Знакомый утихающий мотив

Ему казалось, что хрупкие клочья редкого снега выкрасились черной, едкой смолой. Их следы тоже были темны, и пропалывающие земли лезвия варварских оружий опасно приближались, будто змеями подползая к их домам, скоту, святыне, оплодотворяя почву своего пути. Айт сощурился и вдохнул запах черной весны, и колючее дуновение обхватило основание шеи, как если бы то совершили дикие язычники, желающие их горькие души и драгоценные металлы. Они лишили его матери, проносили её голову по глазам всего селения: по каждой улице, меж всякой щели всех домов, оставив под створами дверей в божественную обитель. Гогот и брань не покидали разносчиков мух и синего горя с дальних берегов. Айт ненавидел их, воплотив в том нетленный материнский дух, и не ведал страха, наблюдая прихода паутины их кораблей и в весну, и в лето. Скаля зубы в ответ их изрисованному углем и кровью сумасбродному буйству, природному ощущению истинной правоты губящих деяний, он продолжал терпеть, и чаша та, поколоченная, наполнялась до краев. А сердце не выдерживало резей тех испытаний, что были посланы Богом то ли в обретении стойкости, то ли в наказание за порок, и клинок сжимал он с силой, и пронзительный вой серо-голубых очей длинным переливом отразился на том лезвии. Не было сомнений в том, что его рвение встретят глумливыми смешками, будто бы он был не более, чем холщовым мешком с разлитым перегноем. Но один из язычников был смел, чтобы приняться изучать его: вылизывать остекленевшей лазурью, цепляться за каждое прерванное движение, всякое течение волос по защемившейся шее, пробовать бьющий кровавый поток под взбухшими венами - лазоревыми цветами, укрытыми росой. Жгучий всплеск объял всякую жилу, и Айт, столь гордый и неустрашимый, жаждущий отмщения за все варварские деяния, от коих лила слезы его земля, и отсеченная от тела голова матери, и все прочие заходились в тоскливом рыдании, кто был млад и стар. Потому Айт, сжав меч, бросился к нему - язычнику бесстрастному, однако изучающему естественное рождение его гнева, став тем, кто не разделил пренебрежительного смеха со своими собратьями. Варвар принял вызов, и темная россыпь на его лице вспыхнула белым снегом, падающим с неба. Он ответил его воинствующему зову, и Айт поразился, сколь быстрым, сколь свирепым был язычник, что казался душой многим юной, чем он сам. Их сражение было кротким, но его пестроту мог узреть всякий слепец, взявший их в волнительное кольцо; долг схлестнулся с бесчестием и бесконечным желанием насыщения, непрерывного пития из неиссякаемого источника. Айт ощущал тот бой почти мгновенным хотя бы от того, что массивный топор, чью силу сдерживал в своих ладонях безмолвный язычник, глушил своим резким звоном, словно терзая железные вороты, и мог проломить не только шею с единого удара, но и чужой клинок, и щит, окропленный святой водой. Пусть так, однако Айту невдомек было отступить, чтобы постыдно лишиться головы, и цеплялся за жизнь не только свою, но и каждого, кто был ему семьей, другом, случайным прохожим да земляком в пределах соседнего дома, как ножевые зубья плуга впивались под слои земли. Язычник будто бы прочитывал его, подобно священным письменам, будто бы тот пребывал в губительном плену их схватки и, вместе с тем, бился так, словно игрища со стаей псов были куда увлекательнее, чем столкновение с злостным, но уверенным рвением Айта. Лишь погодя Айт осознал, что язычник того и добивался, нуждаясь в том пристальном внимании. Это было схоже с неистовым плясом, где не было и подобия созвучия и порядка, никакого контроля ни себя, ни порывов, испущенных ненавистным духом дикого севера. Его заманили, вынудили поддаться вперед, увериться, оступиться лишь для того, чтобы, избежав лезвия двустороннего топора, пасть ниц, полным унижения и дум о последнем совершающемся вдохе запаха родной земли, увеянной сожженным горем. Айту не скорбно умирать за неё, но скорый лик Бога, пред которым он станет склонен, отчего-то страшит сильнее, чем довольные оскалы грязных язычников. Они воют, вторят своему торжеству, превознося возвышающегося над ним свободного мужа - Айт мыслит, что он был вождем той угольно-пятнистой своры, что высадилась на их берегах, не знающая ни пощады, ни меры своему хищничеству. Чужие глаза были темнее его собственных, но выразительнее и, казалось, глубже безграничных ледников, которыми однажды пугала суровая мать свое непокорное дитя. Очи языческие были подведены разводами углей и смешением линий в те узоры, истинного значения которым Айт не ведал, и не желал постигать. В том были дикость и уродоство, кричащая болезненность, искривление тропы, что вела к единому Богу - Айт не зрел ничего притягивающего и прекрасного в том животном обычае. К нему склонились быстро - в миг, когда Айт моргнул лишь раз, и горячее дыхание победителя и вершителя его судьбы укусило его за лицо. Он наблюдал неотрывно, и подчас казалось, что варвар вовсе не был жив - кожа, натянутая на подвижную куклу, где нет и капли любопытства и страсти к выплетающейся судьбе, и к торжеству над его жизнью, хозяином коей он обратился в том хаотичном бреду. Пусть его не держали, не придавили к земле, но Айт сжал зубы и взглядом, полным отвращения, дал ему, безмолвному, серебряную чистоту своих несдерживаемых чувств. – Как убьешь меня, на замену придут другие, - голова варвара вдруг склонилась на бок едва заметно, и на том Айт увидел, что его слову внемлют, – более сильные, более свирепые, более отчаянные. С ними будет наш Бог, и он изничтожит вашего. Так чего ты медлишь, грязный язычник? Его молва не оказалась интересна, но в пожирающих его глазах вспыхнул прилив гнева, чтобы в миг рассеяться пеленой безразличия, и никто не был устрашен его последними угрозами. Айт откровенно лгал и слыл он дурным лжецом: обилие воинов вершило защиту короля, но не ограды селений, где жил он сам - в грязи и обрушившейся древесине, под сводами темно-синего неба и церкви, оголодавшей по лунному покаянию. Айт не смыкал глаз, когда лезвие топора занесли над головой. Но голос девичий приказал. То наречие было ему незнакомо - язык северных варваров на слух был ему противнее, чем рвота опьяненных пастухов. – Stå. И вдруг лезвие, затмевающее на небе редкий проблеск солнца, опустилось, и лучи горячего колеса ослепили его, заставив прищуриться. Айт вдохнул и медленно выдохнул, будто не веруя, что по-прежнему остается живым, способным дышать, где никто не брал его за шею, норовя переломать. Еще медленнее он сел на покосившуюся траву и бегло оглядел смыкающее кольцо, чтобы найти ту, кто отпустила наказ, позволив ему жить немногим дольше, чем было отведено. Дева не занимала его бессмысленным ожиданием, и варвары расступились перед ней - столь не великой ростом, что та могла сойти за потерянную монахиню, но ход её был столь твердый и властвующий, словно под ногами её хрустели вырванные верными псами позвонки, и меж ними пробивались ветви горькой полыни, что срывала она дланями своими. Айт обратил взор на то, как черны были её волосы, еще чернее угля и вороньих крыл, походящие на окрас хвостов таинства бесов, заплетенные в диковинные косы, и в сплетениях тех звенели украшения-кольца да причудливые заколки, ухватывающие непослушные локоны. Верный муж, сразивший его в схватке гнусной и стремительной как ветер, гонящий горящие угли, только отступил безмолвно, не выражая ни единого жеста: никакого прошения в глазах, ни единого вопроса, ни покачивания головой, и возгласа несогласия не было брошено к её ногам. Айт не обратил внимание на то, что веселящийся гогот стих совсем, и остались слышны только следы, отмеченные на земле рыхлой. Голос её тогда казался подобием наваждения, воем гончей, призванной из самой преисподней, и был он мороком одержимостью жизни. Айт готов был подняться перед девой, но стал остановлен лезвием её меча, одного из двух клинков, вольных кромсать неугодных в крупные куски мяса - безвольные, нелепые, беззащитные, подобно неразумным дитя. Лезвие было наточеным и чистым настолько, что сверкало даже во тьме, как моря, обласканные дыханием солнечного колеса. Клык острия распорол лён без приложенного усилия и волей случая уткнулся в крест на груди, сросшийся с вспотевшей кожей. Айт взглянул на нее затравленным зверем, и лик её был выкрашен углем и пеплом, не раз был смыт клубнями переливающегося самоцветами снега, и безобразно выделяя малахит, упокоенный в её глазах. Умершие травы насмехались над ним, выглядывая будто из зеркала девичьих очей. – Где же ныне твой бог? - глас не был наваждением - он оказался звоном по павшим и в славе, и в распутстве блаженного духа. Айт оставил её в безмолвии, и не дышало даже зверье. Однако она не была так же терпелива, как и тот варвар, верный ей бешеным псом, и лезвие поцеловало его, надавив сильнее, и стала в том месте новая рана, а из раны - багровая горячая кровь, пятнающая светлый лён да некогда чистое лезвие. Угроза была громче всякого болезненного возгласа. Конечно, она не была ему ровней. Он был сильнее, не уступая самым свирепым, и самолюбие захлестнуло грудь, кровь вдруг забурлила, и Айт воспротивился, пытаясь сбить язычницу с ног. Он никогда не смел бы коснуться девы кулаком, полным бессмысленной жестокости, но она стояла среди варваров, грызущих его дом, опустошая его год за годом, не щадя ни матерей, ни сынов, ни служителей Бога. Для него она была не больше, чем червем-паразитом, коего следовало раздавить, выбросив останки в лютую метель. Стыд захлестнул его. Неведомая сила удушила его, колени срослись с ожидающей новых погребений землей. Дева совершила надрез на сгибе локтя будто настигая веселие, и потому Айт заглушил болезненный вой, а хитрость её боевого танца оказалась вернее, чем его забитые мышцы. Но неудовольство накрыло её брови и веки, губы искорежились тонким течением сверкающих кровью рек, и укоризна ущипнула его щеки. – Нет, нет, непокоренный муж, - тихое, словно копошение трав и цветов в холодном зареве, – твое место на земле, подле моих ног. Лезвие вдруг ласково ухватило свисающий с шеи деревянный крест с обезображенной фигурой под шелест чужих смешков. Айт замер, забыв о боли, но не прощая унижения и пепельного гнета северных варваров, и благая злоба устремилась на девичье лицо. Её очи стались урожаем спелых яблок, брошенных в темно-зеленые травы, где косточки были вырезаны ножом с малахитовой рукоятью. Они были мягкие, словно пушистый мох после долгой дороги в родной дом, где стоило выказать прощание ласковому, смеющемуся солнцу. – Во мне нет терпения к твоему безрассудному безмолвию, - как тверды были каменные слова, поднятые из-под толщи морских вод. – Его дух здесь, - Айт выцедил, будто воротил носом над стухшим вороньим мясом. Дева стала задумчива, и зеленый свет в глазах чуть померк, словно то ей наскучило, не оправдало чарующего предвидения. Айт завошкался и бросил взгляд в небо - вновь был снег, белый, светлый и неомраченный, будто его Бог молвил в ответе его беззвучным молитвам, придавая сил и дух обращал несокрушимой скалой. Айт поднял уголки губ незаметно, и боль отступила в единстве, и разум стал ясен, словно письмена золотых изречений стали ему понятны, к их таинству он будто мог прикоснуться, увлекаясь до заколоченной крыши гроба. Но никто не говорил с ним взаправду, кроме нее. Воительница вдруг обратилась к своим варварам, ведя молву на своем наречии, и Айт не мог уяснить той сути ни по тембру, ни по выражению тона - он был не злобен, не весел, не яростен, не раздражителен, не доволен. Серый, осушенный, будто бы из ночи в ночь бессмысленно лепетала она слово в слово, заучивая безразличную молитву - то, как обращаются язычники к своим божествам. – Давай найдем его, - она предложила бездвижному забаву, будто бы они игрались детьми в огромном поле, где не было ни дыма, ни войн, – твоего бога здесь, среди нас. Язычники рассеялись под его взором, словно мелкие песчинки, принесенные с опустошенного берега. Айт не мог проследить за каждым из них - клинок по-прежнему был прижал к его груди, словно ожидая поцелуя. Остаткам она стремительным, но мягким, почти расслабленным движением велела пойти гостями в их дома, обращаясь в страх, что впитывали они. – Как твое имя? - Айт не ожидал того вопроса, что последует из её уст, покуда они остались почти в одиночестве. Наблюдателями им были разве что умоляющие вопли его соседей. – Айт, - он не стал ни лгать, ни выказывать сопротивление, покуда искал свободы и справедливого боя, и желая постигнуть её собственное. Она облизнулась почти по-звериному, и влага от слюны блестела на розоватой коже губ. Айт глядел на то едва ли не зачарованно, не обращая внимание на угли вокруг глаз, что затмевали их - глубокие и ныне внимающие, поглощающие пожары в малахите своей листвы да спящих на склонах полей. – Нечто знакомое, - молвила она, вдруг опускаясь пред ним на колени, – как песня, кою смела я забыть в своем завытье. Она начиналась схоже звукам твоего имени. Айту нечего было отвечать на переплетение дикого варварского лепета. Он глядел на деву бездушно - так, как только был способен, искажая ненависть. – Тебе ведомо, кем вы являетесь, Айт? - вопросила она, оберегая тайну своего порочного имени, искусывая его тело и дух. – Псами, готовыми служить и умирать, угождать моему господину. Ублажать моего славного бога и черный дух, что созревает во мне. Ты ничем не отличаешься от других псов, Айт, и пусть красив твой лик, но ты станешь издыхаться от непрерывного лая. – И кем ты являешься, чтобы сметь выносить это решение? - Айт едва ли сдерживал вой брани, отдаленно схожий с неистовым собачьим лаем. Металлы в её волосах зазвенели пузырями от льющейся крови; и Айту было невдомек, молвила ли дева безумным довольством или искореженным пренебрежением. – Тенью драконьего выродка. Черно-алого как активный вулкан, спрятавшийся среди трехпиковых стенающих гор, вершины коих прорвут равнины вашего бога. Айт, не сдержавшись гнусности её речей, сорвался, и острие меча пробило кожу, пробралось сквозь слои яркого, влажного мяса и уперлось в кость, оставив царапанный след. – Безмозглый ты осёл, - она шикнула, явно слишком раздраженная его порывом дорваться до девичьей шеи и переломить ту в два хруста, – тебе ведомо, что ты беспомощен в нашей забаве. А следом послышалось щебетание курицы и блеяние овцы, и тогда раздражение варвара растаяло, как выпавший осенью ранний снег. Стрелы малахитовых глаз и сени пестрых густых лесов устремились высоко над Айтом. Дева точно воскликнула кому-то, не обращаясь к имени. – Her er du nå, - оскал хищника треснул на её губах, и язык прошелся по горьким трещинам, – тогда нам следует узнать, есть ли дух их покровителя в этой птице. Hack. И окровавленное лезвие коснулось его щеки, отводя голову в сторону куриного лепета. Птицу зарубили без всякого колебания, отточено, привычно, холодно, но без вопиющей жажды пустить крови. Тот варвар, что одолел его в схватке, поднял тело, что не успело ступить и шага, и глядел на него, ни разу не сомкнув очей. Ладони его окрасились в сияние багровых кораллов и медово-рыжих досок. Айт глядел на то с завороженным отвращением, совсем не чувствуя, как лезвие перестало холодить кожу - жжение от открытой раны было многим сильнее того металлического хлада. Айт глядел на то, как медленно ей передали тушу, покрытую кровавыми перьями, маленькие частички которых отрывались от тельца, и пот стек по спине, по вискам и щекам, когда она разорвала ту мертвую оболочку, не напрягая ни выражение лика, ни силу своих длинных рук. То в одну сторону, то в другую, но слышался треск, будто рвалась плотная ткань, присыпанная костной пылью, да сопровождалась вырыванием ногтей ли, когтей ли, крыльев ли. Дева выпила все нутро, словно была изголодавшимся зверем, потроша добычу в лесной чаще. Она поглощала, сливалась в одно единое, будь то сырым или вареным, густым или сцеженным, но все стекало по её глотке, и зубы лишь изредка перемалывали добычу, будто то было не больше, чем родниковой водой, в коей был отражен осознанный звериный - драконий - взгляд. Айт был столь ошеломлен той дикостью, что не мог двинуться от восторга омерзения. С колен он не поднялся, оставаясь покорно на земи, как если бы распластался пред драконьим хвостом. – Как жаль, - о, она вовсе не испытывала ощущения липкой досады - только терпкой крови, – его там нет. Быть может, я найду его в ней? Глаза сверкнули расколотыми лучами изумрудов редких, крупных, хрупких. Сердце Айта рухнуло вниз, покуда ей преподнесли отсеченную голову - в сей раз человеческую, его родича, где увековечено было исступление, где глаза закатились, округляя бельмо с вздутыми алыми волокнами. От чистого гнева щеки Айта стали пунцовыми, от змеиного яда вины глаза наполнились кристальной слезой. – Грязная ты тварь! Нечто неощутимое заставило его лежать, удерживало остатки его сил. Нечто незримое, ставшее нестерпимым давлением, готовым раздавить его в кашу из плоти, приправленной кровью и древней зеленью тех самых глаз, что мечтал он сдавить в ладонях и вырвать с каждым нитеобразным окончанием. – Я привыкла следить за собой, - она яро хохотнула, забавляясь его гневом, и взаправду видела в том не больше, чем их совместное торжество, – в отличие от собак. Айта чудом не стошнило, когда она провела языком, длинным и влажным, по неровной отсеченной полосе почти у основания шеи. Он видел, как бугрились там жилы, кости и вязь внутренностей, вскипая от её мокрого касания, будто бы она пробовала отрубленную голову на вкус. Пусть деве было достаточно одного мягкого задевания внутреннего сала языком, но она провела им по всему и кругу, и центру с остатками кости, словно намеревалась вылизать ошметки в своих порочных, первобытных ласках - то, чем не промышляют даже самые страшные разумные звери. Отвратительно хлюпнула и чавкнула, чтобы раздосадованно отметить о том. – И здесь не следа. – Он не явится таким, как ты, - глас Айта непривычно дрожал, и дева усмехнулась, и лик её от крови был жутко искажен, – Он чист и светел, коснувшийся наших сердец и тех умов, кто верует. А ты - смрадная язычница, уверилась, что вольна творить хаос вместе со своими уродливыми червями. Вы, нелюди, будете прокляты не только мной и землей, по коей я рожден ступать, но и всем срединным миром. Помяни мое слово. Безымянная, выкрашенная кровью и собачьими костьми, долго сохраняла безмолвие, высматривая осколки от места, куда пришли её корабли. Она взглянула на него лишь раз, прежде чем поднять взор к божественным вратам. – Это оплот твоего бога? - вопросила она, кивая в сторону церкви, где всякий люд мог найти приют и в горе, и в смерть, и в скорбный плач. – Да. Она вздохнула глубоко, тяжело, бесчувственно, и тогда приказ слетел с её губ так же, как и знакомый, но стихший мотив одной песни. – Brenn det. Ей повиновались будто бы довольные коты, устремившиеся к источнику свежего молока. Они жгли не только божий дом, но и каждое жилище тех, кого он некогда знал, кому был другом, кому братом, кому советником и мужем. Крик Айта сгорел вместе с ними, и Бог был ему наблюдателем, и печальным судией. – Til ære For Kong Semargl! - доносилось со всех сторон той бессмысленной жестокости и бурного потока насилия. Они резали, оскверняли все, до чего могли коснуться, и выносили богатства, хранимые церковью. Дева не стала присоединяться к их торжествующим возгласам, пустым почерневшим взглядом одаривая огненный дар. И вдруг присела перед ним снова - поверженным и разбитым, и кровь блестела на поверхности вод его очей. – Если не я, так кто другой совершил бы это. Ваша земля угодна многим и войны угодны не меньшим. Боги не решают свои притязания миром, Айт. – Твои слова не имеют для меня веса, - он плюнул ей в лицо, умышленно промахиваясь совсем рядом с ним. Часть слюны оказалась в переплетенных волосах. – Будут, - она усмехнулась, не вытирая ни крови с заляпанного рта, ни густой слюны, задержавшейся на волосах, – я возьму тебя, как своего трэлла. Пересечешь со мной море и станешь служить мне силой, телом, духом и собачьими песнями. – Если в тебе есть хоть капля чести - убей меня, - Айт сморщился, прикрыв тем ужас своей участи. – Зачем? - она изумилась искренне, в первый раз округлив невольно свои глаза, будто бы услыхав настоящую глупость. – Ты красив. Я храню то, что красиво, - она молвила без малой капли лжи, вглядываясь в открытые поры его кожи, отмеченные кровью и грязью. – Адское ты создание, колдунья во плоти, - Айт сомкнул челюсть прямо перед её носом, словно норовя отгрызть его, прожевать, как гончие летающих белок и мышей. Она не дала ему ответа на эти громкие речи, и только шум встречного ветра дал ему эхо ответной молвы, где стал заложен вопль сгоревших голосов и рухнувших в пучины слезных озёр, обращенные в камень. Вдруг мелькнул маленький крест, что служил Айту светом в бескрайней ночи и запахом ладана в пламенном зареве отгоревших хищных звезд. – Мне не суждено быть колдуньей, - и тогда дева подхватила дланью то единственное чистое и неомраченное, что осталось среди варварского пепелища и горящих столпов веры и гниющей плоти, – только Ирэн, тенью его черных крыл. Он вдруг узрел их, танцующих под сводами вечных звезд в подземных королевствах, полных ржавых мечей-оков. Он вдруг вспомнил, как они встретились на берегу бессчетных слёз, как камень заговора пронзил его сердце, как в глазах стали подвешены остатки божественного присутствия, и как воды увлекли их в сгущающуюся темноту. Выпустив маленький крест, дева очертила его скулы и брови, аккуратно обходя стороной линию сжатых губ, будто бы уберегая до следующей весны. А затем вновь схватила, оглядела и сжала с силой такой, что дерево могло треснуть, будто бы видела тоже, что и он сам. И сказала ему тихо, и глас Ирэн мог рассеяться среди воплей. – Нам вольно завывать тот стихший мотив под отблесками лучей коварной луны и плясать на поверхности зеркальных вод. Видишь ли ты массивные камни и сияние чешуи под ними? Айт видит в сей миг те глаза, что стали отгоревшей песенью посреди рассеянных соленых слез. Ирэн не помнит, как смыкались те глаза, где умерли все боги. Она зрит лишь эти, что вглядываются в нутро её с искрящейся ненавистью. И тогда Айт прикрывает на миг глаза только для того, чтобы молвить родной земле прощальные речи в стремительный треск и ощущая на шее зуд. Крест падает, когда рвутся тонкие путы.