Беззвучный режим

      Проводив глубоко задумавшегося и, прямо скажем, напуганного Шэнь Цинцю до порога, довольный Ван Илян подозвал дежурящего неподалёку адепта и отдал распоряжения, чтобы все дары перенесли в хранилище. Солнце неторопливо близилось к закату. Идти на Цюндин к пойманным во время чистки кротам без Юэ Цинъюаня было неинтересно. Иных срочных дел не оказалось.       Огонёк знакомой ци ощущался то на одном пике, то на другом: гляди ж ты, носится, с друзьями да подружками за все прошедшие десять лет наболтаться желает. Ладно. Пускай носится.       С озарённой огненно-рыжим светом террасы уходить не хотелось, и Ван Илян впервые за последние три года умиротворённо любовался на облетающий и увядающий сад, где пышно цвела лишь она:       О, хризантема, осени цветок…       Твоя листва — из яшмы бахрома —       Свисает над землёй за слоем слой,       Десятки тысяч лепестков       Как золото чеканное горят!       В её окружении была рассажена бегония — цветок рангом значительно ниже, но в саду считавшийся для царственной хризантемы лучшим окружением.       Глубоко вдохнув ароматное благоухание, Ван Илян вернулся в дом, но не стал отдавать приказ вновь подать «Красную сливу у берега реки Девяти изгибов», с её пряным, даже острым ароматом, насыщенным привкусом жареных гренок и чернослива, с долгим терпко-винным послевкусием, что появлялось благодаря его требованию заваривать чай не деликатно, а до крепкого настоя с дымной нотой в каждом глотке.       Вместо этого он направился на внутреннюю кухню, где в одном из плетёных коробов хранился выписываемый им с плантаций Края за цветными облаками для одного лишь человека чай «Золотой шёлк».       За что любить этот по-детски сладкий оттенок сухофруктов с едва ощутимой кислинкой и медовый аромат, вручную зажигающему очаг, кипятящему воду и заваривающему чай Ван Иляну было непонятно, но раз уж любит… И ладно бы пил его чистым, так нет! Всегда просил заваривать с ростками бамбука, корицей и кунжутом. От чая из-за подобного купажа исходил настолько густой аромат, что его хоть горстями собирай.       Голову посетила было мысль приказать принести ужин, но оказалась отметена: явно не голодным явится, а спать нескоро пойдёт, уж лучше чай с любимыми сластями и закусками, тем более что те должны быть готовы.       С журчанием разлив заварившийся янтарный напиток в плоские белоснежные чаши и с тихим бряцаньем расставив те на столике, так что по глади пошли золотисто-рыжие круги, Ван Илян услышал шаги на веранде и сам забрал у подоспевшего адепта накрытый поднос, вместо того чтобы привычно слевитировать его.       В битве у Хуанхэ, упокоив несколько сотен душ, он потратил всю свою ци, и теперь даже самые привычные бытовые действия приходилось делать руками. Принести, разогреть, зажечь свечи в фонарях. Это в некоторой степени раздражало, но одновременно напоминало, что он всё ещё человек и стоит периодически спускаться с Небес, куда ему явно не предстоит вознестись, на бренную землю.       Что неприятней — это надолго. Он на ближайшие годы непозволительно слаб, и лучше бы об этом никто, кроме сяо Лэ, И Чжили, Ци-шиди и Лю Цингэ, перед которыми Ван Илян это озвучивал, не узнал.       Чревато.       Чем старше заклинатель, тем сложнее ему восстанавливать объём духовной энергии, однако для Ван Иляна это составляло особую сложность. Его духовная система не просто окостенела, как происходило с бессмертными, что жили с золотым ядром дольше отмеренного человеку века, — его духовная система окаменела, и требовались десятилетия, чтобы он по крупицам вновь накопил ци и вернулся в полную силу. Были, конечно, способы восстановиться быстрее, но удаляться в уединённую медитацию сейчас не было возможности, а сяо Лэ уже давно его к себе не приглашала. Не важно: их встречи на ложе — лишь её добровольный выбор.       Умиротворяюще трещал камин. За окном шелестел сад, стрекотали цикады, слышался далёкий гул водопада.       На принесённом подносе лежали горсти полупрозрачных и липко блестящих от сладчайшего сока фиников, блюдце с кедровыми орехами и каштанами, плодовыми косточками, корицей и сахаром, лотосовые лепёшки с медовой начинкой, хрустальная пиала до краёв была наполнена тем же мёдом.       Это ж надо умудряться любить то, что есть нельзя! И не запретишь ведь. Только бы не обсыпало… Опять ведь щёки и руки расчешет, потом дольше маяться будет, начнутся целебные медитации, разгонка ци по организму, нет уж — нужно вспомнить, куда лекарственный порошок запрятан.       Куда-куда-куда?..       Только зажёгший в хижине лампады и фонари Ван Илян присел перед лакированной тумбой с искусно вырезанными на дверцах теремами да холмами, как хлопнула дверь. Из коридора раздался бодрый крик: — Дядя, я вернулся!       Ну неужели? Как только ноги не стёр — весь день пешком носится.       Достав холщовый мешочек, запрятанный за иные ларчики и коробки, Ван Илян поднялся и чуть повышенным тоном распорядился: — Обувь снимай и проходи. Я уж думал, умру раньше, чем ты дорогу вспомнишь.       И, зная этого ребёнка, крикнул вдогонку: — Сапоги аккуратно снимай, а то на тебя не напасёшься! Всё детство тебе обувку покупали каждую декаду. — Вот ведь, — тихо ругнулся Ци Пань и через непродолжительное молчание повинился: — Задник на сапоге сломался. — Сам сломал, сам и чини, — ворчливо ответил Ван Илян, внутренне посмеиваясь. И, мельком взглянув на вставшего в дверном проёме воспитанника, добавил: — Возьмёшь на Байчжань пару уроков, они всю одежду и обувь сами себе чинят. — А может, договоримся по-хорошему?       Ван Илян хохотнул. И, осмотрев непривычно тихого и словно зажатого Пань-эра с головы до ног, внезапно хмуро потребовал: — Покажи руки. — Дядя, твоё беспокойство излишне… — тут уже завихлял Ци Пань, который, заскочив к нему и отрапортовав о том, что все живы и Омут в царстве Демонов, тут же умчался, умудрившись скрыть эту красоту. — Руки, я сказал, покажи.       Подойдя к этому горе-естествоиспытателю, который чудом до сих пор тех рук не лишился, Ван Илян осмотрел кисти с обеих сторон, оценил степень ожога, отрастающие с нуля ногти и задал риторический вопрос, который не уставал озвучивать: — Как ты так умудрился? А пальцы? Ты их хоть сжать можешь? — Могу конечно, смотри, — подтвердил свои слова Пань-эр, желающий поскорей отделаться от нелюбимой темы. — Вязь заклинания неудачная получилась, вот и результат, — чуть задрав рукава, из-под которых показались краешки энергопроводящих сигул, которые единственные позволяли исследователю не убиться, он имел наглость утверждать: — Всё скоро заживёт.       Отпустивший его искалеченные руки Ван Илян фыркнул. — У тебя ничего с пятнадцати лет не заживает, а тебе уже сто пятнадцать. Не вынуждай меня, как в детстве, ставить травмоопасные вещи на верхние полки. Завтра же пойдёшь на Цяньцао, сразу к Му Цинфану.       Знающий, что спорить бесполезно, Пань-эр согласился и, заметив бинты на его собственной руке, ловко сменил тему и с вытянувшимся лицом произнёс: — Разумеется. Всё, что прикажешь, сделаю. Скажи лучше, кто тебя так наградил?       Видеть Ван Иляна раненым ему приходилось редко, а в бинтах и вовсе пару раз за жизнь. — Не важно. Сильно устал? — На ногах стою, — с бледной улыбкой ответил Пань-эр, вынуждая нахмурившегося Ван Иляна спросить: — Пойдёшь спать или?.. — Ну уж нет! — возмутился он и взял поднос со словами: — Идёмте, заходит солнце и чудно цветут хризантемы, а цветы осени, как верно пишут книги, выглядят всего прекраснее в лучах заката и в сгущающихся сумерках, близ ступенек крыльца, на дорожке, поросшей мхом или под сводом сплетённых лиан. К тому же… — Любование луной? — понял его мысли Ван Илян. — Да. Луна должна быть сегодня просто чудесна, — подтвердил Пань-эр и, подхватив концом вездесущей косы плед с дивана, направился к веранде.       Последовавший за ним Ван Илян вдохнул свежий вечерний воздух. Всё так же рыжел горизонт и пики Тяньгун окружали золотые лучи. В их сиянии сад выглядел особенно чудесно. Невдалеке тихо шелестела невидимая с веранды бамбуковая роща, от слабого ветра покачивались хризантемы и муслиновые занавеси над воздушной бамбуковой оградой, что окружала хижину и была оплетена декоративным вьюнком. Луна ещё не взошла.       Он опустился в плетёное кресло и указал подбородком напротив, но этот невозможный ребёнок, как и в детстве, со скрипом придвинул собственное и устроился рядышком. Сцапал с подноса сразу три финика, но тотчас получил по рукам! — Не всё сразу.       Начался привычный торг: — А если за вечер? — Только если с чаем, — разрешил Ван Илян, прекрасно зная, что без чьего-либо контроля Пань-эр не думает ни о желудке, ни о коже, суя в рот всё, что плохо лежит. — Косточки по дивану потом не раскидывай. И не смотри на меня круглыми глазами, ты понимаешь, о чём я. И мёда — пол-ложки. Хочешь больше, пей лекарство.       Глядя на знакомый с малолетства порошок как на своего личного врага и начав нехотя замешивать его в чаше воды, Пань-эр забурчал: — Он гадкий. — Слышать ничего не хочу. Не у меня аллергия, — пресёк все жалобы Ван Илян.       Он за детство Пань-эра достаточно наслушался нытья о том, почему внешние болячки можно лечить, а внутренние — нет, и обязан вечно смотреть, что в рот тянет.       Первым пригубив чай, Ван Илян напоролся на внимательный взгляд воспитанника, который без тени стеснения рассматривал его затенённое лицо, чтобы импульсом ци зажечь висящий неподалёку бумажный фонарик и негромко произнести: — Мы в начале месяца так быстро встретились и разбежались, что я и не заметил… Ты выглядишь моложе, чем три года назад. Тогда ты был словно потухшим изнутри, ко всему апатичным. Это война тебя так взбодрила, или молодой мастер Шэнь сумел раздуть угли в душе?       Ван Илян усмехнулся. — Шэнь Цзю действительно удалось расшевелить меня, но не всё его заслуга.       На что вновь взглянувший на его руку воспитанник спустил с кресла ноги, перестав сидеть подогнув те под себя, и под шелест сада повторил: — Да, ты однозначно стал моложе. Глядишь, молодой мастер сумеет разжечь в тебе прежнее пламя — вот будет шутка! — Прекращай. И сядь по-человечески.       Хотя желание подойти к зеркалу возникло.       Бессмертные мастера застывали в своём психологическом возрасте, если только не были заперты в ином, как случилось с Лао Гунчжу или тем Баем.       В большинстве случаев происходил так называемый «откат»: омоложение. Достаточно было хоть раз побывать на Собрании или Совете Союза бессмертных, где основной массе собравшихся можно было дать от пятнадцати до двадцати пяти лет. Неудивительно, всё же это возраст наивысшей как физической, так и сексуальной активности.       Заклинатели-старожилы могли выглядеть и старше, вплоть до сорока, но встречались и исключения. Великий мастер Учэнь имел облик глубокого старца, что встретил под небесами восьмидесятую осень, и едва ли он чувствовал себя моложе.       Внешний возраст бессмертного был относительно стабилен, хотя случалось, что тот менялся в связи с душевными волнениями.       Сам Ван Илян великолепно помнил — хотя предпочёл бы забыть, — как в годы восстания Ань Лушаня, своего проигрыша Главе школы и искажения ци постарел настолько, что после выхода из уединённой медитации И Чжили без труда нашла в его волосах седину и скользила пальцами по глубоким бороздам на лбу да меж бровей. И что же?       Вскоре после того, как Ван Илян впервые повстречался с сяо Лэ в степи, его волосы вновь почернели, морщины сошли с лица, а ко дню её похищения он, как и сегодня, выглядел едва ли старше тридцати.       Ци-шиди в годы потери руки и запойного пьянства, несмотря ни на какое развившееся золотое ядро, можно было дать все пятьдесят. Да, впоследствии он умиротворил свою душу и сегодня казался ровесником Му Цинфана: всё же ответственность и дети не позволяли ему самому выглядеть юношей.       Хотя… Тот же самый Му Цинфан за последние полгода заметно повзрослел.       Не постарел, но что-то в личной жизни заставило его выглядеть старше лет на пять-семь так точно, хотя прежде он долгие века сохранял облик никогда не серьёзного молодого мужчины лет двадцати семи.       И если мужчин мотыляло в их возрасте, несмотря ни на какое бессмертие, женщины реже поддавались смене внешности.       Та же И Чжили не меняла облик все те долгие триста лет, что Ван Илян её знал — а познакомился он с ней ещё смертной в первый же месяц после выхода из заключения в Хотане. И всегда она выглядела на пышно цветущие восемнадцать. Плюс-минус год.       В приступах ярости и отчаяния шимэй могла крушить всё вокруг, могла хвататься за меч, истерить, ломать мебель и чужие кости, бить посуду, кричать, но, выпустив пар, всегда умывала личико, пудрила носик и, оправляя юбку, спокойно шла по делам, ступая по земле, словно по лотосам, отчего ей неизменно оборачивались вслед мужчины, несмотря ни на её возраст, ни на репутацию, ни на мужа.       Сяо Лэ же и вовсе не изменилась ни на день, и облик её был подобен видению благословенной древности, которое узреть можно разве что во сне. Сердце упоённо откликается ей, а вместе с сердцем радостно поют в согласии горы и воды, луна и звёзды.       И прежде, чем Ван Илян щёлкнул по носу Пань-эра, который повзрослел слишком рано, тот юрко перевёл тему: — Как дела у Лэ-эр? Ты писал, она сильно переживает за деву Ся. Мы не были знакомы, но я весьма наслышан о ней.       Вздохнувший Ван Илян подтвердил: — Она боится за Ся Фэй. Слишком привязалась, теперь мечется в своих покоях по ночам, изводит себя, не знает, как облегчить девочке судьбу. А чуть я эту тему подниму — молчит. — Лэ-эр никогда не научится говорить вслух о том, что её тревожит, — вздохнул Пань-эр, который вырос с ней рядом и, пусть за мать не считал, относился словно к самой дорогой и любимой старшей сестре. Разница в возрасте у них была совсем смешная. — Скажи-ка мне лучше, зачем явился? — Как это зачем? — изобразил оскорблённую невинность Пань-эр. — Приветствовать старшего адепта Цинцзин… — И понять, приносить ему присягу или покинуть школу? — Да. Тебя не проведёшь. Ау! — пискнул этот несносный ребёнок, потирая нос, по которому Ван Илян безболезненно щёлкнул. — Ну не думал же ты, что я попытаюсь его место занять? — Я не думаю, что вообще хоть кто-то попытается его место занять, — спокойно произнёс Ван Илян и знал, что был прав.       Адепты Цинцзин не были амбициозны.       Для реализации имперских замашек и утоления жажды власти существовал пик Цюндин — родственный Цинцзин, но куда как больше поглощённый политикой и пропитанный духом карьеризма.       Интересы адептов Цинцзин вращались вокруг интеллектуальных битв, творчества и научной деятельности. Тихий пик был обителью мыслителей и исследователей, литераторов и поэтов, художников и музыкантов. Да — воинов, да — стратегов, да — политиков, но не властителей и управленцев.       Более того, выдержать нахождение на подобном посту, будучи его преемником, — а Ван Илян не преувеличивал и не преуменьшал свои деяния — было практически невыполнимо. И добровольно на такое согласился бы лишь безумец.       Ну да у Шэнь Цзю согласия и не спрашивали.       Однако это не отменяло проблемы: — После войны на пике Цинцзин осталось пять старейшин — включая тебя, — начал Ван Илян тревожащую его мысль. — Ты живёшь в Хотане, а двое выразили желание уйти с пика. Их воля диктуется нежеланием служить больному и незнакомому ребёнку.       Уже знающий это Пань-эр спокойно выслушал его и добавил: — Это объяснимо. У них достаточный опыт, личные средства и известность, чтобы, став бродячими заклинателями, безбедно жить и иметь постоянный доход.       Ван Илян не спорил, однако его интересовала иная сторона вопроса: — Верно. Итого на пике после моего ухода останется всего лишь двое старейшин. Ты осознаёшь последствия? — И потому вы желаете, чтобы я вернулся на пик, — верно понял конечное звено цепочки его умозаключений Пань-эр. — Ты один способен заменить троих. — Эта оценка лестна вашему скромному ученику. — Это не лесть, а лишь констатация факта, — просто парировал лорд Цинцзин. — Я знаю способности каждого на своём пике и могу делать подобные выводы.       Недолго подумав, точно и правда не размышлявший об этом прежде, старейшина Ци пригубил чай. — Разумеется, я вернусь, — легко произнёс он и добавил: — Для этого молодому мастеру Шэню будет достаточно попросить меня. — А точнее? У него в спине кость гордости, из него просьбу или извинения огнём и железом не вытянешь.       Фыркнувший Пань-эр отставил опустевшую чашу со словами: — Я не попрошу ничего сложного, чтобы у него отсох язык. Унизительного тем более. Ему всего-то надо подойти ко мне и произнести нечто вроде: «Старейшина Ци, как старший адепт пика Цинцзин, прошу вас после инициации поколения «Цин» перезаключить контракт со школой и служить мне. Обещаю фиксированный рабочий день, два выходных в неделю, бесплатное горячее питание…» — Что-то ты размечтался, — пресёк его череду несбыточных грёз Ван Илян, на что тяжко вздохнувший Пань-эр согласился: — И то верно. Гуй, ну дядя!..       Ван Илян с неодобрением произнёс: — Не ругайся хотя бы глядя мне в глаза.       Подскочив с дивана, ничуть не смутившийся Пань-эр замерил полутёмную веранду шагами, казалось, его прорвало: — В возникшей ситуации не Шэнь Цзю сделает мне одолжение, позволив вернуться на пик, — одолжение ему сделаю я. Ты говоришь, он горделив, я наслышан о нём, я вёл с ним переписку и определённые выводы сделал. Ты избрал его своим наследником — это многое значит. Я осознаю, что молодой мастер Шэнь за человек и что твои слова правдивы, и не собираюсь ни унижать его достоинства, ни умалять его в чужих глазах, но, если он не способен даже на такую малость, как просьба, боюсь, мы не уживёмся! Я попросту подам в отставку, мне что, заняться нечем?! У меня дел на десять жизней вперёд запланировано!       Прежде, чем его прервали, Пань-эр зачастил: — Давайте не будем философствовать, не заставляй меня нудеть, — загундел он цитату из сутр, точно простуженный монах надоевшую мантру: — «Молодой мастер Сюя одарён талантом и преумножает его своими усилиями, но, когда дерево щедро плодоносит, ветви его склоняются низко-низко. Истинному мудрецу присуще смирение. Когда же дерево бесплодно, ветви его вздымаются высокомерно и спесиво. И глупец всегда почитает себя лучше ближнего своего».       Совершенно неделикатно шваркнув чашечкой по столу и в пару глотков допив чай стоя, он закончил свою речь: — Я скажу коротко и ясно: я не собираюсь служить спесивцу и гордецу, как бы достоин своего поста он ни был! Я знаю себе цену, дядя. И точка. — Всё-всё, успокойся.       И, когда разволновавшийся Пань-эр опустился обратно на диван, сунув в рот ложку мёда, завершил тему: — Я услышал тебя. Останься на пике Цинцзин на три недели — поделись своими изысканиями и обретёнными знаниями, окажи поддержку своим шиди и шимэй на ночных охотах и мне в принятии на пик младших учеников. — Куда я денусь, — без лишних споров согласился Пань-эр и, проведя по веку, подлил себе ещё журчащего чая. — Что глаза трёшь?       Выглядящий более утомлённым и задёрганным, нежели Ван Илян ожидал, Пань-эр перевёл взгляд на бледно золотящиеся в лунном свете хризантемы. — Хотел ещё что-то сказать. — Хотел, говори. — Забыл. Голова пустая, — потёр он переносицу и отбросил назад полезшую в лицо косу. — На языке вертится, а что вертится… — Если хочешь, можешь не идти в поместье, ложись в пристройке, — предложил ему Ван Илян, на что его воспитанник, часто ночевавший там в детстве да и потом, неуверенно промямлил: — Ну… Там же пыльно, наверно? — У тебя пыльнее. Я распорядился, чтобы в пристройке протёрли пол и полки, перестелили бельё на постели, так что можешь хоть сейчас идти спать, — пояснил он, на что прижимающий к себе снятый дасюшэн и глядящий на опустевшую чашу да любимые сласти Пань-эр, точно дитя малое, прошептал: — Я люблю тебя, дядя. — Иди спать! — отмахнулся Ван Илян.       Будут ему ещё всякие нежности твердить. Совсем уж. — Я серьёзно… Ты лучший.       Повернувшись к расстроенному неясно из-за чего воспитаннику, который весь вечер был тенью себя, Ван Илян уже встревоженно спросил: — Что случилось? Хватит молчать и накручивать себя. Мне из сяо Лэ хватает всё по крупицам вытягивать, а потом успокаивать её, умалчивая о том, что в ней говорит паранойя, — и, видя, что Пань-эр упрямо молчит, пряча мокрые глаза за чёлкой, чуть надавил: — Ну? Кто тебя расстроил? Признавайся. — Никто…       Никто. Хорош этот «никто». — Пань-эр, — негромко произнёс Ван Илян, опустившись напротив встрепенувшегося воспитанника и мягко взяв его за руки. — Людей, ради которых я готов тратить все свои силы, — душевные, физические, заклинательские, не важно, — можно пересчитать по пальцам одной руки. И ты среди них. Помни об этом.       Хмыкнувший Ци Пань ощутимо сжал его руки и развернул перебинтованную кисть ладонью вверх. — Пальцев одной руки многовато будет, — на что щёлкнувший его по носу Ван Илян парировал: — Как раз, ведь людей пятеро. И ты на третьем месте.       Удивившийся и всерьёз задумавшийся Пань-эр нахмурил брови, после чего всё же спросил: — На первом месте для тебя всегда Лэ-эр, а на втором тогда кто?       Ван Илян взглянул на него с лёгкой иронией. — Неужели не догадаешься? — дав немного времени подумать, он ответил, чтобы не мучить: — После сяо Лэ иду я сам для себя. Потом ты, твоя мать, а следом твой отец.       Больше его в подлунном мире не волновал никто. Абсолютно.       Он мог печься о своих учениках и адептах, мог ради них что-то делать, но никогда не совершал того, что заставило бы его даже поволноваться и уж тем более чем-то поступаться, — в то время как ради дорогих людей Ван Илян был готов и на беспокойства, и на старания, и на жертвы со своей стороны.       Однако пускай сяо Лэ — её жизнь, счастье и интересы — Ван Илян безоговорочно ставил превыше своих, он не собирался забывать о себе и ставить в конец личного списка, как это делал Ци-шиди. Для того на первом месте стояла горячо любимая жена, затем дочь, в которой он души не чаял, следом шли бывшие достаточно самостоятельными сыновья, после чего уже следовали друзья, ученики и адепты пика, школа Цанцюншань и лишь после всех он сам.       И потому Ван Илян вновь поднял выжидающий взгляд на Пань-эра и зашёл с другой стороны: — Где ты был, что пришёл так поздно? — чтобы наконец услышать тихо раздавшийся в ночи ответ: — На Байчжань.       На Байчжань? — Отец предложил прийти поужинать с ними.       Травмированные пальцы изо всех сил сжимали шёлковую ткань дасюшэна, комкая и изминая её. — Ты не хочешь идти? — …чу, — что-то шёпотом пробормотал себе под нос Пань-эр, заставив Ван Иляна потребовать: — Громче. — Хочу… Очень. — Пань-эр…       И тот не выдержал, сипло и рвано зашептал: — Я там лишний. Матушка никогда не бывает рада меня видеть. Она меня вовсе знать не хочет. Я приду — она расстроится. Не хочу… Не хочу её расстраивать. — У твоей матери трое детей, — начал было Ван Илян, но его грубо прервали: — Только не начинайте вот это! — повысив тон, потребовал рывком вскинувший голову Ци Пань. — Да, у матушки трое детей. Однако её первенец — это школа Сяньшу!       Словно повторяя заученный урок, он затвердил то, что принял для себя: — Я знаю, матушка для отца — чудесная жена и подруга, она прекрасная наставница, она была достойной главой школы и пика Сяньшу — я всё это знаю! Знаю и не отрицаю, не умаляю! — и тише добавил: — Я знаю, что для диди и мэймэй она любимая и любящая, пусть и слишком строгая мама, но меня она любила, только когда я маленьким был! Пока… Пока из-за меня отец руки не лишился, пока её школа страдать не начала. — Сколько мне раз говорить, ты не виноват в случившемся, — напомнил Ван Илян множество раз произносимые им слова, но что от них толку?       Ци Паню от них было не легче. — Она меня обнимала… Она словно облачко была, мягкая и тёплая, у неё кожа пахла цветами и мёдом. Она рисовала со мной, учила на лошади кататься, я помню, я так счастлив был. Она подсаживала меня в седло, а у меня внутри всё обмирало, потому что мама, она вот, она рядом, улыбается и учит.       С тёплой, ломкой улыбкой он вспоминал: — Потом, во время тренировок она никогда мне не улыбалась, но, если я сильно ушибался, вела на Цяньцао, а потом обнимала. Я был готов грудью на меч упасть ради этого…       Зачесав чёлку пальцами назад, он рвущимся от чувств голосом, продолжил: — Мы не виделись с ней после моего ухода, а с отцом я за эти десять лет пересекался. Он бывал в Хотане. Гостил. Мы вместе были на ночной охоте, даже не один раз, ходили в чайные. Мы с ним нормально общаемся как взрослые люди, у нас ровные отношения! А я!.. хочу домой. К родителям.       И дрожащим голосом, в котором стояли слёзы, спросил: — Я дурак, да, дядя? Совсем глупый?.. Я хочу домой…       Проводив Пань-эра до спаленки, он дождался, пока расстроенный ребёнок не ляжет, и, наслав лёгкую дремоту, помог ему быстрее погрузиться в сон.       Полоса света из гостиной неровно плясала на полу, слышался тихий треск огня. Птица-посланница упорхнула на Байчжань: Ван Илян был уверен — И Чжили не спит.       И верно. Вскоре в двери Бамбуковой хижины раздался стук. — Он ушёл? — было первым вопросом хмурящейся и кутающейся в шаль поздней гостьи, на что Ван Илян был вынужден ответить: — Нет. Лёг в пристройке, да постой ты, — остановил он пожелавшую было уйти подругу. — Он уже спать должен.       И, заметив лёгкое недоверие в глазах, добавил: — Пришёл, на ногах не стоял. Уже должен сны видеть.       С этими словами Ван Илян отошёл с проёма, позволяя и даже требуя войти.       За И Чжили тянулся шлейф аромата глициний, что росли на Сяньшу, являясь символом чистой энергии инь, и её любимых масел для рук с мёдом да саше, что висели на белом поясе пурпурного жуцюня.       Пройдя мимо стоящего там траурного столика, куда в домах ставили погребальные таблички почивших предков, свечи и жертвоприношения, И Чжили привычно уважительно поклонилась — нет, не погребальным табличкам.       Обломку меча.       Окислившаяся до гнилостно-трупной зелени бронза острия Гункэ, вся изъеденная ржой, с зазубренным лезвием и затупившимся наконечником, изуродованная, искорёженная — словно осколок души Ван Иляна.       Говорят, мечи — олицетворение душ заклинателей, и Ван Илян мог с этим согласиться, пусть и никогда не признался бы в этом. Висящий в ножнах Гункэ был древним клинком, вселяющим трепет и благоговение. Бронзовый меч, коих уже больше тысячи лет не отливали, начищенный до блеска, с высеченными на лезвии письменами поэмы, но его изъеденное ржой острие было скрыто от всеобщих взоров, и доподлинно знали о нём единицы. Ван Илян уже давно хотел иссечь из своей души тот гниющий обломок, но был не способен.       «Бамбуковая хижина» было таким же символическим названием, как дом Дикой сливы и павильон Глициний, поместье Акации и Лотосовый флигель.       Имя жилищу лорда Цинцзин дали вовсе не в честь повсеместно растущих бамбуковых рощ. Согласно нравственным установлениям, тягчайший траур по отцу и матери обязывал скорбящего жить в бамбуковой хижине, и дому Ван Иляна — чьё имя в годы возвращения на хребет Цанцюншань за глаза коверкали и использовали омофон «скорбящий» — дали это название.       Словно впервые читая имена его родителей и троих старших братьев, что были высечены на бронзе, И Чжили тихо-тихо спросила: — Ты когда-нибудь хотел своих детей?       Ван Илян ответил вопросом на вопрос: — Думаешь, я был бы хорошим отцом? Мне думается, что и общество, и я предъявляли бы моему ребёнку завышенные требования, которым едва ли возможно соответствовать. — Но ведь Пань-эр… — Я никогда не относился к Ци Паню как к собственному ребёнку, — отчеканил Ван Илян и указал направление дальше по коридору. — Для меня Ци Пань всегда был вашим сыном и всего лишь моим воспитанником. Это совершенно иное отношение и иные требования. — И всё же, — не успокаивалась И Чжили, не сходя с места. — Разве предназначение человека в этом мире не продолжение рода по мужской линии и уход за погребальными табличками предков? — Я ухаживаю за табличками своих родителей вот уже двенадцать веков — мало в какой семье память чтят столь долго, — невесело ответил Ван Илян, видя озарённое пламенем из камина непривычно спокойное и холодное лицо И Чжили. — Что же касается меня… Моя душа не будет в обиде, если о её покое никто не позаботится.       И направился было в сторону веранды, чтобы их разговор не мешал чужому сну, когда дверь пристройки рывком отворилась и раздался переполошённый голос выскочившего в коридор Пань-эра: — Дядя, я вспомнил, что сказать забыл!       Внезапно увидев свою мать, он спешно умолк.       И тут же склонился в уважительном поклоне, чтобы исправить свою оплошность: — Приветствую матушку. Долгих вам лет здравия.       Ван Илян со стороны наблюдал, как спокойно смотрящая на старшего сына И Чжили в ответ на приветствие лишь кивнула, что едва ли было заметно не поднимающему склонённой головы Пань-эру, и словно обвинила его: — Отец сказал, ты хочешь прийти. — Если матушка позволит, — с почтением ответил Ци Пань и чуть приподнялся, продолжая смотреть снизу вверх, так что лишь глаза-вишни робко поблёскивали за растрёпанной чёлкой.       Не понимающая или не желающая понимать причин, по которым брошенный ею сын по-прежнему желал бывать в родном доме, искал общения с младшей сестрой, пусть даже и через письма, боясь, как бы родители не запретили ему общаться с А-Ци, проявлял сыновнюю почтительность к родителям, хотя мог бы забыть и не вспоминать о них, ведь со становлением адептом Цинцзин Небом для него стал Ван Илян, И Чжили спросила: — Случилось чего, раз навестить решил? Или без повода? — Взгляните в окно, матушка, — тихо ответил побледневший Ци Пань, вновь устремив взгляд в пол, — и согласитесь со своим недостойным сыном, что ныне светло, как днём. Луна самая яркая в году на празднике Середины Осени, и тоска по дому достигает своего пика.       И Чжили кивнула.       Не взглянув в окно, где правда взошла прекрасная полная луна, бывшая символом гармонии и счастья в полном кругу семьи, ради любования которой дети и родители ежегодно собирались за праздничным столом, она произнесла: — Тогда, конечно. Приходи, как освободишься. Завтра, да? Или потом? Как соберёшься в общем. Оставь ему нужный вечер свободным, хорошо? — попросила она уже Ван Иляна, который ожидаемо кивнул. — Безусловно. Иди спать, Пань-эр, тебе стоит отдохнуть, — спокойно распорядился он, а когда увидел, что воспитанник не шелохнулся, словно желал что-то добавить, уже жёстче распорядился: — Покинь нас.       За низко склонённой головой лица его было совсем не разглядеть. — Подчиняюсь воле лорда, — не дрогнувшим голосом почтительно ответил старейшина пика и, более ничего не добавив, вернулся к себе в комнату, бесшумно притворив дверь.