвязал лентой волосы. И, развернув плечи, расправив спину, степенно удалился из господской спальни в свой хлев. Досыпать как человек.